# Год маркетолога

Игорь Симонов

ИГОРЬ СИМОНОВ

ГОД МАРКЕТОЛОГА


Глава 1

As we all know it’s not an easy journey. As we all know it will never be an easy journey for all of us. But here we say: we will make this journey. For our shareholders, for our employees, for all people all over the world who every single day need our services. We will make this journey from being good to being great. Because good enough is not enough for us. Thank you all for the great job you have done in 2007. You are the best.

Мужчина на сцене поднял руки, приветствуя собравшихся, и те ответили ему восторженным ревом. Триста человек – мужчин и женщин, пожилых и молодых, белых и черных, а также всех оттенков между белым и черным – встали в едином порыве, заглушая овацией бравурную музыку. С огромных экранов нам предстал давно уже вызывающий аллергию главный рекламный ролик компании с его главным рекламным слоганом. Толпа, ведомая чужой волей, по шажку стала приближаться к сцене. Я поискал глазами Андрея, он то ли почувствовал, то ли думал о том же – повернулся в мою сторону, скорчил еле заметную гримасу и подмигнул. Или мне это показалось. Хлопал он точно не меньше остальных. Может, и не полный восторг был на лице, но это всегда объяснялось просто: русские – люди мрачные и чтобы вовсю заулыбаться, им надо сначала выпить. По крайней мере такое объяснение вполне устраивало наших американских коллег.

Нас было четверо из России: Андрей, швед – финансовый директор, Маша – директор по продажам и я. В прошлом году было трое. Увеличение числа участников ежегодного совещания топ-менеджмента Корпорации было признанием наших заслуг и, конечно, делом рук Андрея, который буквально пробил для нас это четвертое место. Как и обещал. Хотя я его не просил. Но очень хотел. И он это знал. «Главное, чтоб потом не было разочарования», – сказал он мне перед отъездом, – а то из хорошего дела получится плохой результат. Как оно, впрочем, чаще всего и бывает».

Почему я должен разочароваться?

Потому что в глубине души хочешь приобщиться к этим людям, надеешься получить от них новые знания, новую энергию …

И?

И ничего этого не будет. Увидишь сборище корпоративных клоунов, таких американских начальников отделов российского министерства.

Ты так говоришь, потому что тебе это все уже приелось.

И это тоже правда, – согласился тогда Андрей.

И вот спустя два месяца, выходя из переполненного зала с еще неостывшими эмоциями и продолжающей греметь музыкой, он слегка обнял меня за плечи: «Ну что, мотивация теперь на уровне? Вполне может заменить эрекцию?».

Не знаю, как насчет заменить, а подавить может точно. Ты был как всегда прав.

Ну, уж как всегда, – он улыбнулся весело, – Льстите, молодой человек?

Ты же знаешь, что нет …

Знаю, знаю… Hi, Tom, how are you? This is our marketing director from Russia, Konstantin.

Nice to meet you, Konstantin, – сказал пожилой толстый Том, которого давно уже в пору было называть по имени отчеству.

Your guys are always among the best, Jim mentioned your achievement again this morning at Wall-Street speech.

И Том стал рассказывать о том, что мы давно уже знали. Джим был президентом компании. Утром был опубликован отчет за прошлый год и, отвечая на вопросы аналитиков с Wall-Street, Джим в очередной раз упомянул успехи компании в России.

Hi, Andrey, how are you today, hi, Glen, Hi, Anna, Mike, let me introduce …

Как дети в школе тянутся к самому сильному мальчику и хотят с ним дружить, так американцы тянутся к успеху. Попробуй один раз ответить американцу на этот дурацкий вопрос «Как дела? » - «Плохо», и ты увидишь, что станет с его лицом.

И что с ним станет? – Мы спустились на первый этаж и вышли на улицу, чтобы вдохнуть свежего морозного воздуха.

С ним случится сбой в программе. Программа настроена на ответы типа «отлично», «прекрасно», «все в порядке». Ты отвечаешь «Плохо» и тут же сбой – робот не знает, что делать. Извини, я не должен тебе это говорить. Наслаждайся красотами Вашингтона, а лучше пойди, познакомься с кем-нибудь. Ты же за этим сюда приехал.

А ты?

Сколько у нас до следующей дрочки?

Пятнадцать минут.

Отлично, похожу, позвоню кому-нибудь. Сейчас в Москве полночь?

Да.

Тогда позвоню кому-нибудь, кому можно позвонить в полночь, – И он пошел, прикладывая к уху телефон, а я вернулся в гостиницу, мимо нескольких курящих у входа латиноамериканцев. Они уже здорово замерзли и вообще выглядели прокаженными в этом царстве дешевой чистоты и псевдо-здорового образа жизни.

Я поймал себя на мысли, что так мог сказать или подумать Андрей, и немножко рассердился на себя за это. Он был старше меня на двенадцать лет и в обычной жизни вполне мог бы быть моим старшим братом. Наверное, я хотел бы иметь такого старшего брата. Наверное, каждый хотел бы иметь такого старшего брата. Андрей и вел себя по отношению ко мне как старший брат. Это не значит, что я был его любимчиком, наоборот, такие люди, как Андрей, требовательнее к своим, чем к чужим. Кстати, мы никогда не говорили об этом, просто я так чувствовал. Наверное, можно сказать так: он выбрал меня среди других и отдавал мне больше, чем другим. Но по каким-то своим правилам. Как сказала однажды моя очень умная жена: «У сложных людей всегда бывают сложные отношения». Это точно про Андрея. Он – сложный человек. Иногда я его совсем не понимаю; иногда он делает вещи, которые кажутся мне безумными, и в результате оказывается прав; иногда не видит самых простых решений. У него есть почти навязчивые идеи, которые, впрочем, совсем не мешают ему наслаждаться жизнью. Например, неминуемый крах американской экономики в первой половине двадцать первого века. У него патологическая нелюбовь к американцам и всему американскому, но это опять-таки не мешает ему больше десяти лет работать в американской компании. И не просто работать, но и последние пять лет быть самым успешным региональным директором. Они его боятся, обожают, завидуют. В зависимости от степени удаления или приближения и от степени зависимости от наших результатов. Он их презирает. Почти всех без исключения. Исключения можно пересчитать по пальцам, и все они окажутся или французами, или ирландцами, или бразильцами. Он говорит им то, что думает, конечно, почти всегда в корректной форме, и это заявления типа «У компании давно уже нет не только долгосрочной, но и среднесрочной стратегии. То, что вы называете стратегией – просто план на следующий год, который, кстати, практически никогда не выполняется. Мы живем от квартала до квартала, и в начале каждого не знаем, что будет в конце. Это не потому, что продавцы плохо продают, а потому, что у нас нет стратегии». Это не миф. Я сам присутствовал при подобном заявлении, и сделано оно было не в гостиничном баре после затянувшегося ужина, а во время визита в Россию президента компании. Конкретно – осенью прошлого года. Я думаю, все, кто сидел в нашей большой переговорной, просто вжались в кресла. А Андрей стоял у экрана, поигрывая лазерной указкой, и смотрел президенту прямо в глаза. Да, забыл сказать, это новый президент компании у нас афроамериканец, короче, черный. В этом смысле, как, впрочем, и в других вопросах политкорректности, наша компания всегда в первой десятке (по американским же исследованиям). Так вот, они смотрели друг на друга, не отводя глаз, – Андрей, чуть бледнее обычного, он же не супермен все-таки, чтобы просто так взять и сказануть, и президент, чуть было не сказал, чернее обычного. Пауза затянулась, и тогда Андрей сказал: «Если нет комментариев, то перейдем к следующему слайду». Но президент прервал его: «Я хотел бы предложить перерыв». И встал. И все встали и вышли в соседнюю комнату, где их ждали чай, кофе и всякие печенья.

Зачем ты это сделал? – спросил я Андрея.

Что? – У него был усталый взгляд игрока, который начинает терять концентрацию.

Зачем ты это сказал? Не понимаешь, что сейчас будет?

Нет, не понимаю, – ответил он. – И ты не понимаешь, и никто не понимает. Скоро узнаем, – и вышел, чтобы присоединиться к остальной компании.

Ждать пришлось недолго. И он был прав, когда сказал, что никто не знает, чем закончится его выходка. Наш черный президент лишний раз продемонстрировал качества, благодаря которым он стал тем, кем стал. Все уселись за стол, и в напряженной тишине он сказал, обращаясь одновременно и к Андрею, и ко всем остальным: «Что же, я получил еще одно доказательство, что все мы – высшее руководство компании – должны как можно больше времени проводить в наших операционных подразделениях. Потому что только от наших коллег на местах и от наших заказчиков мы можем узнать настоящую правду». – Он знал, что говорил, поймал верную тональность, и каждое следующее слово звучало весомее предыдущего: «Конечно, у нас есть стратегия, – это обращаясь и к Андрею, – и это стратегия победы. Но если здесь, в центре Москвы, руководитель одной из самых успешных наших компаний считает, что ее у нас нет, это может означать лишь одно, – а это уже к сопровождающим, – это означает, что мы не смогли правильно донести нашу стратегию до операционных подразделений, то есть до тех, кому воплощать ее в жизнь. И это означает, что у нас есть реальная проблема, на которую нам указал Андрей».

Он говорил что-то еще, и другие тоже говорили. По окончании все хлопали Андрея по плечу: «Это было великолепно, да, настоящий урок для всех нас, на высоте, как всегда …». Потом поехали ужинать в отдельном кабинете в пафосном «Турандот», и там опять все про то же какой Андрей «great guy». Ну и мы, конечно «great guys» и вся «Russian team» тоже «great». Андрей сидел напротив президента, и мне хорошо были видны выражения их лиц. На лице Андрея читалась с трудом скрываемая усталость. Он победил в очередном раунде бесконечной и, как он сам потом говорил, «бессмысленной» схватки, набрал очередные очки, с которыми не знал, что делать, но которые помогали и ему, и всем нам сохранить иммунитет от выполнения совсем уже безумных распоряжений. На лице президента сияла белозубая улыбка, и мне, например, невозможно было понять, что в этот момент происходило под крышей башни из черного дерева.

Это просто одна из историй, можно еще десять или двадцать таких вспомнить, а есть наверняка такие, о которых я не знаю. И я его спрашивал:

Зачем ты это делаешь?

Что это?

Зачем ты все время их провоцируешь. Ведь часто у тебя нет ничего на руках, ты просто блефуешь, зачем? Ведь ты же не игрок по натуре?

И вот тут он смотрит на меня своими усталыми серыми глазами: «Ты знаешь, какой я по натуре? Ты уверен?»

Я стараюсь не смущаться: «Конечно, я не знаю, какой ты, но знаю, что ты не игрок. А здесь ты играешь, потому что нельзя знать, какая выпадет цифра, а цифра может выпасть такая, что мы многое потеряем. И ты в том числе».

Например, что?

Урежут маркетинговый бюджет, который у нас больше, чем других, будут присылать еще больше аудиторов, отнимать время на всякую чушь… Ты же сам все знаешь.

И он мне отвечает примерно вот что:

Я сто раз объяснял вам и тебе тоже, что никакие процессы не стоят на месте. Сложные процессы в многомерном мире. И в этом мире, в отличие от футбольного матча, нельзя сыграть вничью, поэтому никогда нельзя играть на ничью.

Это теория.

Нет, – жестко перебивает он, – это самая настоящая практика. Если играешь на победу – есть шанс победить, если не играешь на победу, то и шанса нет. Если играешь на победу, нужно обострять позицию …

Всегда обострять?

Нет, не всегда. – Он улыбается. – Если знать другие методы, то можно и не обострять. Если, например, того же результата можно добиться, отсосав у своего босса, и ты к этому готов, то можно и не обострять. Я пока не готов.

Я все-таки расскажу еще одну историю, после которой его немалый авторитет поднялся еще на один уровень. Через месяц примерно после визита президента компании (и, по-видимому, по итогам этого визита) наши «большие белые братья», как Андрей их называл, решили, что бизнес в России уже достаточно вырос, чтобы доверять его одним русским. То есть когда-то, до меня еще, здесь было полно иностранцев, но после кризиса девяносто восьмого года стали они по одному исчезать, и к концу девяносто девятого никого уже не осталось. Тогда, кстати, Андрей и стал генеральным директором. Так вот, пока бизнес рос, никто особенно сюда не рвался, ну разве что на три дня, а когда вырос до размеров Германии (а вы так прикиньте, где Россия и где Германия по уровню ВВП), то решили, что нужно это богатство как следует контролировать. И это при том, что мы были уверены, что и сами контролируем хорошо, и все аудиты у нас были удовлетворительными. Наш финансовый директор был мужик неплохой, звезд с неба не хватал, но свое дело делал исправно. И вот они решили его заменить. Их право. Вопрос в том, кем и как заменить. А так, что предложили найти ему работу внутри нашего региона, а вместо него приедет швед. И Андрей сказал – нет. Они говорят: как нет, ты в своем уме? Он говорит, что в своем и ответ отрицательный. Почему? Потому что работы внутри региона адекватной нет и получается, что человек пойдет на понижение. Они говорят: твои проблемы, а он говорит: нет, ваши и вы даже не понимаете, до какой степени они могут стать проблемами. Это ты что такое имеешь в виду? А я имею в виду, например, статью в хорошей газете, в которой рассказывается, как американская компания обращается со своими русскими менеджерами. Очень сейчас в тему будет такая статья. Это ты нам угрожаешь, что ли? Это я вам описываю правду жизни, которую вы, как всегда, не хотите видеть.

Вот так примерно он изложил нам суть своих переговоров, когда дело дошло до края. И примерно тогда же им была произнесена знаменитая фраз «Because if you gonna treat us like shit then we will do the same. We will treat you like shit».

О, Господи, ты это сказал …

«И что ты собираешься делать дальше, – спросила его Маша, уже тогда директор по продажам, – Что ты можешь сделать с ними?».

«Я пойду до конца», – сказал Андрей.

И что это значит?

Это значит, что я напишу заявление об уходе, а потом дам интервью на тему «Почему я ушел из американской компании».

А ты понимаешь, что будет после? Это ты просто на конкурентов сыграешь.

А ты понимаешь, как мы будем работать дальше, если они поймут, что могут вот так жрать нас поодиночке? Учил я вас, учил, и ни хрена вы не поняли …

Я с тобой, – сказал я.

Ты … что со мной?

Можешь ссылаться на меня и говорить, что я тоже уйду.

И я, – сказал технический директор Паша, – Мне вон каждый месяц работу предлагают.

Хорошо, – сказала Маша. Мы все были примерно одного возраста, только Андрей старше. – Только ты обещаешь, что сделаешь все возможное, чтобы не довести до крайностей.

Обещаю, – сказал Андрей, улыбнулся. И мне показалось на мгновение, что у него в глазах блеснули слезы.

То есть у тебя есть план? – Маша, как всегда, дожимала до конца.

Есть.

Тогда с Богом.

Спасибо вам всем. С меня бутылка.

И в тот же день он позвонил главному HR’у компании и рассказал ему историю о дискриминации российских сотрудников. Про финансового директора, у которого больной отец на иждивении (что было полуправдой), о ценностях нашей компании, о том, как это может демотивировать остальных сотрудников, когда на рынке труда такая непростая ситуация. Никакого шантажа, никаких угроз. Просто грустная история о некоторых топ-менеджерах, которые не до конца понимают важность и значимость человеческого фактора. Но это, конечно, не относится к конкретному вице-президенту по HR’у. Вице-президент лучше других понимал важность человеческого фактора и вместе с Андреем недоумевал, как вообще такое отношение к людям возможно в нашей образцовой компании. Недоумевал – это мягко сказано. Короче, он обещал Андрею разобраться во всем в течение дня. И спросил, чего Андрей, собственно, хочет. Достойной работы для нашего финансового директора с соответствующим предложением в письменном виде и только после этого обсуждение условий приезда шведа.

После этого, собственно, рассказывать нечего. Все всё поняли, и ситуация разрешилась ко всеобщему удовольствию. Финансовый директор уехал работать в Англию на вполне приличную должность. Больного отца, правда, перевозить не стал. Но это так, шутка.

Может сложиться впечатление, что я рассказываю об Андрее как о каком-то своем кумире и примере для подражания. И да, и нет. Сейчас не суть важно. Это длинная история и, когда доберемся до конца, все станет понятно.

А в Вашингтоне в тот день нас ожидали гала-ужин и награждение. Ужин имел место быть в библиотеке Конгресса, и в качестве приглашенного спикера наш черный президент пригласил такого же черного конгрессмена.

Все эти корпоративные гала-мероприятия – отдельная тема. Кислое вино и чудовищная кухня. Я в еде не прихотлив, но Андрея от всего просто ломать начинало. Или он дурака валял, но скорее первое. Я с ним ужинал несколько раз и по работе и так просто – и знаю, что с едой у него – сложные отношения. Точнее, с плохой едой. Он ее просто не ел. И всегда повторял, что ему проще съесть бутерброд с колбасой и запить чаем, чем жевать вымоченные непонятно в чем листья в салате Цезарь и мирно соседствующие на одной тарелке кусок мяса и кусок рыбы. «Surf and turf», – тот еще шедевр, который американцы привнесли в кулинарное искусство.

Обычно после получаса, отведенного на приличия, Андрей вставал из-за стола, ссылаясь на боль в животе. Здесь ситуация была посложнее. Во-первых, привезли нас на автобусах и такси можно было заказать только у охраны, которая все и всех сверяла со списком. Это, конечно, не ФСО в Константиновском дворце, но тоже люди при исполнении. Во-вторых, конгрессмен. Он говорил про демократию, и говорил долго и увлеченно. Он успешно развивал тезис Буша о том, что, к сожалению не все страны в мире разделяют американские ценности. В-третьих, при входе на галерею, где стояли накрытые столы, мы вынимали из мешка листочки с номерами столов. В результате можно было оказаться по соседству с людьми, от которых не очень-то и уйдешь. И, наконец, во время ужина нас ожидало вручение наград по итогам прошлого года. И по всему выходило, что главную награду за лучшие финансовые результаты должны были получить мы. То есть вручали ее Андрею, а мы при этом присутствовали на импровизированной сцене. К слову сказать, Андрей получал эту награду третий или четвертый год подряд. Вручали ее последней, а до того награждали за разные другие заслуги, из которых моей любимой была «Лучшему менеджеру по работе с сексуальными меньшинствами». И ничего, вышел бодренький такой толстячок и под аплодисменты получил. Как он там по-особенному работал с голубыми и как это можно оценить – вот вопрос. Может, они опрос проводили среди голубых и те за него проголосовали? Если так, то интересно, конечно, чем именно он их порадовал. Я посмотрел, где Андрей, но не нашел: люди уже перемещались с бокалами от стола к столу, в награждении наступила пауза. Я пошел искать Андрея и сразу наткнулся на Машу. Она была слегка пьяна и очень привлекательна в своем одновременно строгом и сексуальном черном платье. «Где начальник?» – спросил я. Она покачала головой – не знаю, по-видимому, не это ее сейчас волновало. «Красивое платье», – сказал я ей. «Ага, – ответила Маша – Valentino, полторы евро с учетом tax retunda». Определенно, в этот момент наши мысли двигались в разных направлениях. «Пойду поищу», – сказал я. «Ага, – сказала она, – когда найдешь, поцелуй покрепче. Мне он не разрешает, а тебе разрешит. Только в губы прямо целуй, чтоб знал, как ты его любишь, ок?». Я ничего не ответил. У этих Машиных подколок и намеков была, конечно, своя история, связывавшая нас троих. Собственно, Маша пять лет назад меня с Андреем и познакомила, но сейчас я об этом не хочу.

Андрей стоял на лестнице с незнакомым индусом и делал вид, что внимательно его слушает. Он увидел меня и радостно махнул рукой – присоединяйся. Я присоединился. «С большой шишкой сейчас познакомлю, – сказал он мне по-русски, радостно улыбаясь, и, не меняя выражения лица, перешел на английский: Вице-президент по научным исследованиям и разработкам Раджив Ханна – наш директор по маркетингу Константин Дольчин. Раджив тут такие вещи рассказывает, такие у него идеи интересные, заебись просто, сейчас я тебя с ним оставлю, будешь эту ахинею слушать (последнее, естественно по-русски). Он тут спрашивает, поможет ли нам в бизнесе, если компания исследовательский центр в России откроет – инвестиции, рабочие места на шестьдесят человек… они все думают, что у нас, блядь, Сьерра-Леоне. So I leave you for a second, Konstantin is a right guy to answer all your questions, Radg, see you – и пошел вниз по лестнице, засунув руки в карманы. «Отличный лидер, – сказал мне Раджив, глядя ему вслед, – мы в штаб-квартире очень его ценим, как и всю вашу команду, конечно».

Часа через два, когда даже я стал изнемогать после мокрого яблочного пирога с шариком ванильного мороженого на десерт, последних пьяных тостов, я оказался в автобусе рядом с Андреем – трезвым, голодным и злым.

Ты когда домой? – спросил он.

Только в конце недели, мне еще в Нью-Йорк нужно на пару дней. Семинар там по маркетингу какой-то организуют.

Понял, – сказал он, думая о чем-то своем. – Вот где сейчас выпить, я, конечно, найду, а где поесть – точно нет. Придется в room-service дрянь какую-нибудь заказывать, и это в двенадцать ночи. Может, лучше вообще не есть?

Не ешь.

Ну да. Не ешь, не пей, не трахайся. Приезжаю сюда – прямо как пост соблюдаю. За год на половину поста точно набежало. Может, мне это где-нибудь зачтется?

Вряд ли. Душа твоя в этот момент не чиста. Помыслы дурные имеешь – не зачтется.

Ну ладно, ты мне вот что скажи, – и он положил руку мне на плечо. – Вот чего я реально не могу понять – почему эти долбаные америкосы считают, что они всегда правы? Кто их так воспитал, что они думают, что всегда правы? И это при том, что они почти всегда не правы, и чем дальше, тем больше.

Мне, конечно, было приятно, что Андрей заговорил на столь волнующую тему, и даже то, что обсуждаем мы ее не первый раз, и что ничего нового я ему не скажу, не изменило его желания поговорить. Поэтому он продолжил, не дожидаясь моего ответа, в котором, по-видимому, не очень нуждался:

Они наивны, блин, как дети. Мое самое главное объяснение – это то, что они никогда не выходят из подросткового возраста и все их страхи, желания и сомнения – это страхи и желания подростка. А вот сомнения с годами куда-то исчезают и причин тому … Единственная супердержава – это факт, самая большая в мире экономика – это тоже факт. Никогда не воевали на своей территории, никто на них не нападал, мощнейшая пропагандистская машина в лице Голливуда… Но это же все в прошлом… Ты-то хоть понимаешь, что это все в прошлом? Через десять лет, максимум через двадцать развалится на хер эта самая большая экономика и не будет никакой супердержавы… И южные штаты станут абсолютно испаноговорящими, и будет черный президент, и те белые, у кого есть деньги, начнут скупать недвижимость в Европе, а те, у кого нет денег, прятаться в фермерских штатах под охраной чернокожей полиции … – Он заводился все больше и больше.

Андрей, это просто твоя версия, причем, скажем так, совсем экстремальная версия. Пока еще ничего не в прошлом, а все почти как и было и пять, и десять лет назад. И даже если есть какие-то изменения, то они их видеть не могут – потому что они внутри, а когда ты внутри, то очень трудно что-то заметить. Заметить можно только снаружи.

Да? – он с интересом посмотрел на меня. – Как ни странно, про «внутри» мне в голову не приходило, и здесь я с тобой, пожалуй, соглашусь. То есть они не понимают, что происходит, потому что они внутри?

Да, но при этом каждый день говорят, какие они сильные и как спасают весь остальной мир. Нужно обладать хорошей иммунной системой, чтобы этой дрянью не заразиться …

Ну, видишь, какой ты умный. Все объяснил начальнику. Большое будущее тебя, парень, ожидает, длинная дорога, червовая дама, хотя червовая дама у тебя уже есть. – Он уже потерял интерес к разговору и начал валять дурака, но у меня тоже был свой вопрос, и я решил, что сейчас самое время его задать.

Андрей, я тебя не понимаю. Я не понимаю, почему тебя это так достает, и я понимаю, почему ты работаешь на них, если тебя все так достает? Думаю, у тебя нет недостатка в предложениях. Мы никогда не говорили на эту тему, но…

Я отвечу, – перебил он, – я отвечу на твой очень правильный вопрос. Я не хочу работать на людей, которых не уважаю, с которыми почти во всем не согласен, но … во-первых, они мне платят, а во-вторых, если ты заметил, они едят из моих рук, если переводить с английского дословно. Ну, за редким исключением. Теперь вопрос, найду ли я других людей, которые будут мне ближе и понятнее, будут платить столько же или больше – найду, но точно знаю, что придется потратить несколько лет на выстраивание доверительных отношений. Потому что все у нас хоть и жалуются на нехватку кадров, а на работу предпочитают брать проверенных и лояльных. Так что я остаюсь при своем неразрешенном противоречии и от того, наверное, злюсь на этих дураков еще больше, хотя, конечно же, злиться следует только на себя. Выпить хочешь? – неожиданно прервал он свой монолог, поскольку автобус наш с разноязычными громкоголосыми пассажирами подъезжал к гостинице.

Давай.

Давай-то, давай, но ведь вся эта шобла сейчас в бар рванет, там не посидишь, не поговоришь, … а у меня вообще-то к тебе тема есть.

Какие тогда предложения?

Ты предложения делай, ты же маркетинг …

Я у консьержа спрошу, где здесь бар ближайший, не в гостинице же сидеть.

Хорошее дело, давай, я там, может быть, и поем чего-нибудь. Ты скажи, чтобы поприличнее что-нибудь нашел, дай ему двадцатку. Есть наличные?

Есть, не надо, – остановил я движение его руки, потянувшейся за бумажником.– Слушай, наших позовем?

Нет, не надо, я же сказал, у меня к тебе разговор …

Машка обидится

Да, обидится. К сожалению, как ты знаешь, не в первый раз.

Глава 2

Я ждал этого разговора. Я ждал этого разговора весь последний год и пару раз пытался сам завести его, а один раз даже советовался со своей умной женой, которая сказала: «Вспомни Булгакова – никогда ничего не проси». И была права, хотя формально я и не собирался ничего просить. И вот той ночью, потому что в бар мы попали уже близко к полуночи, он сказал мне все сам. Мы пили бурбон, разговор был долгим и, по сути, продолжал предыдущий разговор в автобусе, поэтому пересказывать его полностью нет никакой необходимости. Андрей сказал, что с учетом всех плюсов и минусов принял решение уходить в конце года. Только все нужно сделать спокойно и хорошо подготовиться. Американцы захотят воспользоваться случаем и прислать своего человека, поэтому если я хочу сделать то, ради чего пришел в компанию, то есть стать следующим генеральным директором, нам придется сыграть очень непростую партию – с равными шансами на успех и неуспех. И он говорит мне это сейчас, почти за год, потому что доверяет и потому что я должен успеть выучить свою роль, которая до конца даже еще не написана. И если я готов пройти этот путь, то он хотел бы услышать мой ответ после возвращения из Штатов.

Я мог дать ответ прямо тогда, но сработала привычка, которую начал воспитывать еще отец, а потом продолжила жизнь, – не принимать никаких решений, не давать никаких обещаний и не объясняться никому в любви в час ночи после нескольких рюмок/стопок/бокалов. Потому что утром многое кажется другим в полном соответствии с известной русской пословицей. Как любит говорить Андрей, не важно, как с девушкой заснешь, важно, как с ней проснешься, и следующие двое суток, сначала в Вашингтоне, а потом в Нью-Йорке уже на другом совещании, я, конечно, проигрывал в голове варианты, но скорее из любви к анализу, чем на эмоциональном подъеме. Я ожидал этого предложения – Андрей сделал. Он объяснил, зачем ему это нужно. «Я тебя люблю, конечно, и все такое – самое время выпить, давай, за тебя, но главная причина все-таки не ты. Я столько лет потратил на то, чтобы создать и развить всю эту структуру, найти нужных людей, удержать нужных людей – и это при том, что мы платим не самые большие деньги на рынке, создать партнерскую сеть, выстроить отношения с крупнейшими заказчиками, поменять людей во всех этих украинских, казахских, румынских, болгарских офисах – мне физически плохо становится при одной мысли, что приедут какие-то уроды, даже пусть один урод, и через год все развалится. А оно развалится в первую очередь потому, что начнут уходить люди. У нас же нет ни одного серьезного конкурентного преимущества, кроме людей, которых мы воспитали. И тогда получается, что я десять лет жизни потратил неизвестно на что? Не хочу. Хочу, чтобы мы и дальше оставались лучшими продавцами своего говна. Ты понимаешь, о чем я?»

Господи, ну чего тут было не понять. В нем говорило тщеславие – по словам некоторых, «любимый из человеческих пороков». Но это даже было приятно. Демонстрируя свои слабости, Андрей одновременно демонстрировал и то, что он просто человек. А то бывали моменты, когда и другие мысли в голову могли прийти. Шутка.

То есть с его мотивацией все было понятно. Чуть сложнее было с моей. У меня действительно были очень хорошие предложения, но всегда на позицию директора по маркетингу. У headhunter’ов я занимал определенный сегмент, и они не хотели видеть меня в другом. А директора по маркетингу или даже вице-президенты по маркетингу в крупных российских компаниях, которые представляли для меня основной интерес, никогда не были главными людьми. А раз так, значит, что с учетом моего возраста, имеет смысл два-три года проработать генеральным директором иностранной компании с оборотом в полмиллиарда долларов и закрыть тему с маркетингом. Стало быть, наши с Андреем интересы здесь совпадают, и впереди нас ожидает интересный год и общая тайна и общий план. Круто.

В Нью-Йорке график был такой плотный, что под конец я просто вымотался и чуть не забыл купить Ирине подарок. Ирина – это, к слову, моя жена. Она просила купить вполне конкретную сумку Bottega, показала мне картинку в компьютере перед отъездом и спросила, нужно ли прислать артикул. То есть она ее действительно хотела и при этом еще желала сэкономить как минимум тысячу долларов по сравнению с Москвой. Очень похвально. Такая у меня замечательная жена. Я сказал, что в Америке не может быть сейчас дешевых цен на европейские вещи из-за курса доллара. Она сказала: «Да, не может. Но есть». И оказалась права. Я выехал из гостиницы в аэропорт пораньше, заехал в «Sax Fif’s avenue» и убедился – жена права. Сумка стоила не только в два раза дешевле, чем в Москве (то есть экономия получилась не тысяча долларов, а тысяча евро), но даже дешевле, чем в Риме, где такую же сумку, но другого цвета купила ее подруга. То есть американские продавцы, чтобы покупатель не разбежался, решили довольствоваться маржой не восемьдесят процентов, а пятьдесят. Такое я нашел объяснение.

Как писали во времена моего детства в школьных сочинениях: «Усталые, но довольные, возвращались они домой» – это было точно про меня. Одна только неувязка. На четвертый день наступает, наконец, привыкание к восьмичасовой разнице во времени – вот надо возвращаться, чтобы привыкать снова. Это в минус. Все остальное в плюс, включая даже сумку нужного цвета и нужного цвета знакомства с правильными людьми. В Нью-Йорке я начал играть не написанную еще роль нового русского (в хорошем смысле слова) молодого бизнесмена с отличным образованием, полностью разделяющего западные ценности. По правде сказать, роль была для меня не трудна, потому что, в отличие от Андрея, я действительно многие из этих ценностей разделяю. Но и его тоже понять могу. При всем своем уме, организаторском таланте и т.д. он все-таки человек другого поколения – почти тридцать лет жизни у него пришлось на советские времена.

Ладно, не имеет значения. Еще немного, и я буду дома и увижу Ирину. И почти целый месяц никаких командировок. Сходим в театр, можно даже слетать куда-нибудь, устроив себе длинный week-end. Очень захотелось ей позвонить, но в Москве был почти час ночи. Я пожалел, что не позвонил раньше. То есть я, конечно, позвонил, как только проснулся, но это было много часов назад, а мы привыкли созваниваться по нескольку раз в день, если один из нас был не в Москве. Я хотел послать ей sms, но потом передумал – решил, что позвоню прямо из самолета. Дорого, конечно, зато прикольно. И с этой приятной мыслью я отправился из третьего терминала JFK в самолет уже обанкротившейся, но все еще летающей компании «DELTA». Кстати, к «DELTA» меня приучил тоже Андрей. Он сказал, что «DELTA» первой завела русскоговорящих бортпроводников и там точно лучше фильмы, чем в Аэрофлоте.

Какая тебе разница, есть там русскоговорящая стюардесса или нет? – спросил я его тогда. – Ты же по-английски говоришь, как по-русски.

Мне есть разница. И я хочу, чтобы всем была разница. Меня просто бесит, что ВА или Air France летают столько лет в Россию минимум два раза в день, а у них на борту никто не говорит по-русски. Они за это время столько денег заработали, что могли уже школы специальные открыть с преподавателем русского языка. Вот почему-то когда они в Бразилию летают, то говорят по-португальски, а в Россию… Уроды.

Это ты вот такой прямо настоящий патриот? – попробовал я тогда пошутить.

Да, я вот такой патриот, – спокойно ответил он.

Как известно, с запада на восток лететь всегда быстрее, чем с востока на запад. Этому есть какое-то научное объяснение, но это слишком сложно для меня, человека сугубо гуманитарного, ну, может быть, с небольшой склонностью к финансам. Так или иначе, за девять часов полета я так и не позвонил жене, поэтому мне было немножко стыдно. Но в основном меня переполняли совсем другие чувства.

Сколько раз каждый из нас, улетая на самолете или уезжая на поезде, мечтал, чтобы на соседнем сиденье или диване напротив оказалась одинокая красавица! Ну, пусть не мечтал, но просто хотел, ну пусть не хотел, но точно бы не отказался. В юности я часто представлял себе, как это происходит, но, как и у большинства мечтателей, сон никогда не превращался в реальность. И вот теперь, весь устремленный в Москву к любимой жене, в кресле 5С у прохода я вижу девушку лет двадцати, которую можно увидеть только на обложке журнала.

Я еще раз посмотрел свой на бело-коричневый купон посадочного талона – да, все правильно – 5А. Еще два шага, она листает какой-то журнал, я подхожу, улыбаюсь и говорю по-русски: «Здравствуйте», – она отрывается от журнала и радостно улыбается: «Здравствуйте». И я говорю: «Может, вы хотите сесть у окна», – и она улыбается благодарно: «Да, если можно». И я говорю: «Садитесь, мне все равно, где сидеть», – а сам думаю, что хорошо бы бизнес-класс был заполнен, иначе она пересядет туда, где два свободных места. Хотя это выяснится только тогда, когда войдут все пассажиры. А сейчас она аккуратно, чтобы не удариться головой о полки для багажа, усаживается в кресло у окна. И я усаживаюсь с ней рядом. «Настя», – говорит девушка, по-видимому, в знак благодарности. «Константин», – говорю я, чтобы продолжить разговор. Но продолжения сразу не получается, потому что она достает из коричневой сумки IPod, наушники и снова улыбается мне.

Еще раз спасибо.

Еще раз не стоит, – она надевает наушники, нажимает «play» и закрывает глаза. Самое время оглядеться и прийти в себя. Только одна пара кресел в среднем ряду пуста. На остальных сидят по одному или по двое. Уже хорошо. Я достал из кармана переднего кресла проспект и стал просматривать кинопрограмму. Я плохо сплю в самолете – часа два, три максимум, к музыке довольно равнодушен и поэтому хороший фильм имеет для меня большое значение. Еда, два фильма, короткий сон – и ты в Москве. Это в обычной ситуации. Эта ситуация обычной не была.

Вообще я спокойно отношусь к девушкам. Они у меня всегда были и не могу сказать, чтобы я был эмоционально сильно вовлечен в эти отношения. Потом я встретил Ирину, и мы довольно быстро стали жить вместе и потом довольно быстро поженились, потому что нам обоим казалось, что мы идеальная пара. И сейчас тоже кажется. За четыре года я ни разу не изменил Ирине – в том смысле, что у меня не было ни одного романа – командировочные двухчасовые гостиничные развлечения не в счет. Тогда возникает естественный вопрос – чего это я так возбудился. Ответ будет прост. Я увидел девушку своей мечты, хотя лет с семнадцати ни о каких необыкновенных девушках не мечтал. Я увидел девушку своих снов, хотя давно уже никакие девушки мне не снились. Я сидел, делал вид, что изучаю список фильмов на направлении из США в Европу, а на самом деле краем левого глаза изучал ее розовые чуть припухлые губы, повторяющие неслышные мне слова песни, скуластую щеку, длинные пряди волос. Я даже не хотел с ней заговаривать – боялся, что при первых словах исчезнет очарование. Ее правая рука – узкая ладонь, длинные пальцы, красивое дизайнерское кольцо на безымянном – была от меня в нескольких сантиметрах. Всего несколько сантиметров – и я мог до нее как будто случайно дотронуться. Мое сердце стучало так, как в седьмом классе – когда я впервые пошел в кино с девочкой и весь фильм думал, взять или не взять ее за руку…

Посадка закончилась. Два места в среднем ряду так и остались свободными, правда, ненадолго. Буквально через минуту в них устроился стодвадцатикилограммовый толстяк, решив, таким образом, проблему размещения. Мужчина, сидевший до этого рядом с ним, вздохнул с облегчением. Спасибо тебе, толстяк. Теперь и в самом деле можно было вчитаться в список фильмов.

Простите, – сказала вдруг девушка, сняв наушники и повернувшись ко мне. У нее были зеленые глаза. – Мне там из сумки наверху достать нужно …

Конечно, – я вскочил быстрее, чем следовало.

Пенсионного возраста стюардесса стремительно направилась ко мне – Oh, sorry, just one second – извинился я. Рядом с моей сумкой стояла дорожная сумка “Fendi”. Я достал ее и протянул девушке. Пенсионерка объявила, что самолет не начнет движение, пока все пассажиры не займут свои места и не пристегнут ремни. Я поставил сумку на место, занял такое важное для меня кресло и пристегнул ремень.

Извините, – сказала девушка.

За что?

Ну вот, вас из-за меня чуть не наругали.

Наругали? – Спросил я удивленно.

Ну да, – засмеялась она. Кажется, она все время или смеялась или улыбалась.– Наругали – так у нас в деревне говорили.

Господи, Боже ты мой! Услышать от двадцатилетней блондинки в бизнес-классе «Delta Airlines» – «у нас в деревне». Скорее уже «у нас в Оксфорде» или «у нас в Гарварде». При том, что последнее вполне может оказаться враньем. Не знаю, каким образом эти мысли отобразились на моем лице, но улыбка ее исчезла, губы чуть приоткрылись, она поправила волосы, заполняя паузу... Сейчас еще раз улыбнется и наденет наушники…

Очень странно слышать, – сказал я.

Что странно? – Вроде бы все же образовалось продолжение разговора.

Ну не знаю… мне кажется, сейчас никто не хочет признаваться, что он из деревни… тем более, если можно не признаваться. Хотя какая, по сути, разница, кто откуда. – Надеюсь, не слишком снисходительно прозвучало.

А-а, вы об этом, – будто бы даже разочарованно сказала она, ожидая от меня чего-нибудь, может быть, более умного. – Да нет, я москвичка, просто в детстве лето всегда проводила у бабушки в деревне, вот и привыкла так говорить. Вы, кстати, не первый, кто удивляется.

Это уж можно не сомневаться, что не первый, и не второй и не третий. И далеко деревня?

В Смоленской области. Но такая настоящая. С шоссе сворачиваете, и полчаса еще ехать.

Бываете там сейчас?

Конечно, – удивилась она. – Там же бабушка и дедушка. Я прилетаю когда в Москву, всегда стараюсь хотя бы на день туда. Летом на сеновале сплю, как в детстве.

Самолет тяжело разбежался и плавно взлетел. Настя украдкой от меня перекрестилась и что-то прошептала. Я просто закрыл глаза. Я всегда закрываю глаза, когда самолет взлетает или садится. Не то чтобы боюсь – просто привычка. Но сейчас нельзя было долго сидеть с закрытыми глазами. Я повернулся – Настя смотрела в иллюминатор на стремительно удаляющийся город.

Вы часто здесь бываете? – спросил я.

Третий раз.

Нравится?

Не знаю. Вообще здесь прикольно, модельеры хорошие, фотографы отличные, но работа – она везде работа. Вы ведь, наверное, так же думаете?

Почему?

Ну, в костюме, с ноутбуком. Галстук, наверное, в машине сняли, а переодеться времени не было. Хотите, догадаюсь почему?

Почему?

Из гостиницы выписываться надо было в двенадцать, а совещание или что там у вас позже закончилось. Угадала? – Довольно спросила она.

Стопроцентное попадание. – Девушка Настя все больше меня удивляла. Я бы даже сказал – интересовала.

Настя, для своих …

Скольких? – залилась она смехом.

Думаю, двадцати.

У-у, тоже почти угадали. Двадцати одного. Так что для своих …

Я скажу так: вы очень проницательны

«Умны», конечно, прозвучало бы лучше Ну понятно, боитесь пока: про блондинку нельзя сразу сказать, что умная. Были бы у меня черные волосы – точно сказали бы «умны».

Давай на «ты», – предложил я, – тем более уже и напитки развозят. Так что можно по-настоящему – на брудершафт.

Можно, только я один глоток.

Хорошо. Красное, белое?

Красное, пожалуйста, - и потом повторила на английском пенсионерке-стюардессе, решившей, по-видимому, взять над нами шефство. – И еще, пожалуйста, минеральной воды.

Cabernet Sauvignon or Cotes du Rhone? – Спросила пенсионерка.

Одна кислятина, здесь хорошего не подадут, – я посмотрел на Настю, она пожала плечами. – ОК, let it be Cabernet.

Мы церемонно коснулись бокалами с красным вином.

Целоваться не предлагаю, – попытался я пошутить.

Предложи, – спокойно сказала она и снова залилась смехом, посмотрев на меня. Поставила свой бокал на разделяющий нас маленький столик, перегнулась в кресле и чуть дотронулась губами до моей щеки. – Теперь все по правилам.

Наверное, я глупо и радостно улыбался, наверное, хотел сказать что-то умное и смешное. Может, я хотел изобразить из себя взрослого опытного мужика на пятнадцать лет старше ее. И, наверное, в тот момент это было совершенно невозможно.

Расслабься, пожалуйста, – сказала Настя. – Ведь смешно получилось?

Да, – сказал я и все-таки не удержался, – похоже, у тебя большой опыт.

Что-что? – Только что она улыбалась, и вот уже скользит куда-то взгляд мимо меня. – Ты сейчас можешь сказать шутку, о которой потом будешь жалеть, поэтому лучше ничего не говори. – И она снова надела наушники и повернулась к иллюминатору.

Что будете на ужин? – Проскрипела у моего кресла пенсионерка. Я дотронулся до Настиной руки, она повернулась, сняла наушники и сказала: Пасту, пожалуйста. – Мне тоже.

Еще вина?

Спасибо, нет.

Спасибо, да.

Следующие полчаса я провел в невеселых размышлениях. Я действительно чуть было не обидел ее. Неужели так велика наша возрастная разница, что не могу легко и непринужденно общаться с этой милой веселой девушкой, которой наверняка пришлось за свою короткую жизнь наслушаться и насмотреться всякой дряни, но удалось сохранить искренность и непосредственность. Или она просто принадлежит к другому поколению, которое и в школу-то начало ходить, когда слово «секс» перестало быть запретным. Или просто разница между нею, такой, какая она есть, и мной, таким, какой я есть. Но такого вывода я точно принять не мог. Какой бы ни была она замечательной девушкой, а это, кстати, надо было еще доказать, но я-то будущий генеральный директор большой компании. И вообще, это все несправедливо.

Я встал с кресла, достал компьютер, повернул его так, чтобы Настя, даже если б и захотела, не смогла б ничего увидеть. Воплощение плана потребовало немного времени, но букет цветов на экране получился чудесный. Внизу я написал большими буквами: «Больше никогда». После этого просто без разрешения поставил ноутбук ей на колени. Настя прикрыла лицо рукой, рассмотрела картинку, повернулась ко мне и сняла наушники: «Поверю один раз».

Да, – сказал я, и мы помирились.

Не будет преувеличением сказать, что оставшиеся девять часов полета были самым увлекательным приключением в моей тридцатишестилетней жизни. Мы немного посмотрели кино, потом она сказала, что экран слишком маленький, а на малом экране кино смотреть нельзя, потом поели немного невкусной еды и много самого вкусного в небе мороженого.

Как ты думаешь, если добавки попросить, эта тетка даст? – Озабоченно спросила Настя, облизывая ложку. И я попросил, сказав нашей опекунше, что если она даст нам еще порцию мороженого, мы обещаем остаток рейса не потреблять никакого алкоголя. И невиданное дело – стюардесса засмеялась. Может быть, она приняла мое предложение всерьез и решила, что заключила хорошую сделку. «Я дам вам две порции», – сказала она решительно. «О, спасибо, – пропела Настя, – это так мило с вашей стороны». Нет, плохо я думал о стюардессе, она просто симпатизировала нам, потому что после Настиных слов подмигнула мне: «И можете заказывать алкоголь, молодой человек».

Не я один попал под твои чары, – повернулся я к Насте, соображая, с какого боку начать рушить цельную поверхность шоколадной подливки, усыпанной арахисом.

А ты попал? – спросила она, не поднимая глаз. – Что-то слишком быстро.

Потом мы говорили. Нет, неправильно. Говорили мы и до этого, и потом, но сперва это было осторожное обнюхивание – свой, не свой и, похоже, признали, что свой. Настя много расспрашивала меня о работе и рассказывала о своей. И из рассказа получалось, что она вполне востребованная модельным бизнесом девушка, у которой редко выдается в году свободная неделя. А я, чтобы не выглядеть в ее глазах совсем уже офисной крысой, старался вспоминать всякие смешные истории.

То есть ты большой начальник – кабинет, приемная, машина, водитель?

Нет, водителя нет, так что я не большой начальник. Да даже и не в водителе дело, просто там, где я работаю, нельзя стать большим начальником в твоем понимании.

А какое мое понимание?

Ну, я думаю, что министр для тебя большой начальник или президент «Газпрома».

Нет, – она наморщила лоб, – не знаю, я не думала никогда. А ты хочешь быть большим начальником в своем понимании?

Наверное. Да нет, точно знаю, что да.

А зачем?

Мне кажется, это то, что я умею делать лучше всего, – управлять.

Людьми?

Людьми, процессами, изменениями.

Не понимаю, какими изменениями.

Ну, это термин такой. Долго объяснять, я сейчас не хочу.

Хорошо, а что ты еще умеешь делать хорошо? Не может быть, чтобы только управлять.

Ну, я документы всякие хорошо пишу, презентации хорошо делаю…

Презентации?

Ну, это другие презентации.

Смотри, получается, у тебя все другое, – задумавшись, сказала она, цепляя большим пальцем ноги в самолетном одноразовом носке сетчатый карман стоящего впереди кресла.

Наверное, – сказал я. – Не удивительно. У меня одна работа, у тебя другая работа и другая жизнь.

Значит, работа определяет жизнь?

К сожалению, да.

Но ведь люди любят, дружат, воспитывают детей независимо от работы. Или зависимо?

Про «любят» не знаю. А все остальное боюсь, что зависимо.

Я поняла, – ответила она, – но все равно ты должен что-то уметь делать хорошо помимо работы, – плавать, машину водить, стрелять, целоваться… – она снова засмеялась.

Сексом заниматься, – продолжил я ее фразу.

Ну, так что? – Она извернулась в разложенном кресле и лежала теперь лицом ко мне, положив голову на маленькую синюю подушку.

Может быть, я еще не определился до конца, – попробовал я уйти от ответа.

Да, ты просто не знаешь, потому что у тебя работа все время отнимает, некогда остановиться и подумать, – с грустью в глазах сказала мне эта хоть и высокого роста, но все равно еще маленькая девочка.

Ты так уверенно говоришь Ты что, уже сталкивалась с этим? – Так и хотелось добавить: «Иначе откуда это в твоей красивой головке?».

Да, – сказала Настя и повернулась на спину и прикрыла открывшийся плоский живот футболкой, натянув ее на холмики грудей.

На этот раз она не обиделась. И еще оставалось несколько часов, и мы еще говорили, а потом она заснула на своей маленькой синей подушке, которая почти касалась моего плеча, и я подвинул свою подушку к ее, головы наши соприкоснулись, правой рукой я поправил плед и долго смотрел своими открытыми глазами в ее закрытые. Во сне она чуть шевелила губами, один раз улыбнулась, а может и не один, потому что неожиданно для себя я тоже заснул, проспал не меньше часа и проснулся от дребезжащей суеты развозимого завтрака. По московскому времени было одиннадцать часов, но по нью-йоркскому – три ночи, поэтому есть не очень хотелось.

Попроси мне воды, пожалуйста, – сказала проснувшаяся Настя и зевнула. –Извини. Я тебе не мешала спать?

В смысле не храпела?

Она хмыкнула в ответ: Надо в туалет, что ли сходить, пока все едят. Умыться, привести себя в порядок.

Накраситься, – продолжил я.

Думаешь, надо?

Думаю, нет.

Ну и не буду. – Она достала из своей коричневой сумки косметичку. – Ну, я пошла?

Это означало, что мне надо встать и пропустить ее. Конечно, она знала, что я смотрел ей вслед также, как и все остальные, включая толстяка с непрожеванным омлетом. И конечно, была уверена в произведенном эффекте. Потому перед тем, как скрыться за шторкой, отделяющей пассажирский салон, она повернулась и показала мне язык. И человек пять тотчас же обернулись и посмотрели на меня и ничего не оставалось, как мужественно встретить эти взгляды, раз не успел спрятаться за страницами журнала или просмотром фильма. Кстати о фильме – надо еще раз изучить список, потому что Ирина спросит, что я смотрел. Эта мысль была неприятна. То есть не мысль об Ирине, конечно, а о том, что придется врать – пусть даже в такой мелочи.

Когда объявили, что самолет снижается, я спросил Настю, встречает ли ее кто-нибудь. Чуда не произошло – ее встречали.

Хочешь, я позвоню тебе, когда будет время?

Позвонишь? – Она кивнула утвердительно. – Хочу.

На выходе мы расстались неожиданно быстро. Я совсем забыл, что и у нас существует такое понятие, как VIP-сопровождение. Из двух табличек с фамилиями, которые держала в руках девушка в униформе, одна предназначалась Насте, другая – немолодой паре с тремя сумками «Луи Виттон». Я даже не успел прочесть фамилию Насти. Она улыбнулась на прощание, будто бы даже виновато, и пошла за девушкой, помахав мне рукой: Я сама тебе позвоню.

Может быть, оно и к лучшему. Сказка закончилась, и это была чудесная сказка. Что можно делать с такой девушкой за пределами самолетного салона, я представлял себе плохо. Хотя очень к месту вспомнились слова Андрея, которые тот вычитал где-то: «Если встретишь самую красивую и неприступную девушку, прежде всего подумай о том, что кто-нибудь когда-нибудь ее уже бросал. Хотя бы один раз».

Глава 3

Я полагал, что имел все основания не ехать сегодня на работу, тем более что была пятница. Андрей эти мои предположения подтвердил, сказал, что к середине недели ему нужна грамотная презентация о том, какие великие знания мы почерпнули в Америке. Все это было очень кстати и – потому, что я почти не спал, а, главное, потому, что нужно было время, чтобы отойти от своего небесного приключения, имевшего столь банальное завершение. В этот момент в такси я, наверное, даже хотел, чтобы Настя мне не позвонила. Что-то совсем невероятное должно случиться, чтобы такая девушка сама позвонила. Как бы ни завораживала эта девятичасовая иллюзия близости, но на высоте десять тысяч метров одни законы, а на земле другие: с VIP-проходом для нее и обычным таксистом для меня. Каждому свое. Какой бы нефтяной или банковский пузан ни встретил ее в VIP-зале, это уже не имело значения. Было лишь ощущение, что с каждым километром шоссе образ ее будет удаляться и останется в памяти просто чудесным произведением художника, которое видишь глазами, а запоминаешь сердцем. Пусть там и остается, в одном из маленьких ящичков, куда никому нет доступа.

Дома все было как обычно. По дороге я купил Ирине большой букет кустовых роз, поставил рядом с вазой пакет с сумкой, когда я доставал его с верхней багажной полки Настя посмотрела с понимающей улыбкой , разобрал чемодан и задвинул его в стенной шкаф. От перелета и недосыпа немного кружилась голова, я принял душ, лег на кровать с журналом, в котором рассказывалось об очередном банковском потрясении самой великой экономики мира, и, кажется, заснул.

Пробуждение было странным – в первые секунды я не сразу понял, где нахожусь, почему темно. Но Ирина дома – потому как кроме нее некому ходить в соседней комнате. Но почему она в соседней комнате, а не лежит рядом, ласково обнимая. Мы не виделись шесть дней, а для нас обоих это долгая разлука, после которой уже не тянуло, а просто бросало навстречу друг другу. «Ира, – позвал я громко, – Ирина». Ответом была тишина. Я зажег лампу на тумбочке около кровати, посмотрел на часы – семь вечера. Голова с трудом осваивалась с реальностью. «Ира, – еще раз позвал я громко, – ты здесь?» – и босиком прошел в гостиную, объединенную с кухней.

Ирина сидела на диване спиной ко мне. Глупая мысль о девушке Насте мелькнула на мгновение – бред, этого не может быть.

Ира, что случилось?»

Здравствуй, Костя, – она обернулась и мне показалось, что в глазах ее блеснули слезы. На журнальном столике перед диваном стояла купленная мной сумка. Рядом с ней стояла точно такая же. – Спасибо за цветы.

Что это значит? – Самое идиотское и самое ненавистное состояние на свете, сравнимое только с бесконечным кошмарным сном. Всем окружающим известно, что ты в чем-то провинился, лишь ты не знаешь, в чем именно. – Ира, пожалуйста, я ничего не понимаю.

Я тоже, – дрогнувшим голосом сказала моя любимая жена.

Откуда эта сумка? – Тупо спросил я.

Какая? – Теперь она смотрела мне прямо в глаза, и я понял, что где-то сильно облажался. Хотелось быстрее узнать, где, но она не торопилась объяснять. Ей хотелось поделиться совсем другими чувствами. – Тебе совсем неважно, о чем я прошу тебя, тебе совсем не важно то, что происходит со мной? Сумка – это мелочь, но ведь дело не только в сумке, это проявляется во всем.

Ирина, пожалуйста, объясни мне, я с ума сойду, я ничего не понимаю …

Костя, – она старалась говорить как можно спокойнее, но видно было, как тяжело ей это дается. – Я просила тебя купить сумку. Я сказала, что если это сложно, то не надо. Я показала тебе ее на сайте, спросила, нужно ли записать артикул, ты сказал – нет, но я точно, точно не просила покупать сумку, которая у меня уже есть. Которую мы покупали вместе с тобой в ЦУМе, после Нового года, на распродаже, когда вернулись из Австрии … Костя, зачем ты это делаешь?

У меня закружилась голова. Я сел на край дивана, хотел машинально взять ее за руку, но рука ускользнула. Я еще раз посмотрел на две одинаковые коричневые сумки, потом на Ирину. Она тихо плакала, отвернувшись от меня.

Прости, любимая, – вырвалось из меня. – Прости, я ничего не понимаю, это какое-то наваждение, пожалуйста, прости... Мне кажется, я с ума схожу.

И это было правдой, это было самым точным определением моего состояния. Я склонил голову ей на плечо, она не отодвинулась. Так мы просидели молча несколько минут.

У меня плечо затекает, – шепнула Ирина.

Прости, – я поднял голову и повернулся к ней.

Простила, просто понять не могу, как такое может быть.

Поверь, я тоже не могу. Это несчастный случай. Давай поедем и купим тебе все, что захочешь.

Не в этом дело.

Я знаю. Все равно давай.

Не сегодня.

Хорошо. Тогда пойдем поужинаем куда-нибудь. И выпьем. И ты меня совсем простишь.

Только если много выпью.

Мне было ужасно неловко и даже стыдно. Я совсем по-другому представлял себе нашу встречу и, как всегда. Как известно, самый негативный эффект дает несоответствие ожиданий и реальности. Чем больше разрыв, тем больше негативный эффект. Если рынок позволяет занижать ожидания – занижай их. Один из основных принципов маркетинга. Не распространяется на бытовые продукты. Применим только в нишевых сегментах, к которым, может быть, уже пора отнести и человеческие отношения, если, конечно, хватит цинизма рассматривать их в рыночном пространстве.

Мы жили с Ириной в центре Москвы в квартире, доставшейся мне от отца и с тех пор десятикратно выросшей в цене. Поэтому пойти в ресторан означало для нас буквально «пойти». И мы прошли минут десять по грязному слякотному городу, немного замерзли, согрелись текилой, согрелись разговором, улыбками, прикосновениями рук, сначала осторожными, бутылкой вина, нормальной едой, одним десертом на двоих – это важно, мы так делали с самого начала, это была уже одна из семейных традиций, когда мы ужинали или обедали вдвоем. Постепенно возвращалось привычное ощущение того, что мы – это мы, что мы вместе, и Ира уже в голос смеялась моим рассказам. Она работала редактором фотоотдела в каком-то толстом журнале, где фотографии занимают семьдесят процентов объема, и объездила много стран, но Америка оказалась как-то не по пути, и теперь Ирина с удовольствием слушала историю о том, как зависает западная программа у робота-официанта в гостинице, когда за завтраком ты последовательно отказываешься сначала от воды, потом апельсинового сока, потом от странного напитка, называемого кофе.

И тогда ты говоришь ему: принесите, пожалуйста, чай, и, если это не шведский стол, это может стать концом твоего завтрака, потому что он больше не появится.

Почему? Хочешь еще ложку?

Хочу. Потому что, наверное, он уходит на перезагрузку программы.

А от сока-то ты почему отказываешься? Ты же пьешь апельсиновый сок.

Исключительно ради чистоты эксперимента. Андрей сказал: «Проведи эксперимент». Я провел. Он оказался прав.

Конечно, Андрей как всегда прав. Большой старший брат.

Ирина немного настороженно относилась к Андрею. Как-то она сказала, что не доверяет ему, но не сказала, почему. Я думаю, все дело в его образе жизни, то есть попросту в обилии самых разных девушек и женщин, с которыми он параллельно общается. Не думаю, чтобы Ирина когда-нибудь призналась в этом, но мне кажется, она просто опасается его дурного влияния на меня. Впрочем, когда мы изредка оказываемся вместе, она сама любезность.

Пошел снег, и я не хотел, чтобы Ира еще раз шлепала по грязи, поэтому попросил официанта вызвать такси. Мы заказали кальвадос и сидели, обнявшись, на белом ресторанном диванчике. «Я изнасилую тебя», – прошептала она и положила руку мне между ног. «Я готов», – ответил я. Я действительно был абсолютно готов. И эту готовность с успехом продемонстрировал, как только закрылась дверь квартиры.

А в понедельник начались производственные будни, но такие, я бы сказал, очень позитивные производственные будни. Я люблю свою работу. Не хочу, чтобы это звучало пафосно, но именно такая работа дает мне возможность реализовать свои способности и вести достаточно адекватный моим представлениям образ жизни. Я получаю с бонусами и всякими мотивационными программами примерно триста тысяч евро в год. Плюс полностью оплаченная машина, страховка, мобильный телефон и самое главное – четкая перспектива карьерного роста, не зависимая от прихоти главного акционера или акционеров, которые не любят рассказывать, чем они занимались пятнадцать лет назад.

Некоторые мои сверстники имеют миллионы, десятки миллионов, а кое-кто даже сотни, я тоже хочу иметь десятки миллионов. Вопрос – какой ценой. Я не уверен, что соглашусь заплатить любую цену, хотя Ирина, например, говорит, что не будь у нас квартиры, может, и заплатил бы. Не знаю. Не уверен.

Короче, понедельник начинался с бюджетного комитета, и это было довольно скучно. Потому что итоги предыдущего месяца мы примерно и так знали и нас уже интересовал месяц настоящий. Андрей говорил, что его интересует месяц будущий. Но нынешнее совещание было особым. По итогам февраля обнаружилось существенное (на три процента) снижение маржи по нашему самому продаваемому продукту. Более того, оказалось, что снижение это не случайный выброс, который можно объяснить –например, крупным государственным контрактом, где пришлось дать большую скидку заказчику, или большой скидкой дистрибьютору, чтобы он мог урегулировать отношения с заказчиком. Оказалось, что это уже тенденция, которую прозевали в декабрь и январь – по причине бесконечного празднования Нового года и всеобщего январского гуляния, а февраль – из-за нашего отсутствия в Москве.

Девушка из финансового департамента ознакомила нас с цифрами, ответчиком должен был выступить менеджер, отвечающий за данный продукт. Но слово взял Андрей.

Уважаемые коллеги, давно вас всех не видел, почти соскучился. – В ответ сдержанные улыбки. – Надеюсь, что вы хорошо отдохнули, теперь, в последнем месяце квартала, можно и поработать. – Это было не очень справедливо, потому что в отличие от Андрея и нас, остальные работали давно. Но я поторопился с критикой, поскольку именно это была прелюдия к основной теме. – Вы мне можете возразить: Андрей Николаевич, это поклеп, в отличие от вас мы на рабочих местах уже с середины января и продолжаем буквально портить зрение, не отрываясь от экрана монитора. Не буду спорить. Но я имел в виду не присутствие на рабочем месте, а работу. В чем же разница, – спросят наименее дальновидные и наиболее безбашенные. Отвечаю: разница в результате. Работа всегда приносит результат, пребывание на рабочем месте – иногда, по случаю. А поскольку результаты января и февраля у нас, как бы это сказать помягче, хреновые, я делаю вывод, что работа еще не начиналась. И как мы только что увидели по итогам двух месяцев, отставание по валовой прибыли у нас полтора миллиона в сравнении с планом и миллион в сравнении с прошлым годом. При этом, что характерно, расходы за тот же период на полмиллиона больше, чем в прошлом году, то есть жить стало лучше, жить стало веселей. – Он говорил спокойно, неторопливо, но этот тон не мог ввести в заблуждение тех, кто давно знал его. Андрей нечасто подолгу выступал на совещаниях, и раз уж он затеял этот монолог, значит, имел что сказать. – У меня есть такое предчувствие, – он посмотрел в мою сторону, поскольку ответчиком был мой подчиненный, и я понял: тот факт, что я предварительно не ознакомился с его презентацией, является конкретно моим проколом, – есть такое предчувствие, что уважаемый Михаил расскажет нам сейчас все, чему его научили в бизнес-школе, со всеми графиками и картинками. А дальше интуиция говорит мне, что в конце этой лекции, рассчитанной на сколько? На сорок минут? Да, спасибо. Так вот, в конце этой лекции мы так и не узнаем, куда на хрен делись эти полтора миллиона. И я очень хочу, чтобы интуиция меня подвела. Поэтому предлагаю уважаемому Михаилу начать с конца, то есть с выводов. Потому что если я прямо сейчас узнаю, что ответа у нас нет, это будет полбеды, а если через сорок минут, это будет большая беда. Сразу хочу сказать, что я понимаю под ответом. Ответ – это как мы в марте сделаем то, что должны по плану, плюс компенсируем эти долбаные полтора миллиона. И это задача минимум. Поскольку, как вы догадываетесь, наша славная штаб-квартира ожидает от нас не полтора миллиона минус, а полтора плюс. Предложение принимается?

Михаил посмотрел на меня, не зная, что ему делать, а потому выбор у меня был небольшой. Я не мог просто так «слить» его на глазах у всех, и потом во всем этом была часть и моей вины.

Андрей, может быть, мы все-таки дадим возможность Михаилу выступить?

Андрей внимательно посмотрел на меня.

Пожалуйста. Я как раз пойду сделаю несколько звонков и вернусь на последние десять минут. К выводам. Михаил, ничего личного, просто я неплохо знаком с методикой Six Sigma, а она, я полагаю, и будет составлять большую часть вашей презентации. – Михаил покраснел и опустил голову.

Андрей отодвинул кресло и вышел из конференционного зала, тихо прикрыв за собой дверь. Насчет методики, кстати, он оказался прав. Как всякое новое чудодейственное средство, ее стали прописывать от всех болезней и никакая презентация без нее уже не обходилась.

После совещания, на котором он проехал по нам асфальтоукладчиком, Андрей поручил мне совместно с директором по продажам подготовить план по увеличению продаж, а финансовому директору план по сокращению расходов. Я позвонил его помощнице Жене и спросил, могу ли я с ним поговорить. «Да, – сказала она через секунду, – он тебя ждет». Это прозвучало так, как будто он и не сомневался, что захочу с ним поговорить.

Андрей сидел за круглым столом, пил чай и читал «Спорт-экспресс».

Садись, чай будешь?

Я бы лучше кофе.

Попроси Женю сам, мне вставать лень. Пришел высказать свое неудовольствие? – Это уже газету в сторону, глаза в глаза.

Скорее недоумение.

Давай высказывай.

Зачем было размазывать этого несчастного придурка Мишу, когда в конечном счете это моя вина, и ты спокойно мог мне все это сказать один на один.

Угу. Объясняю. И буду объяснять до тех пор, пока не увижу, что ты начал понимать, или до тех пор, пока не увижу, что объяснять бесполезно. Первое. Ответ на вопрос содержится в самом вопросе. Если он придурок, надо, чтобы кто-нибудь ему открыто это сказал. Желательно при коллегах. Ты сам бы этого никогда не сделал. Так?

Не сделал бы. И сейчас не понимаю, зачем при всех унижать человека.

То есть в твоем политкорректном словаре говорить правду приравнивается к унижению?

Хорошо, не унижать, но зачем при всех?

Скажи, мы хотим, чтоб этот Миша у нас дальше работал?

В перспективе, наверное, нет.

В какой перспективе? Месяц? Три? Год?

Ну, наверное …

Ну, наверное, ты об этом еще не успел подумать, – перебил Андрей. Тон его изменился, взгляд был тяжелым и холодным. – Костя, ты сейчас хороший специалист по игре soft-ball, а предстоит тебе играть в hard-ball. Там другие правила. Там играют без защитных масок. Ты должен очень быстро понять, твоя это игра или нет. Возвращаясь к твоему сотруднику… – Он будто бы выдохнул что-то и снова стал говорить спокойно и дружелюбно. – Если мы не хотим, чтобы он у нас работал, а мы уже не хотим, то желательно, чтобы он от нас ушел сам, по собственному желанию, иначе уход по согласию сторон встанет нам примерно в шесть окладов, то есть тысяч в двадцать пять долларов. Ты хочешь их платить?

Нет, если этого можно избежать.

Вот и я о том же. А после сегодняшнего мероприятия он сразу же начнет искать работу и с учетом ситуации на рынке и его прекрасного резюме найдет ее недели за две. Напишет заявление, то есть еще две недели. Это то время, которое у тебя есть, чтобы подготовить замену.

И наконец, ответ на вторую часть вопроса – о твоей вине. Конечно, это твоя вина, как впрочем, и моя. Но разница в том, что мы свою вину чувствуем, а он – нет. Поэтому мы здесь, а он там. Так что какой смысл тебе что-то предъявлять, когда ты сам себе еще больше предъявишь. Это все ерунда. Главное – что нам делать с мартом и с кварталом. Ты же понимаешь, что вся наша свобода закончится в тот день, когда мы не сделаем один квартал. Мне насрать на все планы и результаты корпорации. Для меня важна наша свобода. Поэтому давай часа в четыре приходи ко мне с Машей и попытаемся понять, что можно сделать. Только подготовьтесь, чтобы время на глупости не тратить. Да, и когда я говорил, что можно сделать, я имел в виду с бизнесом, а не с Машей.

Это была уже шутка. На мой вкус, не очень хорошая. Но, может быть, он опять проверял меня на предмет готовности к игре в hard-ball. Поэтому я просто кивнул в знак согласия и вышел из кабинета.

Глава 4

Даже теперь, спустя четыре года, я испытываю неловкость, когда Маша, Андрей и я оказываемся втроем. Как ни странно, гораздо большую, чем когда мы с Машей оказываемся вдвоем. Тут надо рассказать все по порядку. У Андрея с Машей были романтические отношения, когда он еще не был генеральным директором, а она была обычным продавцом. Думаю лет восемь назад. Андрей никогда не рассказывал мне историю их отношений, Маша упоминала некоторые детали, но ни разу не назвала имени человека, которого любила. Наверное, единственного человека, которого любила.

Я познакомился с Машей за год до встречи с Ириной, когда работал в крупном сетевом рекламном агентстве. С Машей встретился по работе, в качестве участника фокус-группы. Мы по заказу ее компании адаптировали для России глобальную рекламную компанию. Это ведь все разговоры про свободный рынок, а как доходит дело до серьезных контрактов, так большие всегда играют с большими. Конечно, между большими тоже есть конкуренция и довольно жесткая, но, сколько их, больших, в одном сегменте? От трех до пяти. И как-то при этом всегда получается, что если корпорация А закупает у корпорации В ее услуги, то и корпорация В закупает у корпорации А ее услуги. Нормально, скажете вы. Конечно, нормально, только все это строжайше запрещено корпоративным американским законодательством, обязывающим каждого сотрудника ежегодно подписывать «Кодекс бизнес-этики», где и за меньшие провинности наказывать полагается. Все подписывают – и все делают, что хотят. До очередных корпоративных скандалов, после которых вводят новые ограничения и так далее. О каком свободном рынке можно говорить, если аудитор у тебя должен быть обязательно из «большой четверки» – которая совсем недавно была большой пятеркой, пока в результате очередного скандала не выяснилось, что старший партнер Arthur Andersen немножко был осведомлен о махинациях с финансовой отчетностью и от больших душевных переживаний перед встречей с прокурором уничтожил документы, а потом, кажется, и с собой что-то учинил. В общем, Gone, Baby, Gone, осталась большая четверка. Качество услуг соответствующее.

Но и это даже не самое интересное. Года два назад Андрей надавил местный офис PWC и уменьшил плату за аудит до двухсот тысяч долларов. Через три дня ему сообщили, что цена должна быть двести восемьдесят. Он от бешенства чуть на стену не полез. Я сам слышал, как он кричал своему начальнику по телефону: «С какого хрена, вы с ума там все посходили. Я лишних сто тысяч не могу на машины для сотрудников потратить, а здесь вы меня заставляете восемьдесят просто так отдать». «К сожалению, это глобальное соглашение между компаниями», – терпеливо разъяснял начальник. «И вы хотите сказать, что в этом соглашении отдельной строкой прописана Россия с цифрой двести восемьдесят тысяч?» – не унимался Андрей. «Я хочу сказать, что если у тебя по этому поводу больше нет вопросов, то давай обсудим что-нибудь более существенное, а то у меня через десять минут встреча», – все так же терпеливо отвечал начальник.

Я опять отвлекся. Итак, была фокус-группа и в ней была Маша, которая к тому времени командовала какими-то продавцами и отвечала ни много ни мало за продажи в крупные госструктуры. То есть непростая у нее была работа. Кто сталкивался, тот поймет. И это при том, что было ей двадцать восемь лет. Наверное, в двадцать три, после института, она была красивее, то есть не наверное, я видел фотографии, но тогда она выглядела немножко как девчонка-хиппи, а теперь была красивой молодой женщиной. А я был не лишенным обаяния молодым человеком, и образ жизни мой вполне соответствовал холостяцкому статусу. В общем, я на нее смотрел весь день, а она про себя решала, соглашаться или нет. В смысле, когда я предложу поужинать. И согласилась. А за ужином я сказал: «Давай выпьем, такой вечер хороший». – «А машины?» – спросила она. – «Да хрен с ними, такси вызовем». – «И поедем к тебе?». – «Например».

И она поехала, а потом уехала. Но не сразу, а часа в три ночи. Это был просто хороший, желанный обоим секс двух взрослых опытных людей. Чуть сдержанный, без фанатизма, но и без нежности. Оставляющий двери открытыми – можно звонить на следующий день, можно не звонить. Фокус-группа завершила свою миссию, и формально нас не связывало ничего, кроме одного вечера и половины ночи. Но, наверное, жизнь наша не совсем подчиняется формальным принципам и сейчас, рассказывая эту историю, я понимаю, что ее вообще не было бы без этой встречи, и я прожил бы совершенно другую жизнь. А раз так, раз жизнь моя пошла по этому пути, то в точке, которая спустя годы определяется, как точка развилки, выбора у меня другого не было, как Маше позвонить. И мы стали встречаться.

Маша могла бы стать чудесной подругой, то есть она для этого обладала всеми необходимыми качествами. Нужными качествами, чтобы превратить ее в подругу, по-видимому, не обладал я. Мы были людьми одного круга, одних интересов, смотрели одни и те же фильмы и слушали одну и ту же музыку, а это в наше время считается уже предпоследним шагом к полной душевной близости. Но вот последний сделать было невозможно. Меня не покидало ощущение, что я своего рода просто заменитель кого-то, кого Маша до сих пор не перестает любить. И будучи вполне качественным заменителем с большим ресурсом по времени использования, я именно в этом качестве Маше и нужен. Завтра на моем месте может оказаться кто-то другой, а может и не оказаться – для нее не так важно, кто находится рядом, важнее, кто рядом не находится. Она никак это не демонстрировала, только я, по природе человек скорее романтичный, чем прагматичный, по крайней мере пять лет назад, очень удивлялся, когда звонил Маше расстроенный тем, что нам не удастся встретиться, и слышал в ответ: «Хорошо, спасибо, что позвонил, схожу в клуб поплаваю. Целую, звони». Она никогда не оставалась у меня ночевать и на мои недоуменные вопросы отвечала просто: «Костя, как ты не понимаешь, это уже другие отношения… я должна иметь при себе какие-то вещи на завтра, их надо возить с собой, потом ты скажешь – оставь, и в какой-то момент я оставлю, а потом тебе перехочется и ты скажешь, что больше не хочешь видеть дома мои вещи со мной впридачу. И это будет очень грустно. Лучше так. Если хочешь провести со мной ночь, приезжай сам». Она тогда снимала дешевую однокомнатную квартиру и копила деньги на свою собственную, точнее, на первый взнос. Такая умная, образованная, привлекательная, такая self-made girl, которых становится все больше и больше и которым уже почти хватает денег, но совсем не хватает счастья.

От предыдущей жизни с другим мужчиной сохранила она привычки и желания, не всегда совместимые с жизнью новой. Мне говорил когда-то отец, что это одно из самых распространенных человеческих заблуждений – переносить опыт предыдущих отношений на отношения новые, и, конечно же, он прав. Только вот что делать, если, к несчастью, предыдущие отношения были самыми важными в твоей жизни? И будь ты хоть сто раз молод и красив, но душевные силы возвращаются так медленно, и, вяло прохаживаясь по шумной и людной улице, ты вглядываешься в лица в надежде увидеть знакомые черты – и каждый раз ошибаешься... Это о близости духовной. А существуют ведь еще и такие мелочи жизни, как VIP-залы в аэропортах, полеты первым и бизнес-классом и, вполне понятно, гостиницы, рестораны и магазины – да мало ли что еще. То есть не только от самого дорогого на свете приходится отказываться, но и от всех этих милых сердцу мелочей, к которым так быстро привыкаешь. Долгий и болезненный это путь – заново себя перепозиционировать, выражаясь маркетинговыми терминами. И я встретился с Машей в самом начале этого пути, поэтому ничего путного из наших отношений и не могло выйти.

Скорее всего, мы остались бы с ней просто хорошими друзьями, но тут, на беду, я познакомился и сразу же влюбился в ее приятельницу, которая, как оказалось, прошла тот же самый курс посттравматической реабилитации. Но то ли травма случилась раньше, то ли организм оказался крепче, а может, и врачи получше, но к моменту нашей встречи Ирина вновь смотрела на мир широко открытыми глазами и глаза эти блестели, сияли и лучились.

То есть хуже не могло и случиться. Я познакомился с Ириной на Машином дне рождения, куда был приглашен в качестве текущего boy-friend’a. В силу разных причин Маше не хотелось быть на дне рождении без кавалера, возможно, это было кому-то предназначенное послание, не имеет значения. Октябрь, суббота, хороший ресторан, вина не очень много, потому что большинство за рулем, двенадцать человек, привычные тосты – и все. Не очень весело. Интересно, но я советовал ей не устраивать застолья, а улететь, например, на пару дней в Рим или Париж. Сейчас, думаю, она бы так и поступила, а тогда сильна еще была эта традиция с подарками и букетами. Так или иначе, приняв собственное решение, Маша сделала свой очередной выбор, в том числе и за меня и за Ирину. Ирина сидела слева от меня, такая красивая, ухоженная, загорелая, правая рука держит бокал, длинные пальцы, красивые кольца. До сих пор помню, что мне все время хотелось до нее дотронуться. «Я так рада за Машу», – сказала она в какой-то момент. «Вы с ней близкие подруги?». «Ну, не то, чтобы очень близкие … Вот вы можете сказать, что вы с Машей близкие друзья?» – «Пожалуй, нет» – «То-то и оно. За Машу!» – она подняла бокал с вином и посмотрела на меня, приведя в полное смятение чувств. Я взглянул на Машу, и мне показалось, будто она легким кивком одобрила: «Давай, давай, я специально посадила вас рядом, если нравитесь друг другу, то с моей стороны проблем не будет». Все это было странно и непривычно.

Почему странно? – спросила меня потом Ирина. – Нет здесь ничего странного. А где же еще знакомиться с будущим мужем, как не в такой компании.

Да, но она твоя подруга и была моей девушкой …

Это смотря что называть «твоей девушкой». Ну, встречались вы с ней, ну сексом занимались. Подумаешь, большое дело.

А что же тогда значит быть чьей-то девушкой? – Мне даже как-то обидно стало от столь приземленного описания наших отношений, хотя обида быстро сменилась облегчением: неловкая в общем-то ситуация довольно легко разрешилась.

Ну, ты же про духовную близость слышал что-нибудь?

Слышал.

Вот об этом я и говорю.

Это вопрос терминологии.

В смысле? – И сейчас, и тогда Ирина жестко поддерживала свой образ умной и образованной девушки. – Что вопрос терминологии?

Ты называешь духовной близостью одно, а я другое. Если мы не согласуем определения, то и договориться будет трудно.

И что понимаешь ты?

А что понимаешь ты?

В общем, спорить не хотелось. Мне вообще не хотелось с ней спорить. Мы были оба такие молодые, такие клевые, все у нас было впереди, все нами любовались. Ну и что с того, что Маша сплавила меня своей подруге: плюсов уж в этом точно больше было, чем минусов. И в результате мы с Машей остались почти друзьями, чего нельзя было сказать, к моему удивлению, о ее отношениях с Ириной. Но я давно уже понял, что все эти женские заморочки не для меня и лучше даже не разбираться. Все сложилось наилучшим образом. И это было только началом моей длинной белой полосы. Через несколько месяцев, когда мы с Ириной уже решили пожениться и обсуждали, сколько денег можем потратить на свадебное путешествие – Ирине хотелось потратить много и без всякой свадьбы, я был за, мне позвонила Маша. «Собрались жениться? Поздравляю», – сказала она, и поскольку я не услышал и намека на сарказм, то искренне сказал: «Спасибо».

У меня к тебе дело есть. Не личного характера. Могу предложить хорошую работу.

Где? – я был очень удивлен.

У нас. – Тут я удивился еще больше. То есть не просто добрая Маша простила мое недостойное поведение и предлагает мне работу, но еще и предлагает мне работать вместе с собой. Как это бывает приятно, когда пусть после и недолгого разбирательства снимают с тебя остатки вины и признают полностью невиновным.

Это интересно? – спросила Маша нетерпеливо.

Это будет очень интересно, когда я узнаю подробности.

Конечно, это было очень интересно. Компания была большая, знаменитая и успешная на российском рынке. Андрея к тому времени я видел всего один раз, и он был для меня почти небожителем. Я послал резюме со всеми своими данными по указанному Машей адресу и дня через три встретился с директором по персоналу – очень воспитанной женщиной лет сорока, успешно скрывающей свою нелюбовь к людям вообще и к персоналу в частности. Причем, врать не буду, это я понял гораздо позже. А так поговорили, я заполнил какие-то тесты, которые должны были помочь разобраться в тонкостях моего психологического портрета, и в завершение: «Ну вот, чудесно, Константин Дмитриевич, еще раз напоминаю, что речь идет о позиции директора по маркетингу, это позиция первого уровня, другой мы вам и предлагать не стали бы, и решение здесь, как вы понимаете, за нашим генеральным директором. В случае положительного исхода, на который я очень рассчитываю, потребуется, конечно, утверждение в штаб-квартире, но в вашем случае, я думаю, это будет пустая формальность. Ваши ожидания по зарплате нам понятны. Думаю, мы их сможем удовлетворить. Может быть, пропорции между фиксированной и переменной частью будут немножко другими, но в целом все выглядит очень разумно. Так что надеюсь увидеть вас в этом здании».

Вечером я рассказал обо всем Ирине. Мы ужинали в суши-баре неподалеку от моего дома. Она уже почти совсем переехала ко мне из своей однокомнатной квартиры, которую собиралась сдавать. «Ну, что ты думаешь про все это?» – спросил я, прихлебывая зеленый чай.

А чего думать? – сказала моя умная невеста. – Если денег дадут нормально, соглашаться надо. Работа интересная, то, чего ты хотел. Этот Андрей, генеральный директор, я понимаю, человек незаурядный, далеко пойдет. Ты всегда жаловался, что учиться не у кого, вот и поучишься. Чего думать-то – одни плюсы.

Нет, подожди, ты такую деталь маленькую опускаешь, мне ведь вместе с Машей работать придется.

Тебя это волнует? – засмеялась Ирина. – Тебя это по-хорошему волнует?

Послушай, я серьезно. Я просто не был раньше в подобной ситуации.

А она была. И есть. Так что для нее это дело вполне привычное.

Ты что имеешь в виду? – И тут до меня стало доходить, что во всей этой мыльной опере я пропустил ключевую серию, где главная героиня раскрывает тайну своего появления на свет.

Ты правда не знаешь или придуриваешься?

Я не знаю, не знаю, давай, не томи уже.

Ну, мой любимый, тебе еще расти и расти, может, ты даже и для работы этой еще не созрел, – Ира, не скрывая, наслаждалась этим моментом. – Наша общая подруга Маша – не только наша общая подруга, но и бывшая подруга своего, а потенциально и твоего генерального директора Андрея Савицкого, с которым у нее были глубокие, переходящие местами в бурные, романтические отношения, за которого она очень хотела выйти замуж и которого, я думаю, любит до сих пор. Поэтому все остальные шалости, в том числе, и с тобой, радости ей большой не приносят. Вот такая история, мой милый. Подробности сам нафантазируешь, если захочешь. Так что вам там не вдвоем, а втроем придется работать. А это легче. Они же вот работают и справляются как-то.

Почему она не ушла?

Спроси. Я не знаю.

Пиздец история, – сказал я.

Не люблю, когда ты ругаешься, но в данном случае ты прав. Пиздец история.

Не люблю, когда ты ругаешься, – сказал я.

А когда я вот так делаю, любишь? – Она расстегнула еще одну пуговицу блузки, и ее теплая нежная круглая грудь, ничем больше не сдерживаемая, наполовину выскользнула наружу.

Так очень люблю. Пошли домой.

Расплатиться бы еще надо…

Вся эта история, однако, запала мне в душу, причем настолько, что утром я еще колебался, идти мне на интервью с Андреем или нет. Ирина, как всегда, почувствовала мою нерешительность за завтраком пыталась понять, куда уведут меня эти сомнения. Выжидала. И спросила только у порога после поцелуя в щеку: «Ну, ты решил?» Я посмотрел ей в глаза и понял, что решил – да.

Костик, ты должен понять, что не делаешь никому ничего плохого. Ты же всегда говорил, что это твой главный принцип – можешь делать все, что хочешь, если никому при этом не причиняешь зла. Так вот, ты никому ничего плохого не делаешь.

Вроде нет.

Маша – взрослая девушка. И очень неглупая, и вполне отдает себе отчет в своих поступках. Если она так решила, значит, она справится. Может, ей приятнее с двумя бывшими любовниками работать, чем с одним. Может, она себя так чувствует увереннее.

Добрые вы девушки.

Конечно, добрые. Поэтому вы нас и любите в основном за нашу доброту. Ну иди, а то опоздаешь на первое свидание с будущим начальником. Прямо не терпится мне послушать, какой он там перец. Машка мне в свое время все уши прожужжала. Хочу теперь объективной информации – имею право. – И с этими словами выпихнула меня за дверь.

Но все равно до первого свидания с будущим начальником нам пришлось вернуться к этой теме. Я позвонил Ирине уже из машины: «Слушай, а как ты думаешь, она могла ему рассказать, ну…»

Могла, – сразу поняла меня Ирина, – она у нас девушка с принципами, поэтому вполне могла рассказать. Или расскажет потом, это точно, так что расслабься, любимый, и получай удовольствие. Ни пуха, ни пера. Я прямо возбуждаюсь от всей этой истории. Сразу же позвони.

Возбуждаться было от чего и мне. В этом непроходящем возбуждении я поднялся на третий этаж хорошо отреставрированного особняка в центре города и вошел в переговорную, примыкавшую к кабинету Андрея.

Чай, кофе, – спросила приветливая строго одетая блондинка лет двадцати трех.

Чай, пожалуйста.

Черный, зеленый?

Зеленый.

Ждать пришлось недолго. Как я понял довольно быстро, Андрей был человеком, полностью лишенным понтов и никогда не стал бы выдерживать посетителя просто для того, чтобы тот понял, с кем имеет дело.

Он мне понравился, – сказал я Ирине по телефону примерно через полтора часа, потому что разговор наш был долгим, особенно для первой встречи.

А ты ему?

Думаю, что да.

Yes, – с торжеством в голосе сказала моя любимая женщина. – Я так и знала.

Как ты могла знать? – Рассмеялся я.

Знала и все. Ну, о чем вы говорили, рассказывай.

Ну, в основном мы говорили о маркетинге …

Oh, my God, какая скука.

Так рассказывать или нет?

Блин, он еще спрашивает.

Андрей начал наш разговор со следующего заявления: «Когда я учился в университете, один лектор сказал: «Дифференциальная геометрия – это такая наука, которой занимаются дифференциальные геометры». Смысл шутки понятен?»

Думаю, да.

Так вот, с маркетингом то же самое. Разные люди понимают его по-разному. Вот вы, например, работаете в рекламном бизнесе.

Да.

И при этом понимаете, что реклама – это лишь малая часть того, что называется маркетингом?

Конечно.

Хорошо, – он откинулся в кресле и заложил руки за голову. – Вы понимаете, я понимаю, теперь нам осталось убедиться, что понимаем мы примерно одинаково. Еще чаю? Приведите мне пример очень успешной маркетинговой компании, которую никто не воспринимал, как маркетинговую компанию.

По продвижению чего?

Хороший вопрос. По продвижению чего угодно.

Это мне было интересно. Можно даже сказать, что это была моя любимая тема. Просто поговорить на эту тему было особенно не с кем.

Делая определенные допущения, можно сказать, что любая пропагандистская кампания является частным случаем маркетинговой компании. Маркетинг нужен для продвижения на рынок товаров и услуг, тогда почему не идей?

Я внимательно слушаю, – подбодрил меня Андрей. – Действительно, почему не людей? И все-таки я хотел бы услышать какой-нибудь пример.

Пожалуйста. Согласитесь, что окружающий мир стремительно голубеет. Я сейчас не говорю, хорошо это или плохо, это просто факт. Но рынок, то есть общество, продолжает сопротивляться, исключительно из-за инстинкта самосохранения, я полагаю. Чтобы сломить сопротивление, надо направить усилия на целевую аудиторию, то есть на поколение двадцатилетних и ниже. Вся одежда, все их музыкальные школы и кумиры становятся женоподобными, а самое главное – со всех экранов мы видим благородных, смешных, добрых, заботливых, страдающих, но никогда не злых или коварных геев. Назовите мне хоть один известный фильм про плохого гея. Я вам назову десять про хорошего.

Неплохо, – он улыбнулся своей совершенно неповторимой улыбкой, меняющей выражение лица и преображающей обычно холодный взгляд его серо-голубых глаз в обращенный одному тебе теплый поток энергии. – И, если попросить, вы сможете привести и другие примеры?

Да, – уверенно сказал я. – Современный мир – это мир глобального маркетинга. Избирательные кампании, информационные войны, борьба против клонирования, переходящая в пропаганду клонирования, борьба против глобального потепления – скоро всем придется покупать только галогеновые лампы … можно продолжать до бесконечности. Но главное, что это было всегда, просто никто не использовал термина.

Хорошо, – остановил меня Андрей, – с этим понятно, и сразу хочу сказать, что я с вами согласен. Вопрос не в том, что мы продаем, а как сделать, чтобы это покупали. Хотя, конечно, определенные вопросы по качеству еще сохраняются.

Неуклонно приближаясь к нулю.

О, – сказал он, – отлично. Но мы сейчас с вами обсуждали теорию. А как насчет практики?

В смысле?

Вы ведь знаете, чем занимается наша компания и какого рода товары и услуги она предлагает рынку?

Да, конечно.

Так вот, готовы ли вы все вышесказанное и много чего другого применить к увеличению продаж того, не побоюсь этого слова, дерьма, которое мы производим?

Думаю, что да.

Откуда можно сделать вывод, что вы знаете, как это делать.

Более или менее.

Тогда еще хотя бы один пример?

Я был готов к этому вопросу. Я не был готов ко всем предыдущим рассуждениям, а к этому вопросу я был готов. Глупо было бы идти на подобное интервью, не зная ответа на этот вопрос.

Пожалуйста. В магазине на полке сто товаров, десятки производителей. И все они примерно одинакового качества, потому что производятся в одном и том же китайском городе. Отличаются брендом и, соответственно, ценой. Покупатель, скорее всего, купит то, что наиболее навязчиво и изощренно рекламируют. Отсюда безумный рост расходов на рекламу. Но в этой цепочке производитель–покупатель отсутствует одно очень важное, а на мой взгляд, даже определяющее звено, которое называется продавец, которому все равно, что продавать, – электронику, бытовую химию, книги. Потому что он финансово не заинтересован в том, чтобы продавать этот, а не другой товар. Для магазина разница есть, потому что на разных брендах он имеет разную прибыль, а для продавца нет. Согласны?

Да, – внимательно глядя на меня, ответил Андрей. – Стало быть, весь фокус в том, чтобы иметь такой работающий механизм, который у него эту заинтересованность создает.

Да, – теперь пришла моя очередь.

И вы знаете, как это делается.

Думаю, что да.

И сможете это в реальной нашей жизни сделать.

Да.

И он снова улыбнулся.

Мне понравился наш разговор. Обычно в этом месте предупреждают, что у нас есть несколько кандидатов и так далее, но я сразу говорю, вы мне понравились, и чувствую, что мы вместе много интересного сможем сделать. Я видел ваши ожидания по компенсации, они выглядят вполне разумно. Готов ответить на ваши вопросы.

Как вам удается сохранить такую независимость, работая в типичной американской компании?

Тогда я и понял, что на эту тему он может разговаривать часами, но в ту первую встречу Андрей ответил как-то коротко, сказав, впрочем, в конце: «Надеюсь, у нас будет возможность и эту тему продолжить. Ведь вам тоже придется отстаивать свою независимость».

Ну, круто? – спросил я Ирину

Круто, – задумчиво сказала Ирина. – Надо было больше денег просить, если ты такой умный.

Глава 5

И после высветившегося незнакомого номера почти такой же незнакомый женский голос сказал: « Вот я загадала, узнаешь ты, кто это звонит или нет». И я, еще не будучи до конца уверенным, ответил: «А как же ты проверишь?» – «По голосу» – «Проверила?» – «Да, проверила, здравствуй, Костя, главный специалист по маркетингу» – «Здравствуй, Настя, главная небесная красавица» – «Почему небесная? – По-детски обиженно спросила Настя. – Мне все говорят, что я вообще красавица».

Ну, небесная, потому что это важнее, чем вообще.

Ах, так?

Да. Ну как ты?

Хорошо. Ты можешь разговаривать? Я тебе не мешаю?

Нет, не мешаешь, я могу с тобой с удовольствием разговаривать, – и это было чистой правдой. Я ехал с работы домой, где меня ожидала неразогретая пицца и футбол по телевизору, потому что Ирина вчера улетела по работе в Вену, и это было какое-то невероятное совпадение, что Настя позвонила именно в этот день. Не то, чтобы я не смог с ней в другой день разговаривать, но… – Что ты вечером делаешь? – набравшись смелости, спросил я.

Это приглашение на свидание? – кокетливо спросила Настя.

Это точно демонстрация желания увидеться.

Прямо настоящая демонстрация?

Настоящая.

Тогда я ничего не делаю. – Конечно, иначе с чего бы ей звонить, наверное, планы какие-то сорвались. Господи, глупость какая, о чем это я? – Ты, наверное, ужинать захочешь?

А ты?

Я не ужинаю, Костя, я тебе говорила, просто ты забыл. Давай только какое-нибудь место не пафосное.

Давай. – Естественно: чтобы знакомых не встретить.

Знаешь, на Среднем Каретном ресторан итальянский, там еда хорошая, а народа мало.

Так бывает?

Посмотришь. Когда?

Да я через полчаса быть могу. Но ты же не ешь?

Но ты-то ешь. Давай через час?

Сначала я хотел заехать домой и переодеться в casual, но быстро понял, что с этими пробками шансов у меня никаких, и поехал прямо в ресторан, который еще нужно было найти. В результате приехал за минут пятнадцать до срока. Ресторан был действительно почти пуст, занято только два столика, я сел в угол, заказал зеленый чай и стал ждать. Изучать меню мне было неинтересно, во всех итальянских ресторанах названия блюд одинаковые, а как готовят узнать можно только после. Однажды нас с Андреем в городе Екатеринбурге черт занес в итальянский ресторан. Идея была его, и ошибочность этой идеи он признал, как только мы сели за стол. «Ну что, уходим?» – спросил он, тоскливо оглядывая интерьер. «Есть очень хочется», – сказал я. «Надо было, конечно, не выпендриваться, а съесть хороших пельменей и запить водкой, но мы ведь вчера ели пельмени и запивали водкой», – словно оправдывался он. «И завтра будем есть и запивать». «То есть остаемся?» – с надеждой спросил я, зная, какие сложные у него отношения с поварами и официантами. Сложность заключалась в том, что Андрей любил вкусную еду и хороший сервис и ему не всегда отвечали взаимностью. В данном конкретном месте он не съел ничего, лишь выпил бокал красного вина и потому с трудом сдерживал раздражение. «Закажи пиццу», – легкомысленно посоветовал я. «Ты считаешь, что пиццу нельзя испортить? Давай лучше доедай это, – он хотел сказать «говно», но сдержался, – и пойдем отсюда». – «И что ты будешь делать голодный?» – «Ты действительно хочешь это знать?» – «Ну, да» – «Съем что-нибудь в гостинице, выпишу двух местных блядей и постараюсь мотивировать их на хорошее обслуживание. Тебе не предлагаю».

Что-нибудь не так? – спросила улыбчивая девочка-официантка, глядя на его нетронутую тарелку.

Все нормально, – ответил он, – счет принесите, пожалуйста.

Так вы же не скушали ничего.

Аппетита нет, – то есть, по моим понятиям, он проявлял чудеса выдержки, понимая, что девушка ни в чем не виновата.

Так я сейчас шефа позову, – тревожно сказала девушка.

Не надо, – сказал я вместо Андрея, но призыв не достиг цели. Минуты через две у нашего столика появился здоровый румяный гренадер в белом фартуке и белой поварской шапочке.

Какие-то проблемы? – радостно спросил он. Они все в этом ресторане были очень позитивные.

У кого проблемы? – поинтересовался Андрей.

Ну, мне сказали, у вас проблемы, – слегка смутился добрый молодец и от смущения еще больше разрумянился. – Еда, сказали, вам не понравилась.

Не понравилась, – грустно подтвердил Андрей. – Это как называется у вас в меню? – он показал пальцем на свою тарелку с надрезанным куском мяса.

Стейк по-флорентийски, – добросовестно доложил повар.

А вы во Флоренции были? – спросил Андрей.

Нет.

И кто вас учил готовить? По-флорентийски?

Так приезжал один итальянец тут, когда открывались, да хозяин выгнал его через две недели - пил больно много.

То есть никто не учил?

Получается, что никто, – виновато признался повар и совсем раскраснелся.

В армии-то поваром служил? – не унимался Андрей.

Ну да.

А потом, значит, прямо сюда и сразу стейк по-флорентийски. Пельмени-то, небось, хорошо лепишь?

Могу, – улыбнулся повар.

Ну и лепил бы. И самому в радость, и людям приятно. Пельмени-то мама учила?

Бабка.

Ну вот, всему учиться надо. Тебя как зовут?

Витек.

Давай, Витек, удачи тебе, – и он встал и протянул повару руку.

Спасибо вам, – искренне сказал Витек.

Спасибо вам, – радостно подтвердила подошедшая женщина-метрдотель. – Заходите к нам еще, – и сама вдруг засмеялась.

…Вот так из дурацкой ситуации получилась хорошая и смешная, – это я заканчивал уже для Насти. И рассказ мой, и вообще все слова в ее присутствии казались такими же пресными и сухими, как тот флорентийский стейк. О чем я тоже ей сказал.

Это ты так чувствуешь или просто заигрываешь со мной, – спросила Настя, поигрывая кольцом на пальце.

Чувствую. Я могу тебя спросить?

Конечно. Почему я позвонила?

Да.

И какие версии?

Версия всего одна, и та очень слабая. У тебя оказался свободный вечер, что-то сорвалось, ты перебирала, кому позвонить, но все равно не понятно, почему я. Считай, что у меня нет версии.

Можно, я не буду сегодня объяснять? – мне показалось, она сказала это немножко даже с грустью, но главным было это неожиданное «сегодня». То есть она предполагала, что может быть еще и другой раз?

А ты как оказался вечером свободен?

Жена уехала в командировку, – честно сказал я.

Значит, у тебя совсем свободный вечер?

Да.

Пошли в кино. Ты ходишь в кино?

Ну да, иногда.

А я очень люблю. Я часто одна хожу.

Да ладно…

Правда. Ты ведь ничего обо мне не знаешь, а то, о чем думаешь – все неправильно.

А что я думаю неправильно?

Ну, вот видел, как меня в аэропорту встречают, – подумал что-то. Очень много стереотипов. У всех. У тебя тоже.

Ух, ты, – сказал я, – так нельзя. Это не честно.

Что не честно?

Нельзя быть такой красивой и такой умной. Ты представляешь, сколько женщин ты обделила? И тем и другим.

Значит, так надо, – спокойно сказала Настя, закидывая пальчиками в рот свежую ягоду ежевики, – я все-таки уговорил ее съесть хоть что-нибудь. – Я же в этом не виновата. И потом, думаю, что не такая уж я и умная, просто много с умными людьми разговаривала.

И не такая уж красивая, – я чуть-чуть решил подразнить ее.

И не такая уж красивая, – совершенно серьезно ответила Настя. – Высокая, стройная, лицо приятное, а главное, молодая, разве это красота?

То есть ты серьезно так думаешь?

Да. Красота – это другое совсем. Вот Софи Лорен знаешь? Вот это красота.

Нет, не знаю.

Правда? Разве такое бывает? Ты что, кроме маркетинга своего, ничего больше и не знаешь?

Вот это интересно. Двадцатилетняя девушка, блондинка, потенциальная героиня всех анекдотов, задает мне вопрос, который мне самому и в голову не приходил. А что я вообще знаю, кроме своей работы?

Я тебя не обидела? – тихо спросила Настя. – Это есть у меня такое – что думаю, то и говорю. Ты, наверное, много еще чего знаешь и умеешь – в теннис играешь, на горных лыжах, может, даже в гольф… Английский, наверное, хорошо знаешь, может, еще французский или испанский.

Угу, – кивнул я, соглашаясь.

Значит, все-таки обиделся?

Почему испанский? – спросил я.

Не знаю, мне кажется, так полагается – английский обязательно, уже потом французский или испанский. Так ведь для работы лучше.

Откуда ты все это знаешь? – не выдержал я. – Ты не можешь этого знать. Кто-то умный и взрослый тебе рассказал это все и много еще чего, и ты запомнила, а теперь сидишь и рассуждаешь, блин, какие языки лучше знать для работы.

Костя, не злись, – она накрыла мою ладонь своей, – ну рассказал мне кто-то или сама я поняла, чего ты? Вся Латинская Америка, кроме Бразилии, говорит по-испански, во скольких там штатах в Америке испанский – первый язык? – Я же работаю, езжу, вижу… Если меня в аэропорту встречают – это же не значит, что я дура. Не злись. Я не хочу. – И потом, после паузы, заполненной тишиной пустого ресторана: Мне хорошо с тобой тут сидеть, не хочу, чтобы ты злился.

Она и потом не раз удивляла меня тем, что вот так спокойно, не заботясь о произведенном впечатлении, могла говорить то, что думает, – и не было больше игры в слова, ты или входил в очерченный ею круг, защищенный невидимой стеной от зависти, ревности, обмана и лицемерия, или с удивлением обнаруживал, что пробило уже двенадцать и все волшебство исчезло, потому что оно тебе просто приснилось.

У меня квартира тут недалеко. Хочешь, поедем ко мне?

Как я хотел это сказать или услышать, и как я боялся это сказать или услышать. Такая из сказки принцесса с маленькой короной на голове останавливает твою машину, слегка приподняв руку, обтянутую длинной, до локтя, перчаткой, и смущенно улыбаясь, просит подвезти до ближайшего супермаркета… Так не бывает. Так не бывает даже в кино. А со мной это случилось. И я сказал: «Конечно, хочу». Она еще спросила: «У тебя не будет проблем?». И я храбро и безрассудно ответил: «Нет».

Помню, мы как-то с Ириной смотрели триллер, и минуте на пятнадцатой она наклонилась ко мне и прошептала на ухо: «Вот эта рыжая все подстроила». Создатели фильма были бы разочарованы – они планировали развязку не ранее, чем через час.

Как ты поняла? – спросил я ее потом, когда мы сидели в «Кофемании» и немножко выпивали, ожидая появления Ирининых знакомых.

Ну, это же совсем просто, – сказала она, – ты что, считаешь, что такие рыжие красавицы слоняются по вокзалам и случайно натыкаются на главного героя? Вы, мужчины, такие смешные, вас так легко развести, что я вот удивляюсь иногда: специально, что ли, это господь так все устроил, чтобы как-то уравновесить женское неравенство.

Так вроде теперь и неравенства никакого нет, – осторожно возразил я.

Ну да, – сказала Ирина, – неравенства уже почти нет, а вы все такие же лопухи. Не к добру это.

Такие примерно мысли бродили в моей голове, когда я во втором часу ночи возвращался домой, прослушав соответственно удивленное, возмущенное и обеспокоенное сообщение своей жены, которая понять не могла, почему у меня выключен телефон. В Вене было почти двенадцать, и вполне можно было позвонить и рассказать историю про разбитый телефон, но тогда придется завтра потратиться на новый телефон или сказать, что этот починили, а пока я звоню со старого… хотя почему я не мог сразу позвонить со старого? Полная чушь. Я просто оставил телефон на работе и понял только, когда не дождался от нее звонка. Пришлось ехать на работу, но она наверняка звонила на домашний. Значит, я был не дома, я был с Андреем и заказчиками.

Я даже понять не мог в тот момент, стоит ли вся эта ненавистная ложь и сам мой поступок, моральные аспекты которого лучше будет оценить с утра, того даже не удовольствия, а абсолютного откровения, которое я познал теперь уже прошлым вечером.

Вот такая бывает печальная радость, – сказала мне Настя, подложив обе руки под подбородок и пристально глядя мне в глаза, – печальная случайная радость.

Глядя на тебя, никогда бы не подумал, что ты такая чувственная девушка.

Угу, то бы не подумал, это бы не подумал… Может быть, не такой уж ты и умный.…Обними меня, нет, просто обними, – попросила она, почувствовав мое возбуждение, – я устала, такой большой перерыв у меня был, давай полежим просто так.

Большой перерыв – это дней пять? – не удержался я. – Шутка, извини.

Ах, какой ты дурачок, только кажешься умный и взрослый. Все, иди домой. Душ прими.

«Костя, – услышал я в телефоне, который завибрировал на пассажирском сиденье, – Костя, что с тобой, я думала, ты хоть волнуешься, долетела я или нет».

Прости, родная, телефон оставил на работе, к нам тут люди приехали, и Андрей попросил поужинать с ними, сам не смог. Неудобно было у них брать телефон.

Взял бы в ресторане. – Она была очень сердита. – С самолетами, знаешь, иногда события всякие случаются, и я еще волноваться должна. Где ты?

В пяти минутах от дома. Говорю же, на работу за телефоном пришлось ехать, не сердись.

Хорошо, – холодно сказала она.

Как долетела? Как гостиница?

Все, спать хочу, пока.

Не знаю, поверила она мне или нет, и никогда не узнаю. Ирина такой человек… непростой. Ты чувствуешь проявление ее эмоций, только когда она хочет, чтобы ты их видел. И, конечно, теперь я по полной программе чувствовал свою вину. Вот это чувство вины – один из видов расплаты за то, что ты мужчина.

Уже дома, после душа, перед тем, как совсем уже заснуть, я подумал вдруг, что у Ирины и девушки Насти по сути могла быть одна и та же история. Двадцать лет, расцвет юной красоты и роман с очень состоятельным, умным, сильным и очень женатым мужчиной. Роман, у которого только один конец – расставание. Мы говорили с Ириной об этом лишь однажды, в самом начале – «Я расскажу тебе то, что расскажу, ты спросишь то, что спросишь, и я отвечу то, что отвечу. И ты обещаешь, что мы не будем к этому возвращаться. Это мое условие». Так уж устроено в человеческих отношениях, что почти всегда один может ставить условия, а другому остается принимать их или не принимать. Ирина не злоупотребляла, и я условия принимал.

Мне скучно со сверстниками, мне всегда было скучно со сверстниками. Любой психолог скажет, это потому, что папа ушел к другой женщине, когда я была маленькой, – может быть, не знаю. Мой первый мужчина был на двадцать лет старше. Мне шестнадцать, ему тридцать пять. Он был художник, и у него была мастерская в соседнем доме. Он мне за два дня рассказал столько интересного, сколько остальные не сказали за все предыдущие годы. После школы, а иногда и вместо, я шла к нему. Училась я хорошо, мама приходила поздно, и это никого не волновало. Кроме меня. Меня это очень волновало. Я просто сидела и смотрела, как он работает. Потом мы занимались любовью, потом пили чай или ужинали в каком-нибудь кафе. Он все смеялся, что его могут арестовать за совращение несовершеннолетней, поэтому лучше нам на людях не появляться. Так я первый раз влюбилась. Мне ничего не нужно было, только с ним рядом быть. Каждый раз от него домой уходить – это пытка была. Я тогда первый раз поняла, как много значит запах. Я его обнюхивала, как собака, и потом дома спала с этим запахом. Я была такая влюбленная, что ничего не чувствовала, кроме своей любви. Я не видела, что он нюхает, пока он не перестал заморачиваться и не начал рассыпать дорожки прямо при мне. Я не видела, что у него есть другие девушки, пока он не стал при мне разговаривать с ними по телефону. Он просто насытился мной и моей детской любовью и перешел на свой обычный рацион. Вот тут меня накрыло – одиннадцатый класс заканчивался, с какими-то преподавателями надо было заниматься, в университет поступать… это все таким бредом казалось, когда небо обрушивается, земля расшатывается, сердце разрывается. Сейчас смешно кажется, правда? Нет? Не знаю. Мне отец тогда помог, как ни странно. Не мать, которая уже не выдерживала моего безумия, а отец, с которым и виделись-то раз в месяц. Мне семнадцать исполнилось в апреле, и он позвонил и сказал, что хочет, чтобы мы с ним в Париж на week-end слетали. Ну, типа подарок такой. Даже не понимаю, с чего я согласилась, вроде от страданий этих не должна была соглашаться… Вот там я за три дня и вылечилась. Погода была отличная, а в Москве еще снег не сошел, гуляли мы с ним, по магазинам ходили – как-то Париж так действует, что страдания сами по себе, а shopping сам по себе. Мы с ним такие вещи красивые купили – я некоторые до сих пор помню. Он мне вино разрешал пить даже за обедом, ну немного, но все-таки. Я вот сейчас думаю: если бы отец не ушел и жил с нами, так бы не получилось, а тут вроде и родной человек, а не очень знакомый. Как ест, пьет, одевается, улыбается, как на женщин смотрит – как будто другой человек, не тот, что из детства, и не тот, к которому в Москве привыкла. Ты не устал слушать? Ладно, налей мне вина еще, буду дальше рассказывать. Гуляем мы с ним по Монмарту, он мне рассказывает всякие истории, а потом вдруг спрашивает: ты знаешь, чего люди больше всего боятся, когда заканчиваются отношения, или, если хочешь, любовь умирает? Это при том, что полтора дня, вопреки моим ожиданиям, вообще он этой темы не касался. Люди боятся, что поцелуй был последним. Это, говорит, я не сам придумал, это фильм был такой из моей молодости и назывался «Последний поцелуй». Если тебе сейчас нашепчет ангел твой, что завтра или через месяц встретишь ты человека, с которым будет тебе так же хорошо или еще лучше, то боль останется, но она уже не будет такой острой. А в твоей жизни, хорошая моя Ирина, это точно не последний поцелуй. И сколько будет еще радостей и сколько страданий, сколько счастья и сколько несчастья. Ты ведь не понимаешь еще, какая ты красивая, а красота очень много всего притягивает. Ты хоть погляди, как люди на тебя смотрят, вслед оглядываются. Я, конечно, не ангел, то есть совсем не ангел, но ты поверь мне, девочка моя, что так все и будет. А теперь пошли, купим настоящий подарок, потом переоденемся и поедем ужинать». Вот так папочка вместе с Парижем и вылечили меня от моих детских страданий.

Но это не та история, которую ты хотела мне рассказать.

Это все одна история, Костя. Это история моей жизни до тебя. Ее я тебе и рассказываю. Тебе надоело уже? Тогда слушай дальше. Так я излечилась, закончила школу, поступила в универ. И сделала для себя такие открытия. По-настоящему секса хочется только тогда, когда есть любимый мужчина. По крайней мере, у меня так. То есть, конечно, если секса долго нет, начинаешь нервничать, раздражаться, сны эротические снятся, во сне иногда кончаешь, и лучше в этот момент как-то себя успокоить. Но это скорее физическая потребность. Я думаю, у мужчин все по-другому. Вот ты долго не трахался… долго – это для тебя сколько? Три дня, пять? Ну ладно, пусть неделя, не спорь и вот ты видишь привлекательную девушку и уже мысленно ее раздеваешь, а если бы дали возможность, то и не мысленно раздел бы. То есть ты эту незнакомую совсем девушку в принципе готов трахнуть. А я не готова, даже если он очень привлекательный мужчина. Нет, конечно, если обстоятельства, компании, травка, кокс, музыка и так далее, но это очень сильно звезды должны сойтись. К чему я тебе это рассказываю? К тому, что следующие три года моей цветущей юности прошли скорее в отсутствии сексуальной жизни. С ровесниками у меня романтических отношений не получалось – одна скука. Девушка я была видная, но чего-то как-то не складывалось.

И тут Ирина вздохнула и закрыла на мгновение глаза, и я понял: что услышу, останется со мной навсегда – сколько лет ни пройдет, а все равно она этот день будет вспоминать, как, может быть, самый лучший в своей жизни: самое время было сказать: «Хватит, я не хочу больше ничего знать и не буду больше ничего спрашивать», но я этого не сделал. Чтобы она не подумала, что я боюсь что-то услышать.

Она открыла глаза.

Очередной кавалер приглашает меня в Дом Музыки – там «Виртуозы Москвы», какой-то тенор итальянский, какая-то супер будущая русская звезда. Концерт хороший, мне понравилось, и уже на выходе жду, пока кавалер мне плащ принесет, и смотрю, стоит мужчина такой, больше на бандита похожий, к которому все подходят, благодарят, поздравляют, а он на меня смотрит, потом отстраняет так вежливо всех, идет ко мне и говорит: «Вы любите классическую музыку?» – а я говорю «да», хотя не очень-то я ее и любила и знала, и совсем не разбиралась. А он стоит, смотрит на меня, глаза у него такие серые, усталые, иногда вспыхивают и тут же гаснут снова. И он мне говорит: «Там молодой человек стоит с плащом и на вас смотрит, наверное, вас ждет. Я могу вам еще несколько слов сказать? Я тут небольшую вечеринку организую для артистов – в клубе Most, знаете, приходите. Можете с молодым человеком, но лучше без. Я просто хочу иметь возможность с вами чуть-чуть поговорить. Пожалуйста. Как вас зовут? А меня Сергей. Начало в десять. Пожалуйста, приезжайте. На входе просто мое имя скажете». Вот так все и началось. Он, оказывается, очень много денег тратил на музыкантов этих. Какие-то стипендии платил, гастроли организовывал, ну не сам, конечно. Теперь понимаю, что на самом деле больше зарабатывал, чем тратил, поскольку права имел на все записи и так далее. Как ты догадываешься, в клуб я поехала и началась у меня другая жизнь. Сначала мы с ним по всей Европе на концерты летали. Прямо как в кино. Заезжает за тобой машина, везет в аэропорт. Садишься в красивый такой, небольшой самолетик и летишь в Лондон на концерт, там потом поздно ужинаешь с всякими известными людьми, поздно завтракаешь и возвращаешься домой. Как на дачу съездить.

И между ужином и завтраком…– не удержался я.

Между ужином и завтраком все было хорошо. Я поняла, что такое быть женщиной. Все говорили, что я изменилась, а я не понимала, откуда они знают. Ведь все, что изменилось, было во мне и никто не должен это видеть, но, оказывается, через глаза все наружу выходит. Так что, если без лишних подробностей – я была влюблена, и я была счастлива, и продолжалось это долго – целых три года. А потом закончилось. И мне было очень плохо. Тоже целых три года, пока я не встретила тебя и не началась другая жизнь. Теперь можешь задавать вопросы. Меня не напрягает. Это все в прошлом. Можно дотрагиваться – ничего не болит.

Он был женат?

Конечно, он был женат, Костя, но не в этом дело. И дети у него были, трое, все как полагается.

Ну что ты раздражаешься?

Я не раздражаюсь, но ты вопросы задаешь, как моя мама пять лет назад – женат, не женат, какая разница.

Мне кажется, есть разница. Если бы он не был женат – вы бы не расстались.

Не сердись, Костя, мне иногда кажется, что я намного старше тебя. Ты учился много, читал и много знаешь, но все, что ты знаешь, – это не про людей. Не сердись только, ладно? Нет, если бы он не был женат, мы бы все равно расстались, может быть, на год позже или на два, но все равно бы расстались.

Почему, я не понимаю?

А ты никогда не задавал вопрос, зачем такому человеку вообще нужна такая девушка, как я. Что ему от меня нужно?

Я не знаю, какой он человек…

Очень богатый, очень сильный, очень умный, к тому же еще и образованный. Будь он хоть трижды женат – к нему очередь выстроится.

И зачем же? – Разговор этот становился мне все более неприятен. Сейчас мне уже казалось, что Ирине он был гораздо важнее. Она словно выдавливала из себя последние капли горечи и может быть ей было проще делать это вместе со мной.

Я спросила его как-то, и он ответил: для баланса. Чем больше у человека всего есть – денег, власти, тем больше всяких обременений. Я помню, он так и сказал «обременений». Я еще тогда не понимала, что это такое и переспросила. И он все объяснил. Вот бьешься за какую-нибудь компанию, получаешь контрольный пакет, но всегда в результате остается очень много всяких обязательств, которые надо исполнять, и обнаруживаешь, что денег прибавилось, а радости в жизни – скорее наоборот. Тогда почему нельзя все это бросить и остановиться? Остановиться нельзя, потому что ты часть системы, а система движется, и ты движешься вместе с ней. Можно выйти из системы, но я не знаю никого, кто бы сделал это по собственному желанию. А при чем здесь я? А при том, что в жизни не хватает радости. Ты являешься источником радости. Но таких источников… Нет, ты не о том. Девушек много, но тех, с кем душа отдыхает, мало …Так что, Костя, дело в том, что в какой-то момент источник радости стал превращаться еще в одно обременение. В чем, наверное, я виновата сама. Вот такая история. Теперь все понятно?

Не думаю. Это был далекий и недоступный моему сознанию мир. Но я сказал, что понятно.

Ну и, слава Богу.

Странная мысль пришла мне в голову, когда я ложился спать, по привычке раскрыв книгу очередного глобального бизнес-гуру. Теоретически, если предположить, что интерес к источнику радости у того человека длиться в среднем три года, то вполне вероятно, что и Ирина, и Настя поставляли радость для одного и того же человека. И потом в результате некоего стечения обстоятельств обратили внимание на меня. Это было бы забавно. Надо будет спросить у Насти, посещала ли она концерт Лондонского симфонического оркестра и была ли в Венской опере. Если да, я хочу с ней еще увидеться? Господи, глупость какая, конечно хочу. Нужно ли это делать, вот о чем надо думать.

Глава 6

Американская компания всегда в первую очередь американская. Имея множество отделений по всему миру, они называли себя раньше международными, а теперь, следуя модным тенденциям, называют глобальными, но по сути все равно остаются американскими. То же самое, кстати, можно сказать и о французских, шведских, а уж тем более японских и южно-корейских. Хотя в американской компании иностранцу гораздо легче сделать карьеру, чем в европейской.

Что объяснимо, если иметь в виду американскую историю и их отношение к иммигрантам. Но при этом ближний круг всегда будут составлять американцы, причем среди них обязательно будут такие, для кого самое дальнее путешествие заграницу – это полет в Лондон. На основе нескольких ужинов в лондонских ресторанах они делают вывод, что с Европой, в общем-то, знакомы. А раз с Европой знакомы, то и остальной мир тоже не загадка. Разве что Китай. Вот только Китай еще непознанным и остался. Но про Китай лучше вообще не думать.

Глобальные компании обожают заключать глобальные соглашения с другими глобальными компаниями. Глобальные соглашения заключаются по всем видам деятельности, по которым на рынке присутствуют глобальные компании. Если бы в мире существовала глобальная компания, занимающаяся чисткой туалетов, то она бы чистила туалеты во всех офисах IBM, HP, PWC, Boeing и так далее по всем миру. И в этом случае у гипотетической компании «WCWC – The WC company. После нас вы не почувствуете своего запаха», например в России, был бы account manager, отвечающий за PWC (прошу не путать с WCWC), в смысле отвечающий за то, что в PWC всегда чистые туалеты. Он бы подчинялся в России начальнику всех глобальных account manager’s в России и, одновременно, глобальному менеджеру, отвечающему за чистоту туалетов PWC во всем мире. Вдумайтесь в эту мысль и постарайтесь понять ее смысл. Здесь есть смысл. Это называется матричной структурой, где по одной оси функциональная зависимость (от туалетов PWC во всем мире), а по другой – операционная (от всех глобальных туалетов, то есть, нет, от всех туалетов глобальных компаний в России). В принципе, ничего сложного. Сложность возникает тогда, когда появляется третье измерение. То есть, например, люди, которые чистят собственно унитаз и люди, которые моют в туалете полы, находятся в разных подразделениях компании и очень трудно понять, чей участок работы важнее. Тогда получается такая матрица совсем не двумерная и надеяться на чистоту туалетов не приходится, и сотрудники PWC проклинают своих коллег из WCWC, забывая при этом, что они проводят там аудит примерно с тем же качеством, как те чистят.

Все смеялись. Андрей любил на совещаниях развлекать себя и сотрудников рассказами об идиотизме американских компаний вообще и своего собственно начальства в частности. После этого обычно следовал переход к реалиям нашей жизни.

Так вот, – продолжал Андрей, – следует признать, что мы с вами находимся в ненамного лучшем положении, чем эти ребята-говноотсосы, –приношу извинения за слово «отсосы», оно не корректно, особенно в присутствии дам, да, впрочем, и молодых людей тоже. – Тут уже кто как: кто прыскал, кто хохотал, кому-то действительно не нравилось. Нас было в переговорной семеро, не считая Андрея, но считая двух женщин.

Так вот, имели мы нормальный контракт с City-банком, который, как известно, никогда не спит, потому, что давно умер, и всем было хорошо. Какая сумма контракта? – спросил он у Маши.

Два миллиона.

С маржой.

Тридцать пять процентов.

Не так, чтобы очень, но контракт нормальный. Теперь наши большие белые братья, которых раньше нигде, кроме России, в City не пускали, решили прогнуться окончательно, а City в Европе говорит им: да, заключим глобальный контракт, если цены в России будут такие же, как в Европе, в результате чего мы получаем контракт в полтора миллиона с маржой в пятнадцать процентов, что не окупает накладных расходов, то есть будем работать в минус. Tele-conference’сов на эту тему было уже с десяток, теперь решили в Лондоне совещание устроить.

Они на этих совещаниях последнюю прибыль сожрут, – мрачно сказала Маша.

Да, – подтвердил Андрей, – но ехать надо. Я предлагаю поехать товарищу Константину. И вообще, они давно хотят, чтобы мы глобальные контракты вывели в отдельное подразделение, так вот мы и скажем, что Костя у нас теперь не только marketing, но и global accounts. Как вам идея?

Это было сказано после того, как остальные вышли и в комнате остались мы втроем. Никто не любит, когда у него отбирают часть полномочий, но история с global accounts была настолько нудной, насколько и неблагодарной, поэтому Мария отреагировала без эмоций.

Нет проблем, только человека я не дам, человек у меня еще другие вещи делает.

У ты кака-а-а-а-я, – засмеялся Андрей. – Не дам, а? Вот все смелые стали, развели, понимаешь, демократию.…Хочу дам, хочу не дам.

Да, – без улыбки сказала Мария. – Не хочу и не дам.

Все, все, вообще чувство юмора с вами потеряешь. «Не хочу и не дам», – передразнил он, забавляясь двусмысленностью сказанного, которая дошла, наконец, и до Маши.

Именно, – повторила она, уже улыбаясь, – не захочу и не дам, вам ли не знать?

Нам ли, нам ли, – завершил дискуссию Андрей. – Пишем, что нам нужен дополнительный человек, они не откажут.

Если взять человека в продажи, то можно и не запрашивать, – сказал я. – У меня есть человек в маркетинге, он чуть-чуть в теме, а на его место легче будет найти. А HR отчитается, что взял нового человека на sales-позицию.

Хорошо, – Андрей посмотрел на меня. – Будем считать, что решили. Останься минут на пять. Мы не говорили с тобой об этом после Америки, но Лондон это первый шаг.

Понял, – сказал я. – Спасибо.

Да, и у тебя две задачи, и обе непростые, и практически противоположные – защитить наши интересы и спозиционировать себя перед этими долбоебами как своего. Если ты не сможешь справиться с обеими, это значит, что ты не сможешь руководить бизнесом здесь, потому что подобные задачи тебе придется решать каждую неделю. В мае в корпорации совещание по кадрам, где будут, в частности, обсуждать преемников на региональные позиции, в том числе и на мою. Очень важно, чтобы ты оказался в списке.

Какова процедура? – Спросил я. – Как у нас?

Да, кто-то выдвигает, остальные голосуют. Если человека недостаточно хорошо знают, то ему организуют встречи с парой больших боссов, если те рекомендуют, он утвержден.

Разговор пришелся очень вовремя, а то мне стало казаться, что Андрей по каким-то причинам передумал, и наши американские посиделки как-то позабылись. Пару раз я хотел напомнить, но удержался, точнее, меня удержала Ирина, которая сказала: «Он не мог забыть. Может быть, он просто проверяет тебя. Жди». И оказалась права. Те, кто придумал пословицу «Послушай женщину и сделай наоборот», или имели дело не с теми женщинами, или страдали запущенным комплексом неполноценности. И, как следствие, опять же общались не с теми женщинами.

Настроение у меня было отличное. Легкая тень осталась от бескомпромиссной позиции Андрея – я соглашался с ним во многом, но мир меняется, и, хотим мы этого или нет, в этом действительно глобальном мире американская экономика играет решающую роль. Десятипроцентное падение акций на РТС затронет несколько сот человек. Пятипроцентное падение Doe Jones вызовет цунами на мировых биржах. Это реальность, с которой нельзя не считаться. И такой умный человек, как Андрей, конечно, это понимал. Поэтому главное наше расхождение касалось среднесрочных перспектив. Он считал, что в ближайшее время американской экономике грозит кризис, равно как кризис грозит всей американской системе ценностей, которые и ценностями-то остались только на бумаге да в пропагандистских заявлениях. Я так не считал. Поэтому, может быть, и правильно, что Андрей собрался уходить. Новому времени требуется новый лидер. Смогу ли им быть я – вот вопрос, на который предстояло ответить в ближайшие месяцы…

И опять вроде бы ничего особенно не изменилось. Не было каких-то потрясающе хороших новостей, а были обычные офисные занятия: совещание, встреча с агентством, предлагающим спонсорство крупной конференции, от чего нельзя было отказаться, поскольку генеральным спонсором выступал наш главный заказчик, еще одно совещание, поездка к крупному дистрибьютору, недовольному размерами совместного рекламного бюджета, – я поймал себя на мысли, что раньше всегда хоть чуть-чуть, но смотрел на происходящее глазами Андрея – как бы сделал он, что бы он сказал. А в этот день впервые, может быть, перестал об этом думать. Это было непривычно и волнующе, это было чувство, которое мне нравилось.

Российские дистрибьюторы, поднявшиеся в последние годы как на дрожжах, были реальной силой. Как бы здорово у нас ни был налажен обмен информацией с реселлерами, заменить дистрибьюторов мы не смогли бы. Такой вариант пару лет назад просчитывали и отказались от него. Мой нынешний собеседник был из Питера, и встречались мы с ним в баре гостиницы, где у него перед этим было какое-то мероприятие. До этого виделись несколько раз.

Смотри. – После приветствия и комментариев по поводу вчерашней игры футбольной сборной он положил передо мной два распечатанных на принтере листочка с цветными столбиками. – Это мои ребята подготовили к встрече. Я и не думал, что все так запущено. – Он щелкнул золотой зажигалкой, закурил, посмотрел на меня. – Тут доли рынка, расходы на рекламу и коэффициенты.

Нельзя сказать, что я увидел что-то новое, поэтому после минутной тишины, из вежливости, потраченной на изучение картинок, можно было с полным основанием сказать: «Да, очень интересно, и какие отсюда следуют выводы?»

А такие следуют выводы, – он выдохнул дым чуть в сторону от меня, – что один процент доли рынка обходится вам от полутора до трех раз дешевле, чем конкурентам.

Это если смотреть исключительно с точки зрения рекламных затрат…

О том и речь, Костя. Недодаете вы нам, получается.

Но эти картинки не учитывают всех остальных наших маркетинговых расходов, по ним твои люди картинки не сделали, может, там как раз все и сойдется. Ты попроси сделать.

Он посмотрел на меня, как бы решая, продолжать разговор или нет, и решил продолжить заранее заготовленной фразой: «Короче, мы тут посовещались с акционерами и решили во втором квартале на тридцать процентов сократить у вас закупки».

Послушай, вы у нас покупаете не потому, что любите, а потому, что спрос есть на этот товар и спрос этот создаем мы – рекламой, не рекламой, какая вам на хрен разница?

Значит, есть разница. А ты ее не понимаешь, а ведь сам вроде в рекламном бизнесе работал. Не будет товара на складах, и спрос поутихнет. Будут покупать такое же дерьмо, только не с розовым бантиком, а с голубым. И все ваши бонусы накроются. Это с одной стороны. А с другой, вы сейчас тратите на нас миллион, и сюда, – он показал в мою сторону, – не идет ничего. А если будете тратить два миллиона, то пятнадцать, например, процентов – это получается триста тысяч. С нас триста, с других триста. Ты чего, правда, не догоняешь? Может, мне с Андреем поговорить? Он мужик понятливый… Давай позвоню ему.

Самое печальное, что он был прав. Это была рулетка. Если они уменьшат закупки, надо будет утверждать в корпорации новые кредитные лимиты, то есть объяснять, почему вдруг уменьшаем у этих и увеличиваем у других, и квартал мы может потерять. И про откаты тоже был прав, это общепринятая практика. Отправлять его к Андрею было неправильно, поскольку означало бы, что я не могу справиться с этой проблемой сам. И неправильно было соглашаться, поскольку это был полный шантаж. Поэтому надо было выиграть время.

Ну чего молчишь? Звонить Андрею?

Нет смысла, – как можно спокойнее сказал я. – Это мои вопросы. Он не будет этим заниматься.

Твои, так твои. Решай тогда, раз твои.

Давай через понедельник тебе позвоню, и встретимся еще раз.

Я в Москву не собираюсь больше в этом месяце.

Я сам приеду.

Давай приезжай. Может, с Андреем? Я вам дом новый покажу, погуляем нормально.

Хорошо, я поговорю с ним.

Поговори. Но я все равно позвоню, приглашу.

Приглашай, но эту тему ты обсуждаешь или с ним, или со мной.

Не вопрос. Давай с тобой. Две недели жду, но ты привозишь конкретное предложение.

Договорились. – Я встал и улыбнулся, пожимая его руку, и потом еще долго смотрел вслед удаляющейся в направлении лифта грузной фигуре почти моего ровесника, может, года на два старше, минимум на десять миллионов богаче и на двадцать килограммов тяжелее.

Ты обратил внимание, какие у них у всех животы? – Спросила меня как-то Ирина, разглядывая посетителей ресторана. – Это женам их выгодно, они их раскармливают, чтобы те на девок молодых не смотрели. А если и смотрели, то чтобы не встал.

У них встанет, – сказал я уверенно, – они здоровые, у них встанет.

Да? – недоверчиво спросила Ирина. – То-то, когда ты футбол смотришь, половина рекламы – про повышение потенции. Половина про водку, половина про потенцию.

Так достигается баланс, – сказал я. Водка уменьшает, препарат увеличивает – результат нулевой, но деньги потрачены и на то, и на другое. Это и есть главная цель любой маркетинговой программы – заставить клиента потратить как можно больше денег, но в целом чтобы баланс не изменился

Почему? – спросила она вполне серьезно.

Не знаю. Наверное, потому что есть всемирный сговор между всеми глобальными компаниями, что общий баланс нарушать нельзя. Такой типовой договор на подсознательном уровне.

Поймал? – спросила она, догадавшись наконец. – Поймал глупую девочку, да? Доволен?

Мы постоянно подкалывали друг друга, тогда больше, сейчас меньше, но шутка о глобальном сговоре и всеобщем балансе сейчас показалась не такой уж и шуткой, был в этом какой-то смысл, только не было времени до конца додумывать. «Поддержание всеобщего баланса как основная задача глобального маркетинга» - неплохая тема для докторской диссертации. Когда будет время, надо будет заняться. Пока же после последнего разговора предстояло заниматься вещами более прозаическими: рекламными бюджетами, кредитными лимитами и откатами. Это была еще одна из моих невысказанных претензий к Андрею. Для иностранной компании мы были слишком тесно связаны со всей этой российской псевдорыночной экономике. Я знал десятки людей, которые работали в иностранных компаниях и представить себя не могли участниками подобного разговора. В страшном сне бы он им не приснился. Тем более что на ключевых позициях там были одни иностранцы. И уж они точно не стали бы слушать разговоры о пятнадцати процентах. Но с другой стороны, я знал, что эти пятнадцать процентов были рыночной реальностью, стало быть, как-то этот механизм работал без вовлечения в него топ-менеджеров. По правде сказать, я бы предпочел, чтобы механизм работал и давал нужные результаты, а я об этом ничего не знал. Но Андрей был другим человеком, что возвращало нас к уже решенной задаче: со мной это будет другая компания, а пока придется заниматься всем этим дерьмом, от которого, впрочем, повышался уровень адреналина. Может быть, поэтому Андрей и искал все время приключений – привык к определенному уровню адреналина и не хотел его снижать. Но и мне в ближайшее время предстояло решать две «адреналиновые» задачи – найти компромиссное решение с дистрибьюторами и найти компромиссное решение по City-банку на встрече в Лондоне. Еще раз объясню, в чем была проблема с Сити-банком.

Сити-банк – это бюрократический монстр. По принципу игры больших с большими мы предложили им в свое время набор услуг и худо-бедно, с взаимными претензиями, никогда, впрочем, не переходившими в скандалы, услуги эти предоставляли. Все эти годы доблестная наша корпорация вместо того, чтобы делать то же самое во всех ключевых странах, а затем объединить это в общий контракт, пыталась идти своим путем, то есть сверху. То есть пыталась договориться об одном глобальном контракте с едиными для всех стран условиями и с единым call-центром, расположенным, например, в Малайзии или в Косово. Переговоры начали еще до того, как мы в России заключили свой контракт, и с переменным успехом продолжались до сегодняшнего дня. А главная разница между сегодняшним днем и четырьмя годами ранее заключалась в том, что бизнес в России стал слишком велик для того, чтобы можно было скрыть контракт с Сити-банком. Это то же самое, что скрывать от мамы, что ты тайком ходишь в гости к дочери ее подруги. Причем регулярно. Поскольку нас никто не спрашивал, то получилось, что мы ходим не тайком, а будучи в полной уверенности, что сначала дочка со своей мамой, а потом уже и мамы между собой хотя бы по телефону эту информацию обсуждают. Поэтому мама не рассердилась, а просто удивилась – вроде вчера еще такой маленький был, а вот уже сам, в гости, летит время… Впрочем, сюрпризом это оказалось для обеих мам, и, выяснив, что ничего предосудительного мы с дочкой не делали, они решили это дело обсудить в общем контексте своих отношений. При этом надо понимать, что дочкина мама относилась к нашей свысока, чему способствовал тот факт, что в трудные для семьи времена давала нам деньги в долг, да и в круги самые высокие мы не вхожи, хотя и образование и воспитание – все при нас. А если уж экзамен по политкорректности сдавать, то точно в первую тройку вошли бы. Но в целом, похоже было на мезальянс. Наша мама, когда узнала и удивилась, немного даже и расстроилась – получается, что везде не складывается, а в России этой все как всегда не слава Богу. Что мы охотно и подтвердили: да, все дело в России, поэтому даже у таких небожителей, как Сити-банк, иногда сбивается прицел, без которого им трудно разобраться, что там на остальной земле происходит. При этом, конечно, мы не стали объяснять, что в России этот Сити никакой ни небожитель, а бизнес у него развивается просто потому, что наивные наши сограждане несли туда деньги в надежде, что если чего случится, то американский банк, да с таким именем, уж он-то устоит, хоть там ураган, хоть землетрясение.

Информация эта дошла до президента нашей компании, который, надо полагать, кому-то сильно вставил за то, что в таком понятном, если смотреть из штата Коннектикут, глобальном мире, случаются такие казусы. Срочно исправить. Исправлять принялись с утроенной энергией. Тут был важен только результат – заключить контракт к концу июня, чтобы об этом можно было упомянуть в квартальном отчете. Сколько в процессе срочного исполнения потеряется денег – вопрос второй или даже третьей степени важности. Главный исполняющий не мотивирован на повышение прибыльности конкретного контракта – он обычный чиновник в крупной корпорации. Корпорации и министерства – у них очень много общего. Глобальные корпорации странным образом вписываются в либеральную экономическую модель, Андрей, например, считает, что вообще не вписываются, отсюда и неминуемый крах этой самой модели. Это я опять возвращаюсь к нашим регулярным спорам.

А история подписания контракта с Сити-банком подходила к своему завершению, и на сегодняшний день единственным видимым препятствием на пути торжества глобального идиотизма стоял российский офис. По этой причине нас прессовали ежедневно – политкорректно по электронной почте и на грани истерики – по телефону. Андрей сопротивлялся долго и в этом сопротивлении был последователен: в результате запрашиваемых скидок мы теряем до полумиллиона прибыли, следовательно, если вам хочется так прогибаться, то либо вы нам эти деньги компенсируете, либо на эту сумму корректируете бонусные планы. Он был прав не только по сути, но и по внутренним процедурам самой компании, поэтому в теории задача должна была решаться просто, но на практике она оказалась вовсе не решаемой. Любой путь предполагал корректировку уже существующих планов. Конечно, в масштабе корпорации полмиллиона долларов ничего не значили и даже по российским меркам были суммой незначительной, но в эпоху уже внедренного SO404 и неусыпных аудиторских проверок и эти полмиллиона все равно бы вылезли, поэтому их должен был кто-то авторизовать, то есть поставить свое имя и указать причину. И тогда весьма вероятно нашлись бы доброжелатели, которые объяснили бы президенту компании или ее финансовому директору ценой каких потерь мы получили этот глобальный контракт. И тогда получилась бы «радость с горькими слезами на глазах». Замкнутый круг. В принципе Андрей мог продолжать свое сопротивление до бесконечности, поскольку был прав и формально, и по существу. В этом, кстати, принципиальное отличие американской компании, при всех ее прочих недостатках, от российской, где подобное своеволие и дня терпеть бы не стали. Но Андрей был человеком прагматичным и решил пойти на сделку, если использовать судебную терминологию. Условия сделки предстояло додумать, огласить и добиться мне, и смысл ее был в том, что, теряя полмиллиона прибыли, мы получаем от корпорации миллион, как максимум, рекламных денег из бюджета global accounts, которые тратим по своему усмотрению. И это решение было полностью в компетенции людей, с которыми мне предстояло встретиться в Лондоне. «Миллион, конечно, это вряд ли, но сильно вниз не уходи. Мы точно должны получить больше пятисот тысяч за весь этот гемморой. И это должна быть договоренность на три года. Если тебе потом не понадобится – пойдешь им навстречу».

И ты думаешь, они согласятся?

Они согласятся, если ты не поплывешь. Они рассчитывают взять тебя на испуг. Стой на своем: мы не против, если финансы все это официально авторизуют, а этого не случится никогда. Согласятся, – сказал он после того, как задумался на мгновение. – Согласятся, просто они еще об этом не знают.

Так же как, и я еще не знал, как сильно начнет биться сердце, когда телефон завибрирует у меня в кармане, и я увижу имя «Nastya». Я ни разу не разговаривал с ней после того вечера, то есть почти десять дней. Прощаясь, она сказала, что позвонит сама, и я до сего момента совсем не был уверен, чего хочу больше… не был уверен, но думал, не был уверен, но хотел, не был уверен,… а теперь уже был уверен, услышав ее голос в телефоне: «Привет!»

Привет.

Ну вот, я позвонила.

Хорошо, – первые слова осторожно, наощупь, пока не нашел еще правильной интонации.

Ты хоть узнал, с кем говоришь? Поздоровайся как следует.

Конечно. Здравствуй, Настя. Рад тебя слышать. Даже если бы я не узнал твой голос, то все равно бы узнал, потому что прочел твое имя.

Вот, молодец. Теперь я тебя узнаю. Такой настоящий менеджер. Менеджер-маркетолог. Слушай, а что, определился номер?

А почему он должен был не определиться?

Ну не знаю, я тут звоню разным людям, когда определяется, когда нет.

А ты где?

Я? В Лондоне. – Снова почувствовал, как бьется сердце, так бьется, что в висках стучит.

И долго ты там будешь?

Недели две точно. Скажи, что ты хочешь приехать, ну пожалуйста…

Хочу.

Теперь скажи, что приедешь…

Приеду.

А теперь скажи… что не по работе, а потому, что хочешь меня видеть.

Не скажу. По работе, но очень хочу тебя видеть. И если бы ты не позвонила, я сам бы позвонил.

Какой ты милый, – засмеялась Настя, – как ты мило врешь, но все равно приятно. Надолго ты приедешь?

На два дня.

Задержаться сможешь?

На день максимум.

Скажи мне точно, когда. Я постараюсь, чтобы у меня был выходной. Как здорово! Я, когда звонила, уверена была, что мы увидимся. Буду тебя ждать и обещаю не называть тебя менеджером.

Или маркетологом.

Или маркетологом, – охотно согласилась Настя. – Я тебя правда буду ждать.

Я тоже.

Глава 7

«За шлагбаумом – свобода», – повторяли герои какой-то чудесной книги, пытаясь эту свободу обрести. Фраза вспомнилась, когда самолет стал выруливать на взлетную полосу. По правилам компании бизнес-класс обычным сотрудникам полагался только при перелете свыше десяти часов, поэтому в Лондон я летел в окружении подростков обоего пола, возвращающихся в свои дорогие школы после проведенных дома каникул. Многие знали друг друга, что не способствовало атмосфере уединения и покоя, которая возникает, когда летишь в бизнес-классе хорошей авиакомпании на дальнее расстояние и кресло рядом пустует. Читаешь, смотришь кино, слушаешь музыку, ешь, спишь – немного устаешь, но очень хорошо прочищаются мозги, если, конечно, в полете не нужно готовить какую-нибудь презентацию. Наверняка кто-то знает физиологическое объяснение этого эффекта.

Но не в этот раз. Все три с половиной часа полета подростки соревновались в рассказах о том, кто за прошедшую неделю нарушил больше запретов и совершил больше гадостей. Их радостная активная позиция не находила поддержки у немногих знающих русский взрослых пассажиров, но и препятствий на пути обмена информацией тоже не находила. Худые и разъевшиеся, прыщавые и симпатичные – они все были, по крайней мере на словах, одинаково испорчены. Мне кажется, услышь родители хотя бы половину этих историй – перестали бы платить деньги за так называемое элитное образование.

А может быть, и не перестали бы. Девяносто процентов родителей платят за то, чтобы не иметь детей рядом, потому что они не знают, что с ними делать. И тогда вступает в дело маркетинг. «Вы боитесь того, как складываются ваши отношения с вашим же сыном, вы боитесь, что он попадет под дурное влияние в стране с вечными транспортными проблемами и дурным образованием? Вы боитесь, что он помешает вам, когда вновь начнет складываться недавно треснувшая личная жизнь? Прочь страх. Вы сильны и ничего не боитесь. Оставьте это слабакам и неудачникам. На самом деле вы просто хотите дать своему любимому ребенку отличное образование, – и уже совсем другим, нежным и ласковым голосом: Самое главное, что вы можете сделать для своего ребенка, – это всегда любить и дать отличное образование. Просто позвоните по этому телефону. За нами пятнадцать лет отличных рекомендаций». В принципе этого достаточно. Даже Андрей говорил мне, что его то ли пятнадцати-, то ли шестнадцатилетняя дочь учится в Швейцарии. Типа некоторые считают, что там лучше, чем в Англии. Больше порядка. Но он, как человек умный, понимал, что дело не в этом. Это был один из редких случаев, когда он будто бы оправдывался: «Суд оставляет дочь с мамой, мама через некоторое время понимает, что не справляется, и через пару лет начинает рассказывать про дурное влияние и элитное образование. И приводить примеры. И продает тебе то, что всем так будет лучше. И конечно, ты понимаешь, что все это херня, что девочке в первую очередь нужны любовь и понимание, и как можно больше тепла, и ты, будучи законченным циником, задаешь себе прямой вопрос: а ты справишься? И честно отвечаешь – нет. И соглашаешься с тем, что это лучший выход, что чужие люди научат ее тому, чему должен был научить ты, что ты не увидишь, как она взрослеет, а увидишь результат этого взросления, и не факт, что результат тебе понравится. Но зато и предъявить будет кому, если не захочешь предъявлять себе».

То есть дело не в суде, который оставляет дочку с мамой? – спросил я его тогда.

Конечно, нет. Дело в маме и папе, которые будучи моральными уродами, вообще довели дело до суда, вместо того, чтобы по-человечески договориться и продолжать воспитывать ребенка.

Мне кажется, ты мог бы отлично воспитать ребенка. Ведь дело не в том, сколько времени ты с ребенком проводишь, а в том, сколько ты ему за это время отдаешь.

Помню, он странно посмотрел на меня, наверное, потому, что весь этот разговор был для него чрезвычайно болезненным.

Скажи еще, все дело в степени концентрации на том, что ты делаешь в настоящий момент. Не пытайся знакомить ребенка со своей новой подружкой, объясняя, как прикольно вы сходите в кино втроем. Перенеси подружку на другой день. Если начнет высказывать неудовольствие, значит туда ей и дорога. Но видишь ли, это все потом понимаешь, когда уже поздно что-то изменить, потому что процесс пошел не в ту сторону. То есть, конечно, как любой процесс, его можно оптимизировать, но это будет оптимизация процесса, идущего не в ту сторону. На этот счет никаких иллюзий.

Кстати, эту фразу о свободе, которую ощущаешь за шлагбаумом, я слышал от него же. Может быть, Андрею суждено было заниматься воспитанием тех, кого не смогли толком воспитать родители? Мысль показалась мне забавной, хотя вряд ли представится случай, чтобы поделиться этой мыслью с Андреем.

Что же такого происходит за шлагбаумом? Почему, при прочих равных условиях тому, кто уезжает, всегда легче, чем тому, кто остается? Наверное, потому, что глобальный маркетинг в виде Iphon’ов, IPod’ов, биологических добавок и пластической хирургии не вытравил до конца заложенную в человеке страсть к приключениям. За шлагбаумом ты как будто на время приобретаешь новую идентификацию – та же внешность, то же имя в том же паспорте, но если ты не celebrity и тебе не надо появляться на публике в больших черных очках – следствие либо чрезмерной популярности, либо недавно перенесенной пластической операции, – то ты оказываешься затерянным среди людей, которые тебя не знают и которым совсем не интересно, кто ты, с кем и как себя ведешь. Ты для них один из представителей огромного бродячего племени в джинсах, кроссовках с черными рюкзаками. Сколько нас таких в одном только аэропорту Хитроу со всеми его терминалами – сидящих, идущих, пьющих, жующих, покупающих, разговаривающих по мобильному телефону, погруженных в экран ноутбука… Десятки тысяч? Именно так, особенно если ты путешествуешь эконом-классом.

Другое дело Настя, с которой мы встретились в вечер моего прилета и пошли ужинать в какой-то модный ресторан недалеко от всех этих Sloane, Old Bond и прочих по понятным причинам известных ей улиц. Настя, которая сразу сказала мне: «Слушай, ресторан дорогой, поэтому давай пополам и вино можем не заказывать – ты устал, а мне вредно».

Почему вредно? – спросил я, тронутый такой заботой. Она была какая-то другая в коротком платье и кожаной курточке, ее то ли прическа, то ли косметика, я так и не научился разбираться в тонкостях женских перевоплощений. Она была чуть-чуть другая и как будто бы даже не столь красивая, какой я себе представлял. Завышенные ожидания – главная проблема. Мы все давно перестали бы разочаровываться, если бы привели свои ожидания в соответствие с окружающим миром. – Почему вредно? – спросил я.

Потому что жидкость на ночь не выводится из организма и откладывается где?

Где? – Я засмеялся.

Ты чего? – Она тоже заразилась моим смехом.

Хотел ответить, но рифма неприличная, где, где… ну и так далее. Очень смешно. Говори, где откладывается, чтобы я знал.

Тебе не надо знать, но откладывается в животе и бедрах. Понял, какая у нас жизнь тяжелая?

Да, – сказал я. – Все это очень несправедливо.

Что несправедливо?

Ну, как все распределено между мужчиной и женщиной – менструации, беременность, роды, кормление. Женщины быстрее стареют – разве это справедливо?

Но дольше живут. А у тебя есть дети?

Нет.

Я слышала такую теорию…

Какую теорию? Про первородный грех? Я люблю теории. Расскажи.

Да, ладно, все, проехали. Ты выбрал еду? Если любишь мясо, заказывай. Здесь такое мясо, – она в блаженстве закатила глаза.

Расскажи теорию.

Костя, все, не хочу.

Я не хотел тоже. Дайкири прошел хорошо и быстро смыл легкое утомление после полета. Гулять так гулять. Настя ограничилась спаржей с какими-то листьями, поэтому я решил не экономить на остальном. В результате обед с полбутылкой красного вина и чаевыми обошелся мне почти в двести фунтов – раньше в Лондоне на ужины я столько не тратил. Но раньше у меня в Лондоне не было и таких ужинов. Через десять минут мы были как близкие люди после долгой разлуки – столько всего нужно рассказать и обсудить. У нас был с Настей только крошечный совместный опыт – сладкое, но крошечное переживание, а время обычно безжалостно расправляется с таким капиталом: ты быстро растрачиваешь его в своих воспоминаниях, потом уже начинаешь вспоминать в кредит, а потом кредитный лимит заканчивается, ты встречаешь человека и удивляешься – это не может быть он. И в редких-редких случаях кто-то без твоего ведома продолжает пополнять капитал твоей памяти – значит, ты встретил нужного человека.

Устал? – спросила Настя. – Два ночи по Москве.

Ничего. Завтра высплюсь. То есть сегодня. Поедем ко мне.

Нет, – грустно улыбнулась она.

Почему? – Дурацкий мужской вопрос сам собой вырвался наружу.

Костя, – она понизила голос, – я очень хочу тебя. Но я здесь работаю. И мне вставать через семь часов, я и должна хорошо выглядеть и быть в форме, чтобы продержаться на ногах минимум двенадцать часов. Может быть, больше. Такая у меня работа.

Конечно, – сказал я очередную глупость, – ты звезда, тебе нельзя. Я вообще удивляюсь, как ты сидишь тут, когда тебя в любой момент сфотографировать могут…

Обиделся? Вот дурачок, не обижайся. Я знала, что ты можешь обидеться, надо было сразу тебе сказать. Бедный дурачок прилетел на день раньше – подвиг, можно сказать, совершил, а девушка ему не дала. Вот ведь сука, правда?

Значит, ты тоже обиделась? – Сказал я примирительно. Конечно, она была права, и я вел себя как идиот.

Нет, – она взяла меня за руку, – я просто хотела, чтобы ты понял. Ты понял. Теперь все нормально.

Я понял. Не сердись.

И ты. Просто чуть-чуть уважения друг к другу и все будет хорошо.

Все, все, успокойся, я понял, – И тут она встала со стула, обошла столик и при всех поцеловала меня.

Ну, при всех – это, конечно, сильно сказано, потому что кроме нас в зале оставалась только мужская компания за одним столиком и усталые официанты. Еще раньше мы вызвали такси – я так и не понял, где Настя жила, а мне было ехать совсем близко, всего семь фунтов – очень гуманно, если учесть, что ни ужин, ни такси я не мог представить как представительские расходы. То есть, конечно, мог и никто ничего, скорее всего, мне бы не сказал, но ведь надо было вписать в отчет того, с кем ужинал, и это не мог быть никто из компании, поскольку по корпоративным правилам, за ужин всегда должен был платить старший по должности, и это точно был не я. То есть можно было вписать кого-нибудь из российских заказчиков или партнеров, случайно встреченных в самолете, но это бы выглядело явной натяжкой с учетом маниакальной придирчивости нашего финансового директора. Можно было дать подписать отчет Андрею, но тогда пришлось бы объяснять, что и с кем. Короче, я попал. Эта мысль была не раздражающей, а скорее забавной: господи, зачем рассуждать, когда проводишь вечер с такой девушкой. И все-таки непонятно, что ей от меня надо. Я не был настолько глуп, чтобы считать, что в моем лице она нашла замену утраченному счастью, для этого нужно обладать гораздо более высокой самооценкой. Это, кстати, тоже одна из теорий Андрея, которую я вполне разделяю. Он считает, что глупость есть не что иное, как разница между самооценкой и оценкой объективной. Таким образом можно объяснить множество нелепых и губительных поступков, совершаемых вполне состоявшимися и умными людьми. Они начинают делать глупости, когда самооценка зашкаливает, хотя объективно способности остаются на том же уровне, что и пять лет назад. Но тогда человек лабораторией в институте управлял или инвестиционным департаментом в банке, а теперь, например, целым министерством. И радовался он тогда каждой лишней тысяче, а теперь на десятки миллионов счет идет. Это вообще отдельная тема – «Неорганический рост доходов как основной фактор завышения самооценки». Потому что при органическом росте процесс этот происходит значительно медленнее, если вообще происходит. Надеюсь, у меня не происходил, поэтому голова выдавала два объяснения Настиного интереса ко мне: я ей нравился как мужчина, говорят, такое до сих пор случается, или ей что-то было нужно от меня. С первой версией засыпать было гораздо приятнее, поскольку для тщательной разработки второй информации было явно недостаточно.

Я спал долго, как давно уже не спал в Москве. Отключил мобильный и попросил оператора в гостинице блокировать все внешние звонки. Хотелось хорошенько выспаться, но с учетом разницы во времени все равно проснулся в девять утра. Принял душ, позавтракал внизу в ресторане, вернулся в номер, позвонил Насте, но с автоответчиком решил не общаться. На улице шел дождь, поэтому, не оставалось ничего, как приняться за работу, повесив на дверь табличку «Не беспокоить»,.

Те кто работает в больших компаниях и часто ездит в командировки наизусть знают весь этот ритуал, варьируется лишь степень экономии расходов, что выражается в классе и местоположении гостиниц, категории ресторанов и так далее. Если совсем не повезет, то можно безвылазно провести два дня в гостинице около аэропорта в номере стоимостью девяносто фунтов в сутки.

Начинать следует не позже восьми утра. Иначе нельзя, поскольку каждая минута на счету и это уже многолетняя традиция: «рабочий завтрак» прямо в переговорной комнате, там же во время ланча подадут всухомятку сэндвичи, немного фруктов, может быть, пиццу. Ушли в далекое прошлое, остались где-то в восьмидесятых роскошные гулянки топ-менеджеров с шампанским, икрой и дорогим эскортом. И их уничтожила вовсе не экономия, поскольку сокращение расходов на проституток вполне компенсировалось увеличением зарплат и бонусов этих же самых топ-менеджеров. Роскошную жизнь уничтожила политкорректность и корпоративные скандалы. Великие гуру бизнеса решили: нельзя дразнить акционеров каждый день, побережем их нервы для чего-нибудь более существенного. Обычный акционер, получающий в год на одну акцию восемьдесят центов в виде дивидендов, очень огорчается, когда узнает, что девушка, служащая в компании с условным названием «Elite-Escort» получает за свои услуги тысячу долларов в час. Но еще больше он огорчается, просто в бешенство приходит, когда читает утром в газете, что деньги эти выплачены за услуги, оказанные вице-президенту его компании, той самой, что выплачивает ему, акционеру, восемьдесят центов за акцию в виде дивидендов. Он может рассердиться настолько, что вместе с другими такими же лохами отправится на ежегодное собрание акционеров и проголосует за что-нибудь не то. Поэтому решено было бонусы повышать неуклонно, но уже всякие мелкие услуги – не за счет компании. Вот так проведенный по вертикали власти сигнал привел нас к сэндвичам с чипсами, которые можно запивать кока-колой, а можно и просто водой, кому что нравится. Потом будут чай и кофе с печеньями на блюде, которое вмиг опустеет, ну а уж вечером все оттянутся в ресторане. Ресторан – это святое, на ужин в ресторане не покушаются даже в дни жесточайшей экономии. Потому что он призван укреплять командный дух и открывать широкие возможности для общения. Ну и потом не за свои же деньги ужинать, если есть возможность ужинать не за свои. За ужином выпьют много вина – в английских ресторанах, как впрочем, и в американских, есть такое правило для групповых ужинов – приносить еду как можно позднее, чтобы за это время выставить вина как можно больше. Завтра, не выспавшись, с похмелья, эти люди пойдут в шесть утра в спортивный зал, чтобы в восемь продолжить бесконечную говорильню и успеть на обратный самолет, прилетающий в четыре утра по местному времени. Самое интересное заключается в том, что все, о чем целые сутки разглагольствовала представительная команда из восьми человек, включая меня, могло быть решено за два часа хорошо подготовленного телефонного разговора с теми же участниками. Но это в будущем, а пока…

Hi, I’m Nancy. How are you?

Fine, I’m Kostya from Moscow office. How are you Nancy?

I’m great. It’s really encouraging to meet you from developing markets, where you have now so many opportunities for our products and services. And by the way, this is Dick, he is my Chief of staff. This is Kostya from Russia, Dick.

Hi, Dick, nice to meet you.

Hi, Kostya. Have you met Belinda, she is our marketing lady. Belinda, this is Kostya from Russia.

Hi, Belinda, nice to meet you…

Еще несколько минут запрограммированной радости от встречи с коллегами и все рассаживаются. Я оказываюсь по левую руку от Нэнси – главной суки ужина и всего мероприятия. Она и есть City-bank Global Account General Manager – практически непереводимая комбинация слов, предоставляющая, однако, обладателю этого титула достойное место в корпоративной иерархии. Весь сегодняшний день шли общие разговоры о счастье, которое испытывает City bank от сотрудничества с нами, это очень напоминало собрание анонимных алкоголиков, по крайней мере, в том виде, в каком его изображают в американских фильмах: «Привет, меня зовут Дик, я расскажу вам свою историю» – «Привет, Дик». В результате несколько человек с собачьими кличками вместо имен рассказывают каждый свою историю, которую в равной степени можно применить к Сити-банку, а можно и к корпорации Boeing, а лучше всего вообще ни к чему не применять. В этом одна из особенностей глобального маркетинга: все стандартизировать до такой степени, чтобы мир стал похожим на огромный конструктор «Лего» для детей до десяти лет. Так называемые консультанты, которые приходят к вам в компанию с рецептами от всех болезней, не многим отличаются от продавцов «Гербалайф». Они утверждают, что знают проблемы вашего бизнеса, и вы им верите, потому что они имеют диплом шамана – Harvard MBA, Stanford MBA, Whorton MBA и так далее. Еще больше, чем на продавцов «Гербалайфа» они похожи на современных врачей. Возьмут у вас все мыслимые анализы и … попробуют подогнать ответ под тот диагноз, который лучше всего соответствует результатам анализов. И хоть вы при каждой встрече говорите врачу, что по утрам у вас болит голова и с каждым днем все больше, это нормально, отвечает он, так бывает при приеме этих антибиотиков. Лечение продолжается. Если ваш организм достаточно силен, чтобы выжить в результате такого врачевания – вы счастливый человек и в следующий раз подумаете, прежде чем обратиться к консультанту. К тому же ни один уважающий себя консультант не согласится, чтобы часть оплаты шла по результатам внедрения его рекомендаций, это разрушило бы весь консультационный бизнес. Во-первых, половина рекомендаций в силу разных причин никогда не будет внедрена. А та, которая будет, никогда не приведет к запланированным результатам. Плохие рекомендации? Никогда. Просто вы неправильно внедряли. Пригласите нас еще раз, мы проверим, как вы там внедряли. Или пригласите наших конкурентов. Мы не против, потому что их клиенты пригласят нас по аналогичному поводу. Круговорот воды в природе.

Как Россия, Костя? – Нэнси повернулась ко мне недавно очищенным от морщин лицом. – Тяжело приходится? Я так понимаю, правительство совсем не дает бизнесу работать, во все вмешивается, пытается все отобрать, да?

Это вопрос, который не требует ответа, поэтому я просто улыбаюсь и киваю. У нас за последние годы самый высокий рост среди всех стран в этой долбаной компании, но она может этого и не знать, у нее узкая тема – Сити-банк.

Я читала эту ужасную статью в Wall-Street Journal про то, как тяжело вести у вас бизнес – настоящий кошмар. Дик, – спрашивает она своего прилипалу через стол, – ты помнишь эту статью про Россию?

Конечно, Нэнси, – говорит уже захмелевший Дик, и по его лицу видно, что он ничего не помнит. Через два часа он не вспомнит, как зовут его бой-френда.

Но вы, ребята, молодцы. Держитесь. Мы очень это ценим, – продолжает Нэнси.

Спасибо, Нэнси, мы тоже очень ценим вашу поддержку.

Я знаю, что бизнес Сити-банка быстро растет в России? – Это тоже не вопрос. Это утверждение. Как он растет, несмотря на то, что бизнесу не дают развиваться, трудно понять. Но разъяснение приходит незамедлительно. – Я думаю, вы все счастливы, что работаете в американской компании, правда, Костя? – «Это еще почему», – думаю я. – Хороший заработок и никто вас не тронет. Все знают, что за вами стоит Америка. Вам повезло, ребята.

Это было уже чересчур. То есть мы продаем все это говно, приносим им прибыль и нам еще повезло. Конечно, я не могу позволить себе говорить то, что говорит им Андрей, но и молча поглощать этот бред тоже нет сил.

Америка сейчас не очень популярна в России, если быть до конца откровенным. Все эти запреты на российские компании и так далее – все это не усиливает наши позиции.

Когда речь заходит о защите демократических принципов, – вступает в разговор Дик, – тут не должно быть никаких компромиссов. То же самое когда речь идет о бизнес-этике. Мы всегда говорим, никаких компромиссов, если речь идет о бизнес-этике, лучше потерять бизнес, чем нарушить принципы. Вы там, в России, все прошли курс по бизнес-этике?

Конечно, – говорю я, – это один из наших главных приоритетов.

Я слышала, – перебивает Дика Нэнси, – у вас в России много бизнеса делается через партнерскую сеть?

Да, Нэнси, это так.

Партнерская сеть не всегда разделяет наши принципы ведения бизнеса. Я слышала, что в других странах есть много нарушений, особенно когда дело касается контрактов с государственными структурами.

Возможно, но я ни о чем таком не знаю, – уверенно улыбаюсь ей в ответ, – и потом с крупными партнерскими компаниями мы тоже провели обучение бизнес-этике, и все руководители компаний подписались, что будут соблюдать наши принципы. Мы, кстати, это обучение каждый год проводим, и каждый год берем подписку. – Здесь надо было немножко постараться, чтобы не засмеяться, поскольку я совсем не к месту вспомнил, как последний раз обсуждал необходимость подписи под этим идиотским документом с одним из крупных дистрибьюторов. «Ну, вы, блин, точно больные, – сказал он, – ты хоть читал, что здесь написано?» – «Да, читал, но это не мы больные, это они больные, просто подпиши и все» – «Ну да, я подпишу, а потом дам кому-нибудь денег и меня в Америку никогда не пустят. На хер мне это надо. Вот японцы никаких бумаг не просят, с ними лучше дело иметь» – «Про японцев не знаю, но если ты дашь денег и про это узнают, то отказ в американской визе будет самой незначительной из твоих проблем» – «Это точно. Давай, подпишу, хрен с тобой».

Отлично, – сказала Нэнси и, не удержавшись, все-таки положила руку мне на плечо. – Это просто великолепно, – чуть-чуть сжала плечо, – я в людях разбираюсь и чувствую, что ты хороший парень и очень ценное приобретение для нашей компании. Если тебе нужна будет помощь в штаб-квартире – звони, не стесняйся. Я там знаю всех, и меня все знают, если ты понимаешь, что я имею в виду…

Конечно, Нэнси, большое спасибо. – Все, слава Богу, принесли еду.

Поздно вечером, вернувшись в гостиницу после долгого дня, я позвонил Насте – телефон все еще был отключен. Я послал sms – на длинный текст у меня уже не было сил – просто «Скучаю».

Утро началось с презентации Дика о том, какие условия мы предлагаем теперь Сити-банку глобально, точнее на какие условия Сити-банк готов был согласиться. Презентацию эту я видел уже дважды, а остальные, по-видимому, и того больше, но без нее никак нельзя было обойтись – иначе присутствие в Лондоне самого Дика нельзя было ничем обосновать. Дальше должен был следовать мой рассказ об истории взаимотношений с Сити-банком и о том, почему эти условия являются для нас неприемлемыми. Фокус заключался в том, что обсуждать предложение Андрея при всех не имело никакого смысла – серьезные вопросы вообще никогда не решаются на больших совещаниях, решаются они обычно до, в худшем случае – после. Совещания лишь оформляют принятые решения. Например, сидят так человека три на террасе какой-нибудь виллы, слушают шум океана, пьют виски, курят сигары, если здоровье позволяет, и пытаются сформулировать «problem statement»: все вроде бы не плохо, но… есть нерешенные вопросы. Даже список вопросов, которые неплохо бы решить в перспективе лет, скажем, тридцати. Это если мы уже о самых серьезных людях говорим. Так, с постановкой задачи согласились. Теперь нужен маркетинговый план, как эти все идеи в жизнь продвигать. Понятное дело, жертвы будут. И большие. Да, но решение принято, теперь переходим к стадии исполнения, а этим обычно совсем другие люди занимаются и (смотрите выше) именно поэтому консультанты не любят отвечать за результат – все не как в бизнес-плане, все не по писаному выходит. Планировали, что жертвенный алтарь сотней людей обойдется, а пошел счет на тысячи. Вечная память. Если бы знали, ради какой цели жизнь отдают – может, и не так страдали бы. Не забыть везде памятники поставить безвинно убиенным. И там это… в книгах, в фильмах увековечить, чтоб другим в назидание. Будет сделано, в маркетинговом плане все учтено, вот тут смета дополнительных расходов. Теперь надо все это оформить правильно, какие у нас там организации есть – ООН, Совет Безопасности. Ну да, порешайте там, чтобы побыстрей оформили. В результате, например, в Европе появляется на карте новое государство. Многими признанное. Это и есть грамотный маркетинговый подход.

Я специально так сверху зашел, чтобы показать, что при правильном подходе любые вопросы решаются. И совсем не надо для этого такими толпами туда-сюда гонять.

Мой вопрос в глобальном плане был ничтожным, но для меня на этот момент самым важным. И поэтому презентацию свою, насыщенную неутешительными цифрами, закончил я, как и полагается заканчивать всякую презентацию на оптимистической ноте.

Нэнси, коллеги. Мы понимаем важность этого контракта для корпорации и уверяю, что в российском офисе вы найдете не барьер на пути его реализации, а самый настоящий «enabler». После перерыва я готов обсудить наше предложение.

Отличная презентация, – одобрила меня Нэнси, которая к этому моменту окончательно проснулась и приобрела нормальный цвет лица. – Давай перехватим кофе. Тебе тоже?

Да, – сказал я, – спасибо.

Отличная презентация, сразу видно, что вы, ребята, кое- чему научились за эти годы, так ведь?

Конечно, – сказал я, – особенно имея таких учителей.

О, не преувеличивай. – Эта женщина, как и большинство ее соплеменников, вообще не понимала, что такое шутка, если при этом все громко не смеются. А я был очень серьезен. – Мне не терпится узнать, в чем суть ваших предложений. Надеюсь, что они помогут нам разрешить эту глупую ситуацию…

Конечно, помогут, – сказал я, глядя ей прямо в глаза. – Конечно, помогут. Они очень простые и понятные. И я изложу тебе их прямо сейчас. Думаю, будет правильно, Нэнси, если ты их услышишь до того, как их услышат остальные. Если мы могли бы прямо сейчас сесть на тот диванчик…

Мне нужно сделать пару звонков, – попыталась сопротивляться Нэнси, почувствовав что-то неладное.

Да, ладно, – улыбнулся я, – всего пять минут. Обещаю – пять минут. И потом куда звонить, все равно в Штатах все еще спят.

Хорошо, – женское любопытство возобладало над бюрократической осторожностью. – Пять минут.

И под изумленные взгляды собравшихся я усадил ее на подобие диванчика и достал из кармана листочек с цифрами и пояснениями. Думаю, минуты ей хватило, чтобы все понять. «У нас есть два варианта, – сказал я тихо, – перед тобой один, который решает все проблемы без ущерба для кого-либо. Второй – это эскалация нашей истории наверх, чего не хочет никто. Третьего варианта нет. Вы знаете нашу позицию, мы знаем вашу. У каждого своя несомненная правда. Если мы не можем договориться – нам нужен арбитр».

У меня нет проблем с эскалацией, – хрипло сказала Нэнси. – Пусть Джим и Брюс (генеральный и финансовый директор, соответственно) принимают окончательное решение и поставят вас наконец на место. – Она сделала попытку встать, но передумала.

Хорошо, если это то, что ты хочешь, давай. Мы подготовились и к этому варианту. Все расчеты по потерям у нас есть, можем их примерно экстраполировать на глобальный контракт.

Что у тебя дальше в презентации? – Вдруг спросила она. Эту женщину нельзя было недооценивать. Когда дело касалось ее собственной задницы, соображала она быстро.

Так, общие слова, ничего конкретного.

Хорошо, я согласна, – теперь она действительно попыталась встать. – Ты доволен?

Я не доволен, я счастлив. В частности потому, что имею возможность работать в одной команде с такими людьми, как ты. Но…

Что еще?

Поставь, пожалуйста, на этой бумажке «ок» и свои инициалы…

Вы там совсем с ума сошли в своей России? Ты что, мне не веришь?

Нэнси, прости, ты меня неправильно поняла. Ведь это на три года, а если ты уйдешь на повышение, тогда…

Хорошо, – резко сказала она, зачеркнула цифру семьсот и поставила пятьсот в первый год, четыреста пятьдесят во второй и четыреста в третий. – Все равно в последующие годы вам пришлось бы снижать цены. Скажи спасибо.

Спасибо, – искренне сказал я, забирая бумажку со стола, потому что это было справедливое решение. Теперь предстояло объяснить его Андрею, но все равно меня переполняла гордость: я сделал это.

И этой гордостью я поделился вечером с Настей, когда мы встретились около полуночи в баре ресторана «Набу».

Я так хочу есть, – жалобно сказала она, – закажи суши, сашими и салат из водорослей, я съем салат и чуть-чуть сашими. Извини, я тебя перебила, ты начал рассказывать про свою грандиозную победу. Рассказывай, не обращай внимания, я просто очень устала, скоро приду в себя. Сейчас зеленого чая попью…

Сколько вокруг нас разных почти непересекающихся миров… почти – потому что пересекаются они через немногих знакомых между собой людей. Но редко бывает, чтобы люди эти жили и в одном мире, и в другом. И трудно представить себе миры более далекие один от другого, чем мир моды и мир корпоративной политики. Не надо было Насте ничего рассказывать, но я, конечно, не выдержал и рассказал. Она очень сильно делала вид, что слушает, и зевнула только раз, прикрыв рот ладошкой.

Настолько скучно? – спросил я.

Не, не скучно, ты хорошо рассказываешь, просто я ничего не понимаю.

Что ты не понимаешь? Спроси, я объясню.

Нет, ты только не сердись, пожалуйста, я не понимаю, зачем все это.

Что «все это» зачем?

Зачем вы это все делаете? Все эти ваши совещания, костюмы, все такие важные и столько людей занято – кому все это нужно?

Это хороший вопрос…

Ты только не обижайся, пожалуйста…

Не буду, не буду, только ты тоже не обижайся. А то, что ты делаешь, это кому нужно? От этого есть кому-нибудь польза?

Не знаю, но если столько людей в этом заняты, то значит есть. Ну, людям же нужно одеваться.

Перестань, ты же понимаешь прекрасно, что то, что ты показываешь на подиуме, к одежде не имеет никакого отношения. И если говорить об одежде, то одеваться можно гораздо проще, а если говорить о еде, то необязательно ходить в «Набу», потому что есть можно тоже гораздо проще. И все остальное можно гораздо проще, но проблема в том, что людей, блин, столько расплодилось, что их всех надо чем-то занять. И вот дизайнер придумывает, вы ходите туда-сюда, репортеры пишут, фотографы щелкают, телевидение показывает, а пятнадцатилетние девочки в таких длинных бараках, sweet-shops они раньше назывались, по двенадцать часов в день шьют… а потом еще логистика, дистрибьюторы, магазины, в магазинах продавцы – и можно предположить, что всю эту ораву кормит ваш великолепный дизайнер, на которого все молиться должны…

Ну и разве это не так?

Нет, не так. Потому что не будет этого дизайнера – и всех убедят, что другой еще лучше. Потому что это огромная индустрия и людям внушили, что без нее никак не прожить. То есть можно прожить, но уж как-то совсем ущербно будет… Надо быть честными хотя бы перед собой и признать, что то, чем мы с тобой занимаемся, никому не нужно. В равной степени. И мир, к сожалению, так устроен, что чем более бесполезным делом человек занимается, тем больше денег получает. А тех, кто хлеб растит, булки печет, рыбу ловит, раны лечит, детей учит, то есть делает то, без чего действительно нельзя прожить, – они на самом низу этой лестницы. И всех убедили, что так и должно быть.

Мы сидели на высоких стульях у барной стойки вместе с другими запоздалыми любителями японской кухни. Настя была в джинсах и кедах, тонком кашемировом свитере на голое тело, когда она слегка наклонялась, чтобы ухватить палочками кусочек тунца или желтохвостика с моей тарелки, в треугольном вырезе свитера была видна ее круглая маленькая грудь с набухшим розовым соском. Но сейчас она бесцельно щелкала палочками, опершись правым локтем на стойку, и смотрела на меня – грустно и устало.

Я была не права, Костя, прости. Ты хотел что-то очень важное рассказать, я же видела, как это важно для тебя, но я совсем-совсем ничего в этом не понимаю, и мне не хочется притворяться, хотя это так просто – притворяться, вот так сделать глазками – да не может быть, какой ты молодец – но это ведь так скучно. Тебе хочется, чтобы я притворялась?

Конечно, нет, – было интересно увидеть мгновенное преображение ее лица, также мгновенно вернувшегося в прежнее полузадумчивое, полурастеряное состояние. – И тебе не надо извиняться, это я распетушился, просто захотелось похвастаться, хотя я понимаю прекрасно, что тебе все это на фиг не нужно. Все? Мир?

Откуда ты знаешь, что мне нужно, откуда я знаю, что мне нужно… – дирижировала она палочками в такт словам. На мгновение мне стало жаль эту двадцатилетнюю девушку, ведущую неравный бой с собственными страхами и чужой волей, но то ли я все-таки обиделся на ее равнодушие, то ли включился компьютер в голове: скольких вот так разводила эта девочка своей кажущейся беззащитностью и кто ее тянул силком в этот Лондон?.. Сидела бы дома, как все, училась бы в институте, встречалась бы там с кем-нибудь. Всего каких-то восемь сантиметров разницы в росте, а может, и шесть, и даже пять – и вся жизнь сложилась бы по-другому. Все то же самое: то же лицо, тот же цвет глаз и волос, тот же ум и то же образование, но минус пять сантиметров в росте – и все. Мы задаем стандарты, определяющие человеческую жизнь. Рост, вес, объем груди – эти налево, эти направо. Кому не нравится – сидите дома. Интересно, настанет когда-нибудь время, когда маркетологов будут судить за преступления против человечества, за погубленные человеческие жизни?..

Костя, можно я тебя попрошу? – Ну вот, сейчас, похоже, какая-то новая сцена разыгрывается, такая послушная девочка смотрит на меня и просит – интересно, о чем?

Конечно.

Давай пойдем завтра в театр. Только ничего не спрашивай, просто скажи «да».

Да.

Глава 8

Можно, конечно, развить мысль о наказании за навязывание людям стандартов и провести параллели с другими людьми и другими стандартами и чем все это закончилось, но нет никакого желания. По крайней мере, сейчас. Потому что тысячу раз мог я успокаивать себя мыслью, какая Настя прагматичная, расчетливая и избалованная, но уже после первых минут наведения разрушенных разлукой мостков, связывающих нас, и восстанавливалось движение тепла, энергии, нежности и желания, восстанавливался этот баланс, о котором вчера еще думалось, что нет его и не может быть. А потому вычеркивалась из списка строка о том, играла она со мной или была искренна, или ее искренность и была игрой, или это был тот образ, который она проживала в настоящий момент. Главным было, что чувствовал я, а я чувствовал себя очень влюбленным и очень любимым. Нежность и страсть переполняли меня, не оставляя места другим чувствам и точно не оставляя места каким-либо мыслям. Было четыре утра, мы лежали, прижавшись тесно, пытаясь отдалить сон еще хоть на несколько минут, я гладил ее спину от шеи вдоль позвоночника, задерживаясь на пояснице перед тем, как еще раз прикоснуться к округлым, нежным, дышащим ягодицам, ищущим тепла моей руки. И слушал ее полусонный, чуть хрипловатый полуголос-полушепот, рассказывающий перед сном лучшую в мире сказку.

Я тогда вошла в ресторан и увидела тебя, как ты читал меню. Ты был такой красивый и усталый, умный, добрый, не смейся, я сразу все это почувствовала, я не умею так думать, как ты, но чувствовать я умею, и я сразу чувствую, если это мой человек. Я знаю, что ты женат и любишь свою жену, и ты занят, и у тебя работа, и у меня работа, и мы можем видеться только очень редко, значит, будем видеться редко, я буду скучать и накапливать свою нежность, мне еще мало лет, мне ни от кого ничего не надо, я могу просто любить и ждать встречи. И, пожалуйста, не думай, мой любимый, что это станет для тебя обузой. Мы будем встречаться только когда ты сможешь. Вот видишь, я первая сказала, что люблю тебя, нет, не говори ничего, не сейчас, просто обними меня крепче…

По трезвому размышлению, может, это были лучшие два дня в моей жизни. So far. Я достаточно подробно рассказал про первый день, а на следующий, проснувшись часов в десять от переполнявшего обоих желания, мы посмотрели друг на друга утренним взглядом, который, как известно, сильно отличается от взгляда вечернего – не всегда хочешь проснуться с тем, с кем засыпаешь, но это был не наш случай. Не знаю, кого именно увидела Настя, открыв глаза, а я увидел чуть заспанную зеленоглазую красавицу с золотыми волосами и: «Доброе утро, любимый» – потонуло в моих поцелуях.

Мы долго завтракали, гуляли, взявшись за руки, ради нас солнечные лучи пробили хмурое небо, мы согревались шопингом, причем Настя категорически отказывалась от моих предложений заплатить за что-нибудь: «Хорошо, только одну вещь в подарок, чтобы ты сам выбрал». Я выбрал сумку Chloe. Потом она сказала, что хочет купить что-нибудь мне. «Нет, нет, – сказал я, – давай не будем, и потом надо все это отнести куда-то и успеть в театр».

Ну, пожалуйста.

Нет, – сказал я, не объясняя, почему, собственно, нет. Мне так не хотелось говорить, что было бы странно, если бы я купил себе что-нибудь, не посоветовавшись с Ириной.

Затея с походом в театр, где мне, кстати, очень понравилось, разъяснилась после спектакля, когда мы ужинали в небольшом ресторане или кафе, прямо рядом с театром на Sloane Square. Я сказал Насте, что никогда не видел таких спектаклей, что я привык совсем к другому, точнее сказать, ни к какому не привык, просто в моем представлении театр – это нечто другое.

Ну, ну, говори дальше, – загадочно улыбнулась Настя.

Ну что говорить, я же ничего в этом не понимаю, наверное, это все глупо – то, что я говорю.

Ну, пожалуйста…

Ну, не знаю, театр – это «Вишневый сад», «Женитьба», «Бесприданница», декорации, костюмы, заслуженные артисты, большие залы…

И ты туда ходишь?

Можно сказать, что нет.

Почему?

Мне не интересно. То есть я знаю, про что написана «Бесприданница», и я понимаю, что для своего времени это бомба – олигарх там и все дела. И каждый новый режиссер пытается рассказать эту историю по-своему, чтобы все знали, как он понял Островского. Но мне это не интересно. Это его проблема. В кино, конечно, тоже делают ремейки, но не каждый же год на одну и ту же тему! Театр всегда рассказывал о сегодняшней жизни. А теперь перестал. Поэтому я и удивился сегодня. То есть значит, что у нас перестал, а в Европе совсем не перестал. Интересно, почему?

И почему?

То есть ты меня сейчас серьезно спрашиваешь, не из вежливости?

Нет, нет, ты что, – она подняла бокал, – давай за тебя выпьем. Чтобы ты всегда находил ответы на вопросы, которые тебя волнуют.

Спасибо. Мне говорить?

Конечно, а я тебе потом скажу одну очень важную вещь. Ты будешь вторым человеком на свете, кто будет это знать.

Я думаю, что все эти люди, ну режиссер, например, они до такой степени не понимают современную жизнь, они настолько вне ее, что проще всего отгородиться и сказать: это все суета сует и скоро пройдет, а Островский и Шекспир – они навсегда, за ними как за каменной стеной. Проблема в том, что пройдет лет тридцать и захотят люди понять, что происходило в наше время и при всем обилии книг в магазинах, фильмов на DVD, не говоря уже о телевизионных программах в цифровом формате, не останется описания нашего времени, равносильного «Анне Карениной» или «Архипелагу». Но это не моя тема, так что…

Хочешь, я скажу тебе мой секрет? – Она наклонилась, как будто кому-то в этом шумном зале были интересны ее секреты. Наверное, это был настоящий секрет, и я тоже наклонился, и мы почти соприкоснулись носами. – Я хочу заработать денег и поступить здесь в Лондоне в театральную школу…

Здорово, – сказал я, – я думаю, ты можешь быть отличной…

На режиссерский, – торжественно и победоносно закончила Настя. – Потому мне и было так интересно, что ты говорил. Я и сама так думаю. Я хочу быть режиссером, ставить современную драму. Я знаю, что есть пьесы, просто на них нет денег, а мне трудно будет отказать, правда? Вот ты бы смог мне отказать, если бы у тебя было много денег? Я думаю, что можно быть хорошим режиссером и нормально одеваться, совсем необязательно ходить в вытянутых свитерах и с немытой головой.

Да, – сказал я без особой уверенности, – ты все правильно говоришь и про деньги и про свитера. Но мне казалось…

Ты был уверен, что я хочу стать актрисой? Нет, их много, и симпатичных много, симпатичные и талантливые тоже есть, и потом я думаю, пятьдесят процентов, если не больше, раскроет актер свой талант или нет, зависит от режиссера. Ты что, отговаривать меня собираешься? – Вдруг спросила Настя. – Это бесполезно, я уже документы подала и эссе написала, скоро экзамены будут…

Круто, – сказал я.

И это все?

Я просто не знаю, что сказать. Ты совсем другая – юная, красивая, уверенная в себе, всегда знаешь, чего хочешь и, наверное, почти всегда добиваешься…

Угу, – она согласно кивнула головой, – почти всегда.

Можно спросить, кто твои родители? Ты вообще откуда такая взялась?

Откуда? – переспросила она. – Из Москвы. Хотя я уже сама не знаю, из Москвы я или откуда. Мама там живет, они с папой лет десять назад разошлись, а он здесь, в Англии, у него семья, дети, мальчик с девочкой.

Вы общаетесь?

Конечно. Я половину времени у них живу, когда в Англии. Он вообще говорит, чтобы я к ним переезжала. У них дом большой, там здорово. Они прикольные. Это, кстати, его идея была, ну про режиссерский.

Бизнесом занимается?

Занимался. Теперь понемножку деньги вкладывает туда-сюда. Здесь таких много.

Ну да, – сказал я, – Березовский, например.

Например, – спокойно согласилась Настя.

Ты его знаешь? – Совсем я не был уверен, какой ответ хочу услышать.

Папа знает, он его партнер в каком-то бизнесе, а я просто видела у папы на дне рождении, потом еще как-то. А тебе зачем?

Просто. Ну и как он в жизни? Такой вот демонический, как говорят?

Не знаю. Мне не понравился. Какая разница. Я тебе рассказала свою самую главную тайну, а ты меня про Березовского спрашиваешь. Пойдем лучше спать, тебе еще вещи собирать и вставать завтра рано. Только я к себе поеду, а то ты не выспишься, и я не высплюсь.

В самолете высплюсь, – сделал я слабую попытку протестовать.

А я где? – улыбнулась Настя. – Я отпросилась на один день. День прошел. Мне было очень хорошо. Я загадала, что если сегодняшний день пройдет хорошо, ну так, как я хотела, то мы с тобой долго будем вместе. Ты не сердись, но я так загадала.

Почему я должен сердиться?

Потому что сам знаешь. Все. Вот такси. Я сажусь в первую машину, ты во вторую. Обними меня и ничего не говори.

Я ничего не сказал. Мое состояние вполне можно было описать, как смущение, и смятение. Не успев еще толком привыкнуть к мысли, что я изменяю жене с очень молодой и очень привлекательной девушкой, к тому же успешной моделью, свободно разъезжающей по всему миру, чего в совокупности и так было для меня с избытком, я обнаружил к тому же, что девушка эта хочет со мной долгих отношений, имеет очень амбициозные жизненные планы и папу мультимиллионера. Что означало полную несостоятельность моей непонятно на чем основанной теории о драматическом разрыве с пузаном-банкиром или пузаном-нефтяником. И о том, почему ее встречали в аэропорту. И о том, почему у нее квартира в центре Москвы.

А теорию я выстроил потому, что сам подвержен стереотипам. И становились понятными Настины слова, что ничего я о ней не знаю и не понимаю. Тогда еще более непонятным оказывался ее интерес ко мне. Окруженная самыми разными celebrities и сама почти знаменитость, влюбилась в средних лет маркетолога, на которого и внимания не должна была обратить. Это было за пределами моих представлений об окружающем мире. Мне было стыдно за свои нелепые домыслы и тревожно от проникновения на неизведанную территорию. Но это в том случае, если она говорила правду. Все, я устал от этих мыслей. Всего этого слишком много для меня. И неожиданно сильно захотелось домой в привычную жизнь, где просыпаешься утром в теплой постели, подушка, на которой спала Ирина, пропитана запахами ее духов и кремов, она встала на полчаса раньше, чтобы успеть сделать свои упражнения и принять душ, закрыть окно, сохраняя в комнате накопившуюся свежесть холодного апрельского утра… Кофе, тосты, апельсиновый сок, фрукты – мы с ней не едим много утром.

Что у тебя сегодня?

Я задержусь, ты поужинаешь где-нибудь?

Что-нибудь интересное?

Да нет, обычная ерунда, все интересное я оставлю для тебя…

Ты уже второй день обещаешь.

Да неужели? И ты это терпишь? В любом суде это признают достаточным основанием для развода.

Ну, не в любом, мы такие молодые, энергичные, привлекательные, пара на загляденье, все складывается, как нельзя лучше – только вот детей почему-то нет.

Кто это сказал? – А, это я сам себе и сказал, просыпаясь в самолете, который заходит на посадку. Ирина хочет подождать, я тоже могу подождать.

Я рожу в тридцать, сейчас это нормально.

Давай в двадцать девять.

Ты хочешь поторговаться?

Нет.

Тогда не спорь.

А я и не спорю. В привычной жизни мы нервничаем на работе и пытаемся расслабиться дома. Я понимаю, что мы с Ириной живем той жизнью, которую не многие могут себе позволить. У нас есть квартиры и служебные машины, мы не платим даже за бензин, мы не платим даже за мобильные телефоны и ноутбуки, не говоря уже о медицинской страховке, и при этом наш совокупный годовой доход с учетом бонусов или премий примерно четыреста тысяч евро на двоих. То есть по любым меркам мы относимся к upper middle class. И это в наши-то годы. Мне нравится. Ирине, кажется, тоже стало нравится. Конечно, у нас нет и никогда не будет своей яхты, не говоря уже о самолете, и виллы на Лазурном берегу, но дом где-нибудь в Тоскане или на севере Франции мы вполне можем себе позволить, хотя сейчас не очень понятно, зачем. Мы можем путешествовать столько, сколько хотим, и туда, куда хотим, и останавливаться при этом в тех местах, которые выбрали, не думая, сколько стоит номер в гостинице.

Но мы не можем позволить себе и вряд ли в ближайшее время сможем виллу с большим бассейном и прислугой за пять тысяч евро в день. Мы не можем позволить себе всегда летать бизнес-классом. Мы не можем позволить себе ездить на тех машинах, которые нам нравятся, хотя у нас неплохие машины. Я покупаю Ирине на день рождения и на Новый год ювелирные изделия, но не могу и еще долго не смогу купить что-нибудь дороже двадцать тысяч евро. И так далее. Это и есть ограничения, накладываемые средним классом на себя самого, в какой бы верхушке его ты ни находился. И этот короткий монолог может вызвать негодование у девяносто восьми процентов тех, кто его услышит, но это правда. У нас с Ириной очень хороший бюджет, но у нас бюджет. И если ничего принципиально не изменится, он будет у нас всегда, больше – но бюджет. Для меня это нормально, мне не нужна другая жизнь, меня вполне устраивает эта, но Ирине после рассказов старых приятельниц о вечеринке в Сардинии, Антигуа или на яхте, становится грустно от того, что ее там не было и уже никогда не будет, а может, радостно, что никто ее с этой яхты не выставит. Может, грустно, а может, нет. И я не знаю, грустно или нет, потому что она никогда мне этого не скажет. Иногда мне кажется то так, то эдак, но она первая сказала бы, что все это комплексы.

Может, и комплексы, но правда в том, что мне моя жизнь нравится. Я хороший, востребованный специалист и делаю для своего возраста хорошую карьеру. Подчеркиваю, не отличную, но хорошую. При отличной я был бы уже вице-президентом крупного банка и персонажем той самой хроники, о которой можно прочесть чуть выше. И я знаю таких. Это вполне реальные люди. Но вот что меня всегда интересовало – и что дальше? В тридцать шесть – вице-президент крупного банка, потом, может быть, президент банка или не банка, скажем, лет в сорок. Все, это конец карьеры и стремиться уже не к чему, если, конечно, не ставить целью уйти в политику или стать министром, но это для меня пока такой же маргинальный случай, как и любой downshifting. Только представить, в сорок лет, не обладая и половиной того профессионального и жизненного опыта, который необходим в этой области, оказаться на государственной должности… И я опять спрашиваю: что дальше? Нарушается преемственность поколений, опыт теперь можно набирать только за счет собственных ошибок, спину подпирают те, кем ты сам был еще вчера. Так что остается только повторить: мне нравится моя жизнь представителя верхней части среднего класса. Я знаю свой следующий шаг, когда придет время его сделать, начну планировать следующий с шагом примерно в три года. И не факт, что в этой компании.

Пока же предстояло этот шаг еще сделать. Андрей, конечно же, знал о результатах моих переговоров, и первая моя встреча следующим после возвращения утром, была у него в офисе.

Чаю?

Чаю.

Черный?

Черный.

Ну, мой юный друг, – мы сидели за круглым столом в его кабинете, он откатился в кресле чуть в сторону и положил ноги на письменный стол. Это была высшая степень доверия. Он позволял себе это только со мной и с Марией. – Мы их поимели по полной программе, если я правильно понял твой восторженный рассказ. Кстати, мне вчера эта дура Нэнси прислала мейл с благодарностью за конструктивную позицию и понимание корпоративных интересов. В общем, она тобой очарована. Ты ее не трахнул случайно? Только не говори «да», оно того не стоило. Чего улыбаешься?

Наверное, я улыбнулся невольно, потому что представил себе не медузообразную Нэнси с ее массивными кольцами на пальцах, достаточно тяжелыми, чтобы сгодиться для утренней гимнастики, а то, как на самом деле я проводил в Лондоне свободное время. И это не могло пройти незамеченным мимо моего внимательного наставника. Он спустил на пол ноги и подкатился ко мне поближе.

Костя, мой юный друг, что-то знакомое, что-то неуловимо знакомое чудится мне в твоей улыбке. Какой-то такой запах редких цветов или редких духов, какая-то шелковистая нежная загорелая кожа в районе сочных круглых ягодиц, какая-то счастливая белозубая улыбка…Тепло?

Ты поэт, – продолжал я улыбаться теперь уже потому, что приятно видеть было вот такого Андрея, веселого и любопытного. – Вот уж не знал…

Конечно, я поэт, Костя, в душе я очень большой поэт, я самый романтичный из всех прагматиков, но не меняй, пожалуйста, тему разговора. То есть я прав?

Я кивнул головой. Мы два мужика. И я ничего не собирался ему рассказывать. Просто признал очевидный факт.

Так, понятно, ты становишься настоящим мужчиной, я тобой доволен. И Ирина, конечно, ничего не знает?

Нет.

То есть это было просто маленькое командировочное приключение или…

Андрей, я не хочу говорить об этом. Ты спросил, я ответил, и все. Ты сам говорил, что личная жизнь…

…Это такая поляна, куда не пускают пастись свиней. Говорил. Впрочем, до меня это и другие говорили. Ты прав. Это было обычное человеческое любопытство. Извини.

Без проблем.

Хорошо. Теперь о серьезном. Ты мне рассказывал перед отъездом о разговоре с питерским дистрибьютором и сказал, что сам с этим разберешься.

Да.

Теперь он уже не один, и все хотят встретиться со мной. Я не очень люблю эти терки, но в нынешней ситуации тебе лучше держаться от них подальше. Я уйду в любом случае, и даже если будет какая-то неприятная история, мне она сильно не повредит, а на тебе может поставить крест. Поэтому я решил, что встречусь с ними, естественно, мы с тобой вместе решим, что дальше делать, но ты будешь за занавесом и предъявить тебе будет нечего.

Я внимательно посмотрел на Андрея. Спору нет, он был очень хорошим руководителем и в трудную всегда заботился о тех, кто составлял его ближний круг. Но это была уже чрезмерная забота. Такая забота, от которой хочется отказаться.

Ты не думаешь, что я справлюсь?

Костя, перестань, не будь ребенком. Если бы думал, что ты справишься, не предлагал бы тебе возглавить эту компанию. А для этого ты мне нужен чистый и незапятнанный. Тебя не дистрибьюторы будут выбирать генеральным директором, а в Америке назначать. Неужели не понятно?

Мне понятно, но мне так же понятно, что работать в дальнейшем, если Бог даст, придется и с теми, и с другими. Поэтому и те, и другие должны меня воспринимать в качестве…

Авторитета, – закончил мою мысль Андрей.

Ну, типа того.

Он встал с кресла и подошел к окну, повернувшись ко мне спиной. Напротив строили очередной бизнес-центр. Это было лучшим доказательством стабильности роста российской экономики для наших зарубежных гостей – растущие этажи растущего рынка, увиденные собственными глазами: «Ты знаешь, Дик, конечно, мы должны платить всем этим консультантам и аналитикам, но я видел все это прямо из окон нашего офиса в Москве, и я хочу тебе сказать – это о-го-го!» И непременное похлопывание слушателя по плечу: «Я был там, я знаю». Наверное, так же слушают рассказы журналистов, вернувшихся из горячих точек. И количество, желающих посетить Москву, растет как снежный ком – нужно поставить галочку в послужном списке. Да, конечно, эти русские очень странные, but business is really booming, я видел своими глазами. Андрей постоянно ограничивал поток визитеров, чтобы не мешали работать, и кроме непосредственного начальства разрешал приезжать только тем, от кого была реальная польза или если отказ мог так же реально навредить. За последние несколько месяцев я сам не раз сталкивался с просьбами под тем или иным предлогом сделать официальное приглашение. Это была его договоренность с начальством – люди приезжают только в том случае, если приглашают. Договоренность, естественно, не распространялась на разного рода проверяющие и контролирующие инстанции. Но последние мало интересовались строительными лесами за окном.

Хорошо, – он додумал в тишине кабинета свою думу, – хорошо, ты прав. И в следующий раз переговоры будешь вести ты, но на этот раз я с ними встречусь, поскольку обещал. Нормально?

Да, – это был человек, которому можно доверять. – Спасибо, – наверное, я улыбался во весь рот. – Что полагается говорить в таких случаях? Что я не подведу?

Да, – он вернулся в свое кресло и уложил ноги на прежнее место. – Я знаю, что ты не подведешь, Костя. Если бы можно было на других положиться также – была бы другая жизнь. Ладно, давай. У нас там еще что-то есть сегодня?

Да, в два часа – бюджетный комитет.

Это надолго, – вздохнул он, – все, до встречи. Ирине привет передавай.

Я обернулся, уже открыв дверь, и внимательно посмотрел на него. Он оторвался от первой полосы «Коммерсанта» и удивленно посмотрел на меня: «Что? Что-то не так? Уже не надо привет передавать?»

Извини, мне показалось как-то…

Костя, Костя, расслабься. Я уже забыл, о чем ты там мне пытался ничего не сказать. Мы снова в реальной жизни.

И, конечно, он опять был прав. У сегодняшней реальной жизни было множество скучных встреч, разговоров, писем и ответов на них, то есть работы, которую, как недавно мне стало казаться не без помощи Андрея, я уже перерос. Также как он перерос эти бесконечные финансовые, маркетинговые, операционные и прочие совещания, составление ежемесячных и ежеквартальных прогнозов, подтверждения, а еще лучше улучшения которых наши большие белые братья требовали дважды в месяц. Корпорация трещала по швам, швы надо было чем-то сшивать. В качестве ниток использовались наши результаты и результаты еще нескольких развивающихся стран, а также все искусство финансовых манипуляторов, чтобы представить на суд не очень разборчивой публике разогретое в микроволновке блюдо как творение высокой кухни. И поскольку посетители ресторана по своему умению отличать хорошее от плохого не сильно отличались от официантов и поваров, аттракцион каждый раз заканчивался более или менее успешно. Ну, кроме совсем уж конфузных случаев, когда блюдо неожиданно оказывалось подгоревшим, и все это видели и чувствовали запах. Тогда посетители, разгневанные тем, как нагло нарушаются правила игры, обрушивали на ресторан град судебных исков и газетных статей. Иногда ресторан закрывали. Но это случалось редко.

Делая то, что я делал, видя и слыша то, что я видел и слышал, невозможно было время от времени не задавать вопрос: это наша компания такая или почти все глобальные компании такие и, или, это вся глобальная экономика такая. Такая – это значит зашедшая так далеко в приготовлении все новых финансовых блюд, подаваемых с такой скоростью для удовлетворения все возрастающего спроса, что микроволновка скоро не выдержит и выйдет из строя. Что тогда? Эти не дали есть тем, те не накормили других? Это же будет полный…

В целом ты прав, – внимательно выслушал меня Андрей, которому я как-то и задал все эти вопросы. Но его ответы были предсказуемы. – Ты прав и когда-нибудь все это накроется, и в отличие от большинства, я считаю, что первой накроется, естественно, американская экономика. Из года в год они натягивают и натягивают результаты, стараясь одной и той же пленкой накрыть мусорное ведро, которое с каждым годом все увеличивается в размерах. Мусор сыплется, они все подтягивают пленку к краю ведра, но всем уже понятно, что это дело времени и в какой-то момент пленка лопнет, причем сразу в нескольких местах, произойдет большой «бум» и те, кто не успел отбежать, окажутся в куче дерьма. Но пока никто не хочет отбегать: еще день-другой, год-другой, вдруг пронесет? Так что да, ты прав.

И сколько у нас времени на то, чтобы отбежать?

Да нам-то особенно и отбегать незачем. У тебя что, денег на счетах много или акций?

Да нет.

Тогда тебе точно нечего париться…

Но я и не парился в практическом смысле этого слова. У меня не было кредитов, акций и много денег на счете. Меня все это интересовало как чисто теоретическая проблема. Если мы с Андреем понимаем, что происходит, то, наверное, есть еще несколько сотен тысяч человек, которые понимают это лучше нас. На что рассчитывают они? Отец как-то сказал мне: «В театре надо или играть на сцене, или сидеть в зале, и не знать, что происходит за кулисами: ни кто с кем ругается, ни кто с кем трахается, ни кто от кого к кому ушел и так далее. Просто сидеть в зале и получать удовольствие». Население промышленно развитых и быстроразвивающихся стран сидело в зале и получало удовольствие. Которое совершенно не распространялось на несколько миллиардов человек, кому не досталось билетов на спектакль под названием «Потребление, как высшая степень эволюции». Те же, кто играл на сцене, были слишком воодушевлены доставшимися им ролями и заслуженным успехом у зрителей, чтобы обращать внимание на мелкие неполадки по ходу спектакля. Прозвучит последняя фраза, отшумят аплодисменты, да не забыть еще выйти на поклоны, – тогда можно и подумать о том, что делать после спектакля. Остаются автор, режиссер, продюсеры и кого там еще они взяли в свою компанию – с этими будет все в порядке. Эти не пропадут: пройдет время, напишут новую пьесу и поставят новый спектакль. С новыми актерами. А может, и из старых кто сгодится.

И все-таки не было ответа на вопрос: как долго это может продолжаться?

Глава 9

В субботу вечером мы ехали с Ириной смотреть какой-то модный американский фильм. Вечер был как вечер, да и вся суббота была как суббота. Ехали на моей машине, удивляясь, что даже в субботу вечером по городу уже нельзя проехать свободно. После фильма Ирина сказала, что хочет чего-нибудь выпить, например, баккарди с апельсиновым соком. Мы сели за один из немногих свободных столиков, разглядывали публику, обсуждали каких-то общих знакомых. Фильм был злой и смешной. Под конец администрации Буша американцы осмелели, видно, их тоже достало. «Да, – согласилась Ирина, – всех все достало, и все осмелели. Я хочу еще выпить».

Здесь? – спросил я, не обращая внимания на ее слова о том, что всех все достало.

Мне все равно, – сказала она, – давай здесь. Возьми мне коньяк какой-нибудь приличный.

Казалось, в этом не было ничего особенного. Видно, мы, мужики, так устроены, что до последнего момента не чувствуем, что вляпались. А ведь был сигнал – мы почти два часа просидели в кино, не прикоснувшись друг к другу – первый раз со дня знакомства. Конечно, можно сказать, что все в жизни бывает в первый раз, но у этого первого раза всегда есть причина. А я ее не увидел, даже вернувшись за столик с коньяком и чаем для себя, собрался продолжать разговор о достоинствах только что увиденного фильма. Но у Ирины была другая повестка дня.

У тебя есть девушка? – она сделала большой глоток коньяка и, оставив меня сидеть буквально с полуоткрытым ртом, пошла к барной стойке, чтобы купить сигареты. – Не возражаешь? – вернувшись, спросила она и достала из плоской пачки длинную белую палочку.

Ты что, будешь курить? – тупо ответил я вопросом на вопрос, наверное, для того, чтобы выиграть время.

Да, – сказала Ирина, – я буду пить и курить. А ты, надеюсь, будешь мне отвечать.

С чего ты взяла?

Это хреновый ответ, Костя, – она глубоко затянулась и выдохнула дым, чуть повернув голову. – Я задала тебе простой вопрос, на который требуется ответ «да» или «нет», а ты спрашиваешь меня, откуда я взяла? Хорошо, я скажу тебе, откуда взяла. Во-первых, я это дерьмо чувствую на расстоянии, во-вторых, за последние полгода ты очень изменился – так, по чуть-чуть, но за полгода получается много. Не перебивай, – остановила она мою робкую попытку вставить слово, – ты хотел знать, откуда, так слушай и не перебивай. Сначала ты привозишь мне из Америки сумку, которая у меня уже есть, чего с тобой при твоем внимании к мелочам в принципе случиться не может… Я тебе сказала – не перебивай или я замолчу вообще. Лучше коньяк закажи еще. Потом я уезжаю в Германию, звоню тебе, и ты несешь какой-то бред про разряженный телефон или еще там что-то. Потом ты уезжаешь в Англию и звонишь мне оттуда всего раз в день, ссылаясь на свою охренительную занятость. Костя, это все не про тебя, это про другого человека. Ты, несмотря на занятость, найдешь время, и ты зарядишь телефон, и ты не перепутаешь сумки. И самое главное, мой дорогой. Напомнить тебе, сколько раз мы занимались сексом с тех пор, как ты вернулся из Лондона? Напомнить? Два раза за три недели.

Но постой, ты же ведь …это не честно, ты сама…

Костя, я задала тебе вопрос и все, о чем я прошу тебя, – это посмотреть мне в глаза и ответить «да» или «нет». Это все, что я хочу знать.

Я посмотрел ей в глаза и ответил «нет».

Ты уверен? – она была будто даже разочарована моим ответом.

Ты хотела услышать ответ, ты его услышала, и давай ты не будешь курить.

Fair enough, – сказала Ирина и скомкала сигаретную пачку.

Нельзя сказать, что у меня не было выбора, – конечно, у меня был выбор. Я мог сказать правду, но была ли это действительно правда? То есть когда Ирина спрашивала, есть ли у меня девушка, она считала, что у меня были с кем-то отношения все это время, начиная с этой долбаной сумки, историю с которой объяснить я до сих пор не мог. Но у меня не было отношений с девушкой все это время, следовательно, ответ мой был почти точен. И только последний идиот мог успокаивать себя такими глупостями.

Мы сели в машину почти как два чужих человека. Не то чтобы мы не ссорились ни разу все эти годы, но такое было в первый раз. Тяжелая густая тишина упала на нас, надо было что-то сказать, а слова не складывались.

Включу музыку? – спросил я, пытаясь хоть немного сдвинуть эту тяжесть.

Конечно, – она ответила, не поворачиваясь в мою сторону.

Ты что хочешь послушать?

Мне все равно. Только негромко.

Ехать было минут пятнадцать, достаточно времени, чтобы начать восстанавливать гармонию. Я начинал чувствовать себя не очень уверенно. Это моя слабость. Успех придает мне силы, неудачи отнимают – это как у всех. Но когда портятся отношения с немногими по-настоящему близкими людьми, я будто слабею. Я только сейчас в машине осознал, насколько важны были для меня отношения с Ириной. Я хотел, чтобы все было по-старому, я положил свою руку на ее, она не убрала, и вовремя загоревшийся красный свет помог нам посмотреть друг на друга.

Ты мне больше ничего не хочешь сказать? – спросила Ирина, и мне показалось, что она плачет.

Нет.

Хорошо. Нет – значит нет, мне все приснилось.

Да, – сказал я еще тверже и увереннее. Я правда чувствовал это. – Тебе приснилось, сон прошел, пора вставать, тем более что мы уже почти приехали.

Ну, теперь я не хочу вставать, – подхватила Ирина игру, – сегодня выходной, давай поваляемся.

Прямо здесь? – Удача придает силы, я уже говорил.

Она высвободила руку и положила так, чтобы почувствовать как радостно отзывается мое тело на ее прикосновение: «Ну вот, что-то родное и знакомое, что-то такое родное – знакомое и, – она сжала чуть сильнее, – любимое».

Это звучит банально, но, наверное, семейным парам нужны иногда размолвки, может, не такие драматичные, когда от твоего ответа зависит все ваше будущее, а просто, чтобы все чувства обострились так же, как в первый месяц, чтобы волны наслаждения смыли с песка весь оставленный за день мусор, чтобы ничего не осталось ни в памяти, ни в сердце, кроме желания оказаться, наконец, одним целым и больше не разъединяться…

Мне было так хорошо, – сказала Ирина, придвинулась и поцеловала мое плечо. – Ты ведь знаешь, я не ревнивая, просто так это все сложилось один к одному, прости…

За что?

За то, что я чуть истерику не устроила или даже чуть-чуть устроила. Прямо фарс какой-то с коньяком, сигаретами – как из сериала.

Забыл уже, – великодушно сказал я, – только давай в следующий раз без сигарет.

А что, будет следующий раз? – Она приподнялась на локте и внимательно посмотрела мне в глаза.

Наверное. Жизнь так устроена, что всегда может найтись какой-то повод, и обстоятельства будут так складываться, что все покажется серо-черным… Главное – не поддаваться.

Да, это счастье, что ты такой умный и так здорово все понимаешь. Мы будем оба очень стараться и не поддаваться, да?

Но мы уже спустились на грешную землю, начался отлив, а весь мусор, как и следовало ожидать, остался на берегу. Я уже не чувствовал себя победителем. Мы умылись, почистили зубы, Ирина быстро уснула, а я уснуть не мог. Пока Ирина принимала душ, я по привычке включил телефон и обнаружил там всего одно сообщение – зато оно было от Насти: «Скучаю, скучаю, скучаю, скучаю…» – ровно столько, сколько нужно, чтобы заполнить экран. Почти автоматически я ответил: «Позвоню завтра», – и, выключив телефон, подумал, на данный конкретный момент: я оказался очень востребованным мужчиной. И что самое удивительное – от этого не было никакой радости. Что лишний раз подтверждало известную любому маркетологу истину: «Удовлетворение приносит не то, что ты имеешь, а соответствие того, что ты имеешь, твоим ожиданиям».

Мои ожидания были предельно четко сформулированы, когда я познакомился с Ириной. Я всегда хотел, чтобы рядом со мной была такая привлекательная, умная, независимая девушка. И все годы нашего знакомства и совместной жизни я ни разу не пожалел о своем решении именно потому, что Ирина абсолютно точно соответствовала моим ожиданиям. И даже этот большой взрыв, случившийся со мной в Лондоне, не изменил моего отношения к Ирине. Наверное, вследствие того же полного соответствия. И я знал, чего Ирина ждет от меня, и старался в равной степени соответствовать ее ожиданиям. И думаю, что у меня в целом получалось. По крайней мере, если не считать теперь уже вчерашнего дня, она ни разу не дала мне повода в этом усомниться. То есть теоретически мы были идеальной парой. Да нет, и практически мы были идеальной парой, хотя всем известно, что таких не бывает. Но вот такое мы исключение, которое только подтверждает, как известно, правило.

Я всегда пытался жить головой и не понимал, что это такое – жить сердцем. Жить сердцем – удел женщин, хотя про Ирину этого не скажешь. Может быть, в этом и заключен ответ: мы два человека, которые живут головой, и именно поэтому в моей жизни нет необходимого баланса, отсутствия которого, впрочем, я до сих пор и не ощущал. И Настя как раз появилась, чтобы занять пустующее место? Но как ни старался, я не мог представить Настю в своей жизни. После чудесного лондонского превращения принцессы в суперпринцессу она оказалась как будто вне зоны досягаемости – хотя все вроде бы просто она колесит по миру, собирается учиться в Англии… мы встречались бы не чаще, чем раз в месяц… но я не был свободен и мне пришлось бы продолжать обманывать Ирину… Или все-таки главным было превращение в суперпринцессу, тогда как и с простыми принцессами я только-только научился общаться.

Все, пора спать. Завтра я совершу настоящий мужской поступок и позвоню Насте.

За ночь я не изменил своего решения. После вполне дружелюбного семейного завтрака Ирина отправилась в спортивный клуб, а я посмотрел по телевизору дебильную передачу про то, как важно всем хорошо одеваться, прочел свою почту, написал впрок пару писем и даже отправил одно в Америку, чтобы продемонстрировать, что мы тут и по воскресеньям работаем, но все для того, чтобы соблюсти приличия: звонок в Лондон никак не мог быть раньше девяти утра. Можно было отправить письмо или sms, но тогда получалось, что я испугался, а я не испугался.

Моя смелость, однако, оказалась невостребованной. Едва включился телефон, я обнаружил sms от Насти: «Как жаль, любимый, что не смогла с тобой поговорить, зато могу еще раз написать, что я люблю тебя сильно-сильно. Сегодня и завтра целый день съемки, освобожусь, когда ты уже, наверное, будешь спать. Очень скучаю. Позвони, пожалуйста, во вторник. Целую». То есть теперь мне не просто нужно было приберечь свою смелость до вторника, но еще и прирастить ее, поскольку мои слова о неизбежном расставании должны стать ответом на «люблю, скучаю, целую». Ну что же, придется заняться аутотренингом на тему «Все кончено». Если, конечно, получится.

Вечером мы с Ириной ужинали с ее друзьями. Они были года на два старше Ирины, и у них было двое детей. Он работал консультантом в крупнейшем в России инвестиционном банке и на волне безумия последних трех лет зарабатывал кучу денег. Его звали Гришей, и он всегда сам выбирал и заказывал вино, долго и в подробностях обсуждая свой выбор с сомелье. Наверное, он представлял себя будущим мистером Гекко. К нам Гриша относился как к милым чудакам, не понимающим, зачем вообще человеку дается жизнь. Как клиенты мы точно не были его целевой аудиторией, но Ирина задавала вопросы так мило и слушала так внимательно, а я вполне мог стать в ближайшем будущем главой серьезного подразделения крупной компании, так что для него был не совсем потерянный вечер. К тому же жена его Наташа дружила с Ириной еще с института, так что в целом формат выглядел для Гриши вполне приличным: довольная жена, очаровательная собеседница, ну и собеседник, справедливости ради, тоже не законченный лох.

Да, – сказал Гриша, проделав все необходимые манипуляции с бокалом вина. По-видимому, это относилось одновременно и к достоинствам вина, и к заданному за секунду до дегустации, вопросу Ирины: «Значит, ты уверен, что нужно инвестировать?»

Хорошее вино, – он одобрительно кивнул сомелье, сохранявшему, как и полагается, непроницаемое выражение лица. – Конечно, нужно инвестировать, рынки растут, можно выбрать не самую рисковую стратегию, но если у тебя есть хоть полмиллиона, да нет, – сжалился он над нами, – хоть двести тысяч евро, то, конечно, надо инвестировать.

И остаться без денег, – рискуя выглядеть полным идиотом, поддел спросить я.

Смотри, Костя… – он с увлечением принялся за ризотто, которое выбрал в качестве горячей закуски.

Приятного аппетита всем, – улыбнулась его жена Наташа.

Интересно, насколько замучили ее все эти разговоры или каждый раз она получает удовольствие от того, какой ее муж умный и по этому поводу ему можно простить все прочие недостатки. А судя по тому, как он смотрел на Ирину, с недостатками все было в порядке.

Смотри, Костя, – нравоучительно продолжил он, – я тебе объясняю, как все устроено. Ты инвестируешь свои деньги, и они тебе приносят, скажем, в худшем случае, процентов двадцать в год, а сам живешь в кредит, по которому выплачиваешь десять процентов. Так живет весь мир. За здоровье очаровательных дам, – он поднял бокал, мы присоединились.

И ты тоже так живешь? – Задал я невинный вопрос, а может, и не совсем невинный. Или интонация была неправильная, потому что я незамедлительно получил от Ирины толчок коленом.

В смысле? – Грише было не до моих интонаций.

Ну, ты тоже все деньги инвестируешь в акции или там еще куда, а сам живешь в кредит?

Нет, – не к месту вступила в разговор Наташа, – мы уже давно кредитом не пользуемся.

Но деньги-то все в акциях?

В акциях, в недвижимости, на Forex. В чем проблема?

Проблема, Гриша, в том, что ты советуешь людям, в данном случае нам, одно, а сам делаешь другое. И как я могу доверять такому консультанту?

Милый, я не твой консультант, – вот тут он начал терять благодушие, – я таких людей консультирую, которых ты только по телевизору можешь увидеть.

Но и они тоже, наверное, не все деньги тебе отдают, а максимум так процентов десять.

Но эти десять процентов – это столько, сколько ты за всю свою жизнь не заработаешь.

Это понятно, не о том речь. Они тоже не живут по модели, которую ты описал. Это модель строго для среднего класса, который во время потрясений всегда оказывается в полной жопе. Потому что если рынок расти перестанет, то разница между процентами от инвестиций и процентами по кредиту станет очень отрицательной. – Тут у Гриши зазвонил телефон, и он, пользуясь случаем, встал из-за стола и отошел в сторону, но я мысль свою решил закончить, поскольку предназначалась она совсем не Грише. – И когда эта разница станет очень отрицательной, то инвестиционный консультант отойдет в сторону и скажет: это не мы, это рынок – банку на рынок насрать, и он проценты свои по кредиту все равно будет требовать.

Гриша вернулся на место и печально сообщил нам, что должен ехать на срочную встречу.

Ты хоть горячее-то доешь, – забеспокоилась Наташа.

Горячее? – Он посмотрел на жену, потом на бутылку вина. – Да, пожалуй, успею. Ты доберешься, родная? Давай я такси закажу.

Нет-нет, – запротестовала Ирина, – мы довезем. Это же недалеко, вы все там же, на Остоженке?

Да, мы только год как переехали. Заехали бы как-нибудь.

Это уж когда у Гриши время будет, – тут и Ирина не выдержала. – Это же надо, в воскресенье, в десять вечера встречи, а! Вот как люди работают, чтобы семью обеспечить.

Клиент улетает, – Гриша с удовольствием расправлялся с сочной бараньей ногой. – В private-терминале во Внуково встретимся с ним. Нужно, чтобы бумаги подписал. Деньги никогда не спят. – Соскользнув с не очень приятной темы воскресной встречи, он снова вернулся к назидательному тону.

После его отъезда разговор пошел про летний отдых, про детей, про отдых с детьми, про отдых отдельно. У нас с Ириной в этом году впервые не получалось отдохнуть вместе из-за ее дурацкой учебы, из-за моих поездок и из-за того, что на время своего отпуска Андрей оставил меня исполнять его обязанности. Все это съедало половину июля и август и даже начало сентября, поэтому мы планировали захватить хотя бы неделю в конце сентября, пока в Европе еще тепло.

Ты уверен, что прав? – спросила меня Ирина, когда мы уже вдвоем ехали домой.

В чем?

В том, что не хочешь быть богатым. Ну-ну, не злись, – тут же сказала она, – я просто тебя подкалываю.

Это все плохо кончится, мы недавно с Андреем говорили на эту тему. Это все плохо кончится, вопрос в том, когда? Вот ты посмотри на этого клоуна. Да если просто тупо вкладывать деньги в индекс РТС, и заработаешь больше, чем с ним. Они каждый раз съедают пятнадцать-двадцать процентов в качестве своего вознаграждения за то, что так умело управляют нашими инвестициями.

Костя, я про это ничего не понимаю, – перебила Ирина. – Но что я точно понимаю, так это то, что Андрей твой далеко не ангел и живет он не на одну зарплату.

Это был неожиданный поворот.

Объясни.

Что объяснить?

Объясни, что ты имеешь в виду.

А ты способен быть объективным, когда речь идет о твоем великом учителе?

Ира, пожалуйста, объясни.

Хорошо, только не злись. Обещаешь? Тогда слушай. Сколько денег получает Андрей?

Не знаю.

Ну ладно, ты же можешь предположить.

Думаю, что зарплата плюс бонус плюс акции плюс пенсионная схема – все вместе будет где-то в районе миллиона.

Упс, это больше, чем я думала, – засмеялась Ирина. – И ты тоже столько будешь получать? Тогда ты очень завидный мужчина.

Буду получать, но не сразу. Мы говорим об Андрее.

Но ведь все эти пенсионные и акции, они ведь там где-то ждут его. Сколько он имеет в год в наличности?

Если регулярно продает акции, то тысяч семьсот-восемьсот минус подоходный налог.

А теперь посчитай, сколько стоит его квартира, квартира, которую он купил дочери, его дом, известно где расположенный, все его отдыхи, виллы, которые он снимает, полеты только бизнес-классом, все эти бесчисленные телки, которые тоже во что-то обходятся…

Я начал злиться. Такого между нами еще не было. Непонятно, с чего она решила вдруг наехать на близкого мне человека и притом безо всяких к тому оснований. Я не хотел ссориться, но тему эту надо было закрыть раз и навсегда.

Ты сосчитала? Ты знаешь, когда он покупал квартиры и дом, сколько они стоили тогда, ты знаешь, где и с кем он отдыхает? Что с тобой? Я тебя просто не узнаю. У нас что, своих забот нет?

Есть, – неожиданно зло ответила она. – Только эта система, которую он создал, тоже может скоро стать нашей заботой. Сначала твоей, а потом, когда ты признаешь наконец и поймешь, во что вляпался, нашей общей.

Мы были на Садовом кольце, я резко перестроился и припарковал машину.

Ира, говори, что ты знаешь и откуда, или…

Или что?

Говори.

Ох, что-то мне часто курить хочется последнее время. Жизнь какая-то стала неспокойная.

Ира, – я взял ее за руку и только в этот момент почувствовал, как холодна моя рука и что меня просто колотит.

Твой Андрей берет деньги с дистрибьюторов. Сколько – не знаю. За что – тоже не знаю, но ты, наверное, сам лучше знаешь, за что с них можно взять. Дополнительные кредиты, отсрочки платежей, участие в тендерах, рекламные взносы… Делает он это давно и уйти хочет просто потому, что слишком многие стали об этом догадываться.

И знаешь ты это все, конечно, от Марии? – тихо спросил я.

И знаю, и знала, потому что она тоже в теме. Может, и еще кто-нибудь, только тебя там нет.

А ты хотела, чтобы я был?

Костя, я хочу, чтобы ты не был лузером, а в моем понимании это означает, по крайней мере, чтобы ты знал и понимал, что происходит вокруг тебя. А дальше принимал осознанное решение. Если хочешь в этом участвовать – участвуй, потому что это уголовно не наказуемо, да и доказать невозможно. Если ты такой принципиальный – не участвуй, но тогда сделай так, чтобы все это не происходило за твоей спиной. Я хочу, чтобы ты быстрее взрослел.

Ты не ответила на мой вопрос.

Я очень даже ответила на твой вопрос, милый мой. Просто теперь появилось очень много вопросов, на которые тебе самому придется ответить. И, конечно, ты мне обещаешь, что Машку в это дело не впутываешь. Давай поедем домой, а? Я давно хотела с тобой об этом поговорить, но все боялась чего-то. А сегодня, видимо, прорвало. Я думаю, что теперь тебе уже лучше знать, чем не знать…

Самое неприятное заключалось в том, что я ей поверил. До сегодняшнего дня мне все это не приходило в голову, а я сразу поверил. Значит, все-таки приходило в голову, стучалось, а я не впускал. Мне было проще жить с тем незнанием, какое у меня было. Теперь нужно было все обдумать и понять, что с этим делать дальше.

Глава 10

Такое впечатление, что аудиторы обладают той же особенностью, что и деньги: они не спят. По крайней мере это в полной степени относится к нашим аудиторам. А их у нас целых двое, и оба из Большой четверки. То есть аудитор был один, а второй занимался внутренним контролем, и разница между ними заключалась лишь в том, что у одного во время проверки была конкретная тема, а второй мог проверять все что угодно. Я уже говорил, что Андрей их не выносил на дух. То есть до такой степени, что одного из этих клоунов однажды развел самым жестоким и циничным образом. Историю эту он рассказал мне однажды в самолете, и я долго не мог в нее поверить. Ну, все казалось, что там много преувеличений.

Дело было в том, что уже несколько лет настороженно относившиеся к нашим успехам большие белые братья в Америке с помощью аудиторов и внутреннего контроля пытались отыскать, что мы делаем неправильно. Результатов эти поиски не приносили. То есть мы, конечно, много вещей делали неправильно и, по словам того же Андрея, все время ходили по лезвию бритвы, но с формальной точки зрения все было в порядке. И вот нашелся один боец, который громогласно заявил, что таких результатов, чтобы в компании приходилось по сто тысяч долларов прибыли на одного работающего, включая секретарей и водителей, не бывает, и если найти ничего нельзя, то надо просто изменить для нас правила Revenue Recognition, чтобы уже не на девяносто восемь процентов, а на сто быть застрахованными от возможных нарушений. Причем основные нарушения, за которые нас могли взять за жопу, это конечно, никак не затрагивало, но для людей в штате Коннектикут создавало иллюзию покоя. Эту невеселую новость сообщил Андрею наш финансовый директор под большим секретом.

Я сначала не понял, – рассказывал Андрей в самолете, посасывая хорошо приправленный острым соусом «Кровавая Мэри», когда мы отправлялись на очередную корпоративную говорильню, – и спрашиваю у него: слушай, они GAAP, что ли, собираются менять или для нас специально делают исключение? – «Похоже, что для нас, – грустно так улыбается наш шведский друг. – Я им написал уже и сказал, что так неправильно, что даже если у нас есть нарушения, то их нельзя исправлять другими нарушениями, ну, сам все знаешь». – Знаю, – говорю, – и что эти уроды? – «Просили тебе ничего не рассказывать». – А ты рассказал? – «А я рассказал».

Сказал я ему спасибо, обещал, что подвиг его будет оценен родиной по достоинству и что об этой его откровенности никто не узнает. Ты, кстати, первый, и потом, тебе надо все знать. Так что я ему это все сказал, и хватило у меня спокойствия только на то, чтобы спросить, когда этот гад приезжает. Дальше я пошел беситься к себе в кабинет, подальше от любопытных глаз сотрудников. А надобно тебе сказать, Костя, что внешний вид начальника является для подчиненных очень серьезным мотивирующим или, наоборот, демотивирующим фактором. Я это не сразу понял, но когда понял, то дружелюбную улыбку с лица позволял себе снимать только перед очень близкими людьми. И кричать на кого-то тоже только в очень узком кругу. Иногда, конечно, нужно делать публичную встряску, но по плану и строго дозированно. Ты это имей в виду, и даже если у тебя давно уже не стоит, все равно должен входить в офис с лицом победителя. Там девушки на reception – первые агенты влияния. Это ты их не замечаешь, а они все замечают. Замечаешь? И знаешь, как зовут? Молодец. Быть тебе большим человеком. Но возвращаюсь к своей истории. Can I have another Bloody Mary, please, – это уже к стюардессе, – Так вот. Побесился я пару часов, а потом пригласил известного тебе Георгия и решил посоветоваться, что делать. А он, надо тебе сказать, на всякие такие штуки большой мастер. Двадцать лет в КГБ – не шутка. И он меня спрашивает, а чего я, собственно, хочу. Хороший вопрос, между прочим, потому что как раз это я для себя и не сформулировал к тому моменту. Хорошо, стали думать вместе. Скандал нам нужен? Нет. Испорченные отношения нам нужны? Нет. А нужно нам, чтобы у человека пропала охота пакостить и тем более сюда приезжать. То есть не так. Охота у него, конечно, не пропадет, но пусть он ее куда-нибудь вместе с остальными своими комплексами запрячет и наружу достает только во время регулярного сеанса у психоаналитика. Вот чего я хочу. «То есть, – говорит Георгий, – надо его запугать». Да. «Сильно?». Да, сильно, но так, чтобы остался целым и невредимым. Исключительно моральное воздействие. «Хорошо, – говорит Георгий. – Завтра доложу план операции. Рейсы и гостиницу у кого взять?»

Я представил себе Георгия, который всегда казался мне в нашем офисе каким-то чужеродным организмом. Теперь понятно, какого рода безопасность он обеспечивал. Но и Андрей после каждой такой истории будто вводил меня в новое измерение своего очень многомерного мира, проверяя, наверное, как мне там, не слишком ли сильные перегрузки?

Короче, на следующий день Георгий пришел, как будто орден ему вручать должны. Весь сияет, выбритый и чуть ли не в новом костюме: наконец-то серьезным делом занимаемся. Итак, слушай теперь саму историю. Там были какие-то праздники, не помню уже, и понедельник был нерабочий день. А хорек этот прилетал в воскресенье вечером, что натолкнуло нашего чекиста на вполне резонную мысль, что в понедельник решил американец в Москве оттянуться по полной программе. Поэтому Георгий просил разрешение на оплату услуг по наружному наблюдению в воскресенье и понедельник. Я, конечно, согласился, хотя немного и сомневался: поскольку я хорька этого уже видел, то что-то не верилось, что он вот так… в чужой враждебной Москве.… Думал, испугается, но действительность, друг мой Костя, превзошла все ожидания. Этот чувак поселился в Mariott’е на Петровке и только бросил вещи, как в бар. Посидел там с часок, принял пару пива и дальше, видно по наводке чьей-то, отправляется в Night Flight и снимает там телку. И приводит ее в гостиницу, откуда она выходит часа через полтора и подвергается задержанию. Документы там, все дела, отводят ее в специальную комнату, как в добрые старые времена, она ничего не понимает, сует деньги, деньги, я думаю, берут, но с нее просят подробности и отпускают. Так заканчивается подготовительная стадия операции, и теперь Георгий предлагает мне на выбор различные сценарии от мягкого порно до жесткого порно. И я, как человек гуманный, выбираю мягкое, предполагая, что он и от мягкого в штаны наделает. После чего спускаюсь я такой очень озабоченный на первый этаж офиса и захожу в комнату, где этот хорек в компьютер свой дрочит. А он, между прочим, вопреки всем правилам даже не поставил меня в известность, что приехал, не зашел, не поздоровался. Потому что он же приехал меня на чистую воду выводить, чего здороваться-то. И это все, как ты понимаешь, придает мне дополнительный энтузиазм. Так что я захожу в комнату и после «привет», не протягивая руки, говорю, чтобы он поднялся в мой кабинет. Зачем, спрашивает он, он занят, у него времени нет. И тогда я говорю ему, пытаясь голосом, интонацией и взглядом донести свою мысль: «Если бы речь шла просто о тебе, то мне было бы насрать, что ты тут сидишь и делаешь, но, к сожалению, речь идет о добром имени моей компании, поэтому очень рекомендую послушать и пройти в мой кабинет». Действует. Выключает он компьютер, и слышу, как шлепает за мной по лестнице. Дальше начинается настоящее шоу. Закрываю я плотно дверь и спрашиваю, был ли у него в воскресенье контакт с проституткой по имени Наташа и, чтобы сразу исключить все глупые заявления типа «А ты кто такой», добавляю, что девушка Наташа является наркодилером, она арестована и дает показания, а поскольку ты, хорек, прилетел к нам транзитом через Лондон откуда-то из Латинской Америки, то компетентные органы имеют все основания считать, что находишься ты с ней в преступном сговоре. Я специально не сажусь, и он тоже стоит напротив меня и видно, как начинают бегать его водянистые хорьковые глазки за толстыми линзами очков. И тогда я ему говорю: «Садись. Чаю или кофе хочешь?» – «Нет, – говорит, – можно воды». Конечно, можно. Для хорошего человека и говна не жалко. Боится, гаденыш, но до конца не верит. И тогда я его добиваю. Конечно, говорю, в другой ситуации тебя бы уже давно задержали на сорок восемь или семьдесят два часа, не знаю, сколько там у них полагается. Но на твое крысиное счастье люди, которые этим делом занимаются, когда-то служили под начальством нашего Георгия, поэтому прежде, чем тебя задерживать, решили выяснить, кто ты и так далее. Вот прислали запрос – и протягиваю ему бумажку на бланке, все как полагается, сам знаешь, современная оргтехника чудеса творит. Берет он эту бумажку дрожащей рукой, бледный весь, верхняя губа вспотела: «Что здесь?» – спрашивает. Просят дать на тебя характеристику и сообщить цель визита, чтобы потом решить, что делать дальше. «Может, мне улететь сегодня?» – это был такой ожидаемый вопрос. Я ему говорю: ты что совсем с ума сошел, за тобой же следят, никто тебе не даст улететь и нас еще подставишь – завтра к нам придут наркотики искать. И тут он сдался. Что делать, спрашивает. Не знаю, говорю, я в этих делах не специалист, надо Георгия звать, который, как ты знаешь, по-английски не говорит, поэтому я им в оба конца рассказываю то, что считаю нужным. Короче, спасли парня, проводили его домой, взяв обещание больше наших телок не трахать. Обещал, что, в общем, вызывает доверие, потому не факт что, после этой истории у него встанет. А в тот день, когда улетал, зашел ко мне попрощаться, и чувствую, мнется что-то, хочет и никак оно у него не выдавливается. Но я помогать не стал, в конце концов и выдавилось. Слушай, говорит, как ты думаешь, с точки зрения бизнес-этики я совершил нарушение? И тут до меня доперло то, о чем я и не думал даже. Я ведь по инструкции обо всей этой истории доложить обязан. То есть когда он понял, что проплывает мимо русской тюрьмы, то, естественно, стал задумываться, как оно скажется на продолжении карьеры. И тут, друг мой, Костя, дал я слабинку. Пожалел гада, решил, что хватит с него нервных потрясений и добивать лежачего не по-нашему. Сказал ему, что с бизнес-этикой это никак не связано, потому что относится исключительно к области его личной жизни. Тогда он спрашивает: значит, ты не собираешься об этом отчет писать? Тогда бы мне понять, что делаю ошибку, но слишком весело было и навык, конечно, такой у меня отсутствовал, чтобы добивать. Подумал для приличия и сказал, что ничего писать не собираюсь. Как он мою руку тряс. Это надо было видеть. Я потом еле отмыл. То есть уехал он безо всяких рекомендаций по исправлению нашей отчетности, памятуя, что есть все-таки официальный запрос и наш на него ответ, но потом пришел в себя и снова начал пакостить. Так что можно считать, что дело я до конца не довел, о чем крайне сожалею. Но извлек урок и понимаю теперь, что контрольный выстрел не зря придумали. Ну, понравилась тебе моя история?

У тебя еще таких много?

На несколько полетов хватит.

Понравилась ли мне эта история? Наверное, нет. И я готов объяснить почему, отдавая при этом должное изобретательности Андрея и его решимости совершать нестандартные действия. Но если он такой способный, решительный и нестандартный, то почему тогда такой бедный, как говорят в подобных ситуациях нелюбимые им американцы? (То есть в тот момент я оценивал его доходы только зарплатой и бонусами). Если он ничего не боится и такой мастер разводок, то зачем летит со мной на очередное дебильное совещание, где заранее известны не только все вопросы, но и все ответы? Почему не возглавляет какой-нибудь большой банк или не стал вице-президентом Газпрома или РЖД?

Я уже говорил как-то, что по любой, хоть европейской, хоть американской классификации принадлежу к верхней части среднего класса. И это не потому, что не хочу больше денег, а потому что это мой сознательный выбор. Мне не нравится российский бизнес в том виде, в каком он сегодня существует, и я не готов к тому уровню компромиссов, на которые придется идти – с самим собой в первую очередь, – работая в российской компании, хотя там, конечно, больше платят. Я предпочитаю нашу скрипящую псевдоглобальную структуру, где можно обеспечить себе достойный жизненный уровень и при этом спокойно спать. А раз так, то разводки с участием бывших кгэбэшников не по мне, какие бы грехи ни висели на несчастном американском аудиторе. В конце концов, он приехал делать то, что считало нужным руководство компании. Доведи он свою работу до конца, у нас бы уменьшились доходы и, соответственно, прибыль, ну и что? План бы наш тоже пропорционально изменился и спокойнее было бы работать. Но Андрею было мало просто выполнять план, получая вполне приличные бонусы. У него были амбиции. Он хотел, чтобы бизнес нашей компании в России был больше, чем в любой из развивающихся стран, включая Индию и Китай. Справедливости ради надо сказать, что мы этого добились. Потом ему захотелось, чтобы российский бизнес в мире вошел в top-5. И опять, справедливости ради, он никогда не натягивал результаты и не делал, например, те глупости с кредитами, которые делали до него иностранные товарищи. Но все равно остается вопрос – зачем? Это все напоминало сказку о рыбаке и рыбке, в которой он, к сожалению, исполнял одновременно роли и золотой рыбки, и старика, и старухи.

И, слава Богу, что наконец-то он успокоился и понял, что его место не здесь. Так я думал еще совсем недавно. Так я думал еще вчера утром, но непривычная для меня почти бессонная ночь привела к переосмыслению разговоров, поступков, событий. И, в первую очередь, своего собственного места в окружающем пространстве.

У меня не было причин не верить Ирине. А это означало, что я совершенно неправильно оценивал происходящее вокруг меня. А это, в свою очередь, означало наличие очень серьезных проблем с самооценкой. В мыслях своих и ощущениях я был уже давно готов сделать шаг вперед, а выходит, что и на своем нынешнем месте надо как следует обжиться. Потому что если со своего нынешнего места я не увидел того, о чем рассказала Ирина, то значит, я законченный идиот. И она столько времени это знала и ничего не говорила. Почему? Потому что хотела, чтобы я сам во всем разобрался. Я не оправдал ожиданий. Пришлось, как младенцу, протирать глаза, чтобы они могли, наконец, широко открыться. Мне было очень стыдно. Это был самый большой удар по самолюбию за всю жизнь.

На следующий день за обедом в нашей офисной столовой между салатом и куриной лапшой я спросил Андрея, как продвигаются его переговоры с дистрибьюторами о рекламном бюджете. Андрей, если обедал в офисе, спускался в столовую позже всех, чтобы никого не смущать своим присутствием и одновременно не вводить в соблазн завести с ним беседу на умную тему. Но, если он обедал со мной, с Марией или с финансовым директором, вероятность того, что трапезу с нами разделит еще кто-нибудь из сотрудников, была невелика. Наша внутриофисная демократия, как, впрочем, и любая другая настоящая демократия имела свои строго очерченные границы.

Да, – сказал Андрей, – я встречался. Как раз на прошлой неделе. Спасибо, что напомнил. Там есть, что обсудить. Да хоть сейчас, если у тебя время есть. Пойдем ко мне, попьем чаю и обсудим. – Он приветливо помахал рукой кому-то за моей спиной. – Есть время? А то здесь чего-то не хочется.

Конечно, – сказал я и почувствовал, как учащенно забилось сердце. Мне так хотелось, чтобы он в своей веселой задиристой манере рассказал, как послал их всех, и еще что-нибудь смешное рассказал, что было на этой встрече, и после этого пропала бы всякая охота заниматься раскопками. Но я уже не верил, что так будет. Слишком долго все было хорошо, похоже, пришла пора расплачиваться за растянувшийся на годы медовый месяц.

Жестко ребята ставят вопрос. Я тебе честно скажу, даже не ожидал. Просто, блин, сходняк какой-то устроили, насмотрелись сериалов. Предъявили мне по полной программе, примерно в том же смысле, что этот боров питерский тебе тогда предъявлял, ну, может, чуть помягче, учитывая мой, так сказать, авторитет. Но сути дела это не меняет. По сути дела – это ультиматум: или мы даем им эти рекламные деньги, или они снимают часть заказов, начиная уже со следующего месяца.

Но в следующем месяце мы не успеем…

Да, конечно, – перебил он, – речь как раз о том, что мы говорим «да», и им этого достаточно. Именно поэтому они хотели говорить со мной.

И что ты ответил?

Я ответил, что наш рекламный бюджет расписан до конца года, и если мы и можем говорить о чем-то, то только о следующем.

И они?

Сказали, что это мои проблемы, что они и так терпели слишком долго, все обсудили, все продумали и готовы играть с нами жестко. И что если я собираюсь им угрожать тем, что подпишу нового дистрибьютора, то мне придется подписывать на тех же самых условиях, потому что других условий на рынке нет, и я это должен знать лучше других.

И что ты ответил? – я был уже готов услышать, что он на все согласился.

А что бы ты, Костя, ответил? Вот, кстати, интересно, что бы ты ответил, ведь ты же хотел с ними разговаривать.

Я бы ответил, что мне нужно посоветоваться и, таким образом, выиграл бы время.

Перестань, сколько времени ты бы выиграл? Неделю? И после этого они все равно пришли бы ко мне, а с тобой бы разговаривать уже не захотели.

Так что ты ответил?

Я ответил, что никому никогда не разрешу меня шантажировать и ставить ультиматум. И если бы наши продукты не были востребованы на рынке благодаря, кстати, нашим, а не их усилиям, то они бы здесь не сидели. И если они хотят перестать продавать наши продукты, то могут перестать завтра, и каких я в этом случае подпишу дистрибьюторов и на каких условиях – не их забота. Но если они все-таки хотят продавать наши продукты, то в первую очередь надо сменить тон и перестать нас шантажировать. И тогда, может быть, мы придем к компромиссу. Но к компромиссу, а не к ультиматуму. Вот примерно что я им ответил.

И в результате?

И в результате выторговал на размышление ту же самую неделю. Кстати, я сказал, что в следующий раз ты будешь на встрече и вообще в дальнейшем переговоры придется вести с тобой.

Спасибо. – Как бы я гордился им, да и собой еще несколько дней назад. Гордился тем, что мы такие сильные жесткие ребята и не боимся ультиматумов, а если нам предъявят, мы всегда можем ответить. Но постепенно разливающаяся по телу отрава недоверия уже успела парализовать все центры, отвечающие за гордость и удовлетворение от проделанной работы.

Что-то не так? – спросил Андрей.

Нет, все так, я слушаю тебя.

Ладно, если все так, – он с сомнением посмотрел на меня, – а если не так, ты скажешь. Я, в общем, закончил, вопрос теперь в том, что нам делать.

Но у тебя же, наверное, уже есть ответ… – Конечно, он чувствовал мое напряжение, просто не понимал его причин, а я никак не мог попасть в нужную тональность.

Костя, у меня есть предложение… – осторожно начал он.

Согласиться, потому что у нас нет другого выхода, – закончил я за него.

Да. Согласиться. У нас есть другой выход, другой выход есть всегда, но мы здесь выбираем не между хорошим и плохим, а между плохим и очень плохим. Отказать – это очень плохой выход. Для меня, для тебя, для людей, которые здесь работают. Я специально не упоминаю интересы это долбаной корпорации, которые меня мало волнуют. И я думаю, тебе не нужно объяснять, почему это очень плохой выход.

И все-таки объясни, – я примерно знал, что он скажет, но нужно было еще вслушаться в интонацию, слова, всмотреться в его лицо, почувствовать силу его убеждения – и осознать, что магический эффект больше не действует, я свободен и могу согласно кивать, но не соглашаться и видеть все со стороны в холодном синем свете.

Хорошо, я скажу тебе то, что ты и так знаешь. План у нас большой, но выполнимый. Рынок растет, денег в стране до хрена, и план мы, конечно, перевыполним, как обычно, и все получат те бонусы, на которые рассчитывают. При двух условиях. Первое – нам удастся убедить этих идиотов в Америке, что рекомендации аудиторов следует внедрять с первого января, а не с первого октября, как они предлагают, и я думаю, что мы это сделаем. И второе – дистрибьюторы не сократят свои закупки. Один месяц их забастовки, и мы в полной заднице. Этот месяц мы уже не сможем восполнить, один месяц, даже летний, это почти пятьдесят миллионов дохода, и, как следствие, мы сразу покажем в этом месяце убыток и проблема не только в том, что мы потеряем бонусы – мы потеряем доверие. С непредсказуемыми последствиями. Поэтому, я думаю, нам следует очень жестко торговаться, но кость бросить все равно придется. Иначе вместо кости начнут грызть нас.

У нас нет денег, рекламный бюджет уже весь расписан, – я сказал не то, что думал. Я сказал то, что должен был сказать. И он поверил мне и улыбнулся устало.

Но ведь ты привез из Англии полмиллиона, если я правильно помню, и они еще нигде не расписаны. Эти деньги просто свалились на нас, с твоей помощью, конечно, но свалились они очень своевременно. Вот тебе и деньги. Конечно, это намного меньше, чем они просят, но будем торговаться.

Вот и ответ на все вопросы. Андрей – специалист по изящным комбинациям, именуемыми на жаргоне разводками, – снова предстал во всей красе. Это же надо было столько времени подогревать страсти вокруг контракта с Сити-банком! Сколько людей участвовало в массовке: писали письма, считали маржу, совещались с юристами, устраивали conference-call’ы, летали на самолетах – и все для того, чтобы этот симпатичный мужчина средних лет мог распилить с дистрибьюторами еще полмиллиона корпоративных рекламных денег. И одному Богу ведомо, сколько таких комбинаций провел он за все эти годы.

Костя, ты со мной? – Надеюсь, что ход моих мыслей никоим образом не отразился на моем лице.

Да. Но у меня есть вопрос. И это больной вопрос. И я хочу очень честный ответ. Поэтому, если ты не готов ответить сразу, я могу подождать.

Я слушаю тебя.

Интересно, среди вариантов вопросов, которые он проигрывал сейчас в своей голове, был такой: а какова в этом случае будет моя доля? Интересно бы задать именно этот вопрос, но я задал другой, тот, который должен был задать так хорошо знакомый ему умный и образованный директор по маркетингу Костя.

Андрей, я понимаю, ты оцениваешь происходящее рамками этого года, поскольку собираешься уходить, – он согласно кивнул, уже зная, что услышит дальше. – Мы покажем в этом году замечательные результаты, а потом начнется следующий год, где нам запланируют не меньше пятнадцати процентов роста, а по твоим же оценкам только внедрение аудиторских рекомендаций может дать нам минус двадцать процентов. И плюс к этому ты оставляешь новому генеральному директору эти мутные договоренности, от которых уже нельзя будет отказаться. То есть следующий генеральный директор окажется в заведомо проигрышной ситуации. Я не очень понимаю, как это в твоей голове увязывается одно с другим? Вот мой вопрос, и я хочу получить на него честный ответ.

Андрей недовольно поморщился:

Слушай, к чему эти разговоры про честность? Я что, когда-то давал тебе нечестные ответы? Давай оставим пафосные заявления. У нас очень не простая ситуация, и с ней надо разбираться с холодной головой.

Скажи еще про чистые руки и горячее сердце, и тогда точно ты не услышишь от меня пафосных заявлений.

Горячего сердца не будет точно, – он улыбнулся знакомой своей улыбкой, – я вообще не уверен, что горячее сердце – это хорошо. – Он встал, приоткрыл дверь кабинета и попросил еще чаю. – Давай исходить из того, что мы в тяжелой ситуации и нам нужно найти из нее выход. То, что я здесь последний год, – это правда, но такая же правда и то, что я поступил бы точно так же, даже если бы оставался здесь на следующий год. Забудь на секунду про все эти дурацкие сравнения год на год, квартал на квартал и так далее. Если мы сейчас не найдем компромисса с дистрибьюторами, мы потеряем долю рынка. Потеряем сейчас, а не на будущий год. И если они выполнят хотя бы половину своих угроз и переключатся на другого поставщика, хотя бы частично, нам придется потом платить больше, чем они просят сейчас, чтобы вернуть их назад. Сейчас они немного блефуют и знают, что мы это знаем, поэтому есть основа для компромисса. Если они сделают этот шаг – компромисса не будет. Это очень прагматичный подход, Костя, ничего личного. И у нас останется полгода на то, чтобы понять, что делать на следующий год. И потом… – он замолчал, помогая помощнице снять с подноса чайник, чашки, блюдце с нарезанным лимоном и сахар, и подождал, пока она закроет за собой дверь, – ты не можешь упрекнуть меня в том, что я не играю в открытую. Ты знаешь всю ситуацию в целом, и поэтому можешь принять свое решение: ты можешь не становиться генеральным директором, ты можешь вообще уйти в другую компанию, если тебе не нравится то, что я предлагаю. Ты только, пожалуйста, не изображай из себя целку. Если у тебя есть конкретные предложения – я весь внимание. Для этого мы здесь и сидим вдвоем за закрытой дверью. Наступает момент, когда надо принимать взрослые решения, отдавая себе отчет в том, какие могут у них быть последствия. Повторяю еще раз: я не вижу другого решения и если бы я оставался, то сделал бы то же самое, только советоваться бы ни с кем не стал. А советуюсь с тобой именно потому, что на этом месте можешь оказаться ты и расхлебывать это дерьмо придется тебе. Но на будущий год, а что там будет на будущий год – хрен его знает. Может, нефть будет стоить не сто пятьдесят, а пятьдесят, и это уже будет совсем другая жизнь. Короче, я слушаю тебя, Костя, если я ответил на твой вопрос…

Ты допускаешь, что такое может быть?

Что?

Нефть по пятьдесят на будущий год?

Да вроде не должно, – он задумчиво вздохнул и почесал висок незаточенным кончиком карандаша, – а там, кто его знает, кончится все это историей с Фанни и Фредди или это только самая верхняя точка айсберга. Слишком уж устроено все через жопу, можно и не выдержать, но… не знаю.…Это далеко, а мы с тобой обсуждаем то, что очень близко. Так что теперь твое слово.

Что я мог сказать ему, кроме того, что мне нужно подумать? Создал он эту ситуацию сам или она возникла не по его вине – в данном случае было вопросом вторичным, если, конечно, не принимать во внимание вариант, что блефовали не наши зажравшиеся дистрибьюторы, а он сам. Но даже и в этом предположении от меня требовался ответ. И тогда я спросил его:

Андрей, я правильно тебя понял: если я с тобой не соглашусь, то ты ничего не сможешь сделать? И я тебе нужен, в том числе и для того, что без меня тебе труднее будет отдать им эти деньги?

Да, – кивнул он, глядя мне в глаза, – без тебя мне трудно будет это сделать, но я все равно буду всех убеждать, что сделать необходимо. Получится или нет – другой вопрос. Раньше получалось, – закончил он устало. – Но это не значит, что я уже услышал твой ответ?

Нет, не значит.

Сколько времени тебе нужно на размышление?

Я думаю, день. А то голова может лопнуть.

Хорошо, – сказал он, вставая и протягивая мне руку, – жду тебя завтра. Может быть, придумаешь что-нибудь более интересное.

За окном было нежаркое лето, люди собирались в отпуск и охотно обсуждали преимущества и недостатки тех или иных маршрутов, где лучше заниматься дайвингом, а где серфингом, набирало силу ипотечное движение, и всеобщая эйфория, подсознательно связывающая воедино цены на нефть, футбольные и хоккейные победы и победные заявления на экономических форумах, отодвигала на периферию случайные тревожные сигналы: это у них, это их проблемы, и даже добавляла разговору снисходительно злорадное: ну что, теперь ваш черед попариться. Несоответствие собственного состояния всей этой неосознанной эйфории могло иметь совершенно противоположные объяснения, одним из которых было то, что у меня лично перестали складываться отношения с окружающим миром.

Глава 11

Когда работаешь в такой большой компании, как наша, на приличной должности, то, кроме всего прочего, основательно экономишь на отдыхе и получаешь возможность побывать в таких местах, куда сам, может быть, и не добрался бы. Мы с Ириной отдыхали так дважды в год.

В январе отдых был полноценным и далеким: по итогам года Россия всегда выигрывала достаточное количество мест в Presidents Club, чтобы Андрей мог включить меня в список. Мы летели туда и обратно бизнес-классом за счет компании и жили там еще дня три или четыре. Там – это где-нибудь поближе к США, чтобы наш президент мог присоединиться к лучшим своим сотрудникам и провести с ними денек. В основном это были острова Карибского бассейна. Эта трехдневная ярмарка тщеславия где-нибудь на острове Невис заслуживает, конечно, отдельного рассказа. Но прагматичная моя жена придумала, что всей этой историей можно воспользоваться и задержаться на месте корпоративной тусовки еще, например, на неделю, достигая колоссальной экономии на билетах, цена которых, если лететь бизнес-классом, – а по-другому туда лететь вредно для здоровья, – была в районе десяти тысяч долларов на человека. То есть мы с Ириной экономили как минимум двадцать тысяч плюс три для проживания – на свои деньги мы туда никогда бы не полетели. Кроме того, для мотивации менеджеров хоть на какой-то результат в первом квартале (поскольку в конце года, чтобы выполнить годовой план, распродали столько и на таких условиях, что весь первый квартал наши товары совсем не пользовались спросом) была еще тема с поощрением победителей по результатам первого квартала, которыми, по определению, всегда оказывались мы. Тут все больше были европейские маршруты – Рим, Флоренция, Париж, Монако, Вена. В общем, тоже неплохо, если не считать, что большую часть времени и уж точно вечера приходилось проводить с людьми, с которыми в нормальных условиях встречаться бы не стал. Зато можно было сделать хороший шопинг на летний сезон, не тратя денег на билеты и гостиницу. Там мы тоже задерживались дня на два-три, брали машину, ехали на север Франции или в Бельгию или в Швейцарию. Таким образом, получалось, что единственный раз в году за свои деньги мы отдыхали в сентябре, обычно в Европе – Испании или Португалии – и это уже был отдых только для двоих. И все последние четыре года не было, наверное, лучшего времени, чем эти десять дней, проведенные вместе вдали от работы, бесконечных пробок, телефонных звонков, не всегда нужных встреч. На второй-третий день Ирина отпускала в себе какие-то биологические винтики, удерживающие механизмы ее защиты от окружающего мира в состоянии постоянной боевой готовности, снимала эту защиту и ставила вместе с чемоданами в гардеробную комнату гостиничного номера, чтобы тело и душа подышали немножко чистым воздухом, прокаленным солнцем и пропитанным запахами моря. Даже вечером она не пользовалась косметикой, ленилась одеваться и ходила ужинать в сарафане на голое тело и сандалиях.

В первую нашу совместную поездку я напрягался, не в силах отделаться от мысли, что Ирина сравнивает меня и эту нашу милую, но совсем не роскошную жизнь с кем-то другим и своей другой жизнью. Поэтому и места выбирала, где вряд ли можно было встретить старых знакомых, правда, в местах этих гостиницы находила самые лучшие. И как-то за ужином на крыше старинной башни, ставшей достопримечательностью маленького португальского городка благодаря необычайно популярному рыбному ресторану, за сардинами на гриле с белым вином я не в первый раз уже задал ей этот вопрос, чтобы не в первый раз уже услышать тот же ответ: «Костя, мне так хорошо, мне никогда не было так хорошо, перестань мучить себя и меня, ничего меня не тянет в прежнюю жизнь. Мы с тобой такие молодые, красивые, да, не смейся, мы оба очень красивые, и у нас все есть, и мы ни от кого не зависим, и только сейчас я начинаю понимать, что такое настоящая любовь, – это когда только ты и я, и никого и ничего больше не надо. И мы сейчас попьем кофе, сядем в машину и поедем медленно, потому что правой рукой ты будешь гладить и ласкать меня, и я тоже буду себя ласкать, только не давай мне кончить, я не хочу в машине… мы доедем до гостиницы и пойдем в парк или на океан, а потом вернемся в номер и будем заниматься любовью, пока хватит сил, и проснемся, обнявшись, и что может быть лучше этого?». Это было сказано так спокойно и уверенно, будто она говорила сама с собой и себя же убеждала. Но все так и случилось. Это была удивительная ночь, мы засыпали и снова просыпались от возбуждения, не в силах оторваться друг от друга…. Может быть, в эту ночь она действительно попрощалась со своей прежней жизнью. Мы поженились сразу же, как только вернулись в Москву, мы оба этого хотели, и Ирина как-то все очень быстро устроила.

И потом каждый год за эти летние две недели удавалось смыть, измельчить и растворить без остатка все плохое, что накопилось за зиму, хотя, по правде, особенно ничего и не накапливалось. Но все равно мы возвращались домой отдохнувшие и сильные – и каждый сам по себе, и вместе как два близких и любящих человека. Мы даже перестали спорить по поводу ребенка. Ирина сказала, что она еще не готова, но точно знает, что родит не позже тридцати, это самый нормальный возраст, мне будет сорок – тоже отличный возраст, чтобы стать отцом. И я с этой логикой легко согласился – так было хорошо вдвоем, что с трудом даже и представлялось, как в нашу жизнь войдет еще один родной человек. В любом случае женщины в этом понимают гораздо больше, и ждать до Ирининых тридцати оставалось не так уж долго.

И вот получалось, что именно тогда, когда первый раз этот совместный отдых был нам совершенно необходим, потому что, несмотря на правильные слова, которые мы оба умели вовремя произносить,и на то, что нам, как и раньше, было удивительно хорошо в постели, – несмотря на все это, стало чуть холоднее в доме – а так не хотелось выпускать привычное тепло. Получалось, что именно в этом году наш совместный отдых не складывался. Еще весной мы собирались на Крит, слава Богу, с шенгенской визой не зависишь от туристических агентств: покупаешь билет, бронируешь отель, заказываешь машину – все просто; и уже все забронировали и даже выкупили билеты, – хорошо, что не по самому дешевому тарифу, по которому билеты сдать невозможно, жизнь научила не делать подобные глупости, – все как всегда. Но потом оказалось, что у Ирины тренинг во Франции на целую неделю, потом самая жара и куча детей на пляже, Андрей не определился с отпуском, и все это как-то не сразу, среди других более важных дел, и кажется, что можно еще к этой теме вернуться – лето длинное, до сентября, а к концу июня оказалось, что ни лета, ни сентября у нас вместе не получается.

Как-то все не так в этом году, – сказала Ирина с сожалением, когда мы сидели вечером на кухне и пили чай.

По телевизору рассказывали новости с экономического форума, и по новостям этим выходило, что никакая у нас уже не деревня Гадюкино, в которой непрерывно идут дожди, а все наоборот, и наш бывший деревянный рубль совсем скоро станет резервной валютой. Что же, если права Ирина, и у нас что-то не так, то хоть внешний фон щедро компенсирует наши маленькие семейные неурядицы.

Давай я приеду к тебе во Францию, забьем на этот Крит, отдохнем на севере Франции, тем более что ты там уже будешь.

Ну да, – странно усмехнулась Ирина, – ты и на этот раз хочешь на билете сэкономить.

Ируся, перестань, я хочу, чтобы мы отдохнули вместе, и предлагаю разные варианты. Не Франция – давай еще куда-нибудь поедем, меня все устраивает.

Да я шучу, не сердись. Я просто хотела солнца и моря и совсем не хотела сидеть под дождем.

Никто тебе не предлагает сидеть под дождем, есть же места и кроме Крита, давай искать. Ты будешь искать или я?

Я, – наконец-то она улыбнулась. – Ты хороший. Ты даже сам не знаешь, какой ты хороший.

Ну да, – охотно согласился я, – поэтому у меня такая замечательная женщина…

…девушка.

…девушка, как ты. – На этом месте я хотел вернуться к реляциям о многополярном мире, укреплении рубля, ослаблении доллара, росте цен на нефть – всему тому непомерному изобилию, от которого и нам доставались маленькие кусочки, но у Ирины была другая повестка дня.

Что будешь делать, – неожиданно спросила она, – ты решил?

О чем ты? – я понял не сразу.

Костик, пожалуйста, не притворяйся, что ничего не произошло. Я рассказала тебе о твоем начальнике. Ты ничего мне не сказал, да и не должен был. Но какие-то выводы для себя ты должен был сделать. Можешь мне не говорить, но для себя-то ты должен решить, что будешь делать дальше?

Продолжай, – сказал я, убрав звук телевизора.

Ты хочешь знать, что думаю я?

Да.

Ты уверен?

Да.

Костик, он разводит тебя, как всех разводил эти годы. Единственное, в чем он не врет, так в том, что собирается уходить, потому что еще один год ему не протянуть, все его дела обязательно вскроются. Так что я верю, что он собирается уходить, но совсем не верю, что ты его заменишь.

Почему?

Потому что у тебя нет ни одного подтверждения, кроме его слов, которым грош цена. Американцы мало знают тебя, когда Андрей скажет, что уходит, они перепугаются и пришлют своего человека.

И что ты предлагаешь мне делать? – Ирина точно и болезненно попала в маленькую язвочку, которая разъедала меня изнутри с тех пор, как я понял, что больше не верю Андрею.

Я всего лишь предлагаю тебе определиться с тем, что ты хочешь, – без тени улыбки сказала моя умная и целеустремленная женщина. – Я тебе предлагаю сделать то, что ты все время предлагаешь другим, – определиться со своими приоритетами. До сих пор все, что ты хотел в жизни, все, за что другие душу продают, доставалось тебе просто и без борьбы – квартира, хорошая работа, красивые девушки и даже такая жена, как я.

И ты хочешь сказать, что этот этап накопления капитала, судя по всему, закончился и, если я чего-то хочу, мне надо за это побороться.

Да, именно так. Хочешь стать генеральным директором вашей дебильной компании – так стань им. Не жди, что тебя за руку приведет Андрей, которому это не нужно.

Ты никогда не говорила со мной так.

Как так?

Ну, скажем, так агрессивно.

Костя, я ждала, пока ты сам до этого дойдешь, но не дождалась, извини, если обидела.

Нет, совсем не обидела. Просто я хочу понять, тебе какая разница?

Это понятно.

Все равно скажи.

Костя, я хочу, чтобы рядом со мной был успешный и уверенный в себе человек. Если ты не добьешься того, чего хочешь, то очень быстро начнешь терять уверенность в себе особенно, когда поймешь, как просто и незатейливо тебя развели.

Тогда объясни, зачем ему все это нужно. Ведь он мог просто ничего мне не обещать. Я ведь ничего у него не просил, это была его инициатива тогда, в Америке….

Помню, помню, – с досадой перебила Ирина, – помню, как ты прилетел тогда весь такой восторженный, даже сумку перепутал… все, все, извини, я не об этом. Я не знаю, зачем он это сделал, вы, мужчины, всегда все делаете зачем-то, поэтому я только предположение могу сделать. Ты ведь в силу своей, ну, работы, и сам до всего мог дойти.

Наверное.

Ну, вот и объяснение. Просто он пытался оттянуть момент, не знаю, не спрашивай меня «зачем». Я не настолько хорошо его знаю.

Как выяснилось, я тоже не настолько хорошо его знаю.

Это имеет какое-то значение? – она погладила мою руку. – Ты сейчас как мальчишка, которого взрослые мальчики не берут в свою игру. Это имеет значение, почему он сделал так или по-другому? Просто прими для себя один раз, что он больше не твой старший брат, и начни играть свою игру. Чем меньше он этого ожидает, тем больше твои шансы…

Ирина договаривала это будто из последних сил, тихо, устало, продолжая поглаживать мою руку. Но при этом хотела довести разговор до конца и ответить на мой вопрос о плане действий. Она знала, что план этот вызовет у меня мгновенное отторжение, и поэтому решила сделать прививку как можно скорее, чтобы дать организму время усвоить вроде бы не опасную дозу ядовитого вещества. По этому плану мне следовало собрать всю доказательную базу по компрометирующим Андрея эпизодам и слить ее начальству. Таким образом, в глазах этого самого начальства я должен был предстать как спаситель компании от неминуемого в ближайшем будущем скандала, дистанцироваться от Андрея и в ходе разбирательства установить нужные контакты и решить вопрос о назначении в свою пользу. Я слушал Ирину, не перебивая, и все думал, как долго вынашивала она этот план в своей красивой голове, но почему-то был уверен, что правдивого ответа я не услышу.

Конечно, все трудно и неприятно, но это путь борьбы. Другой путь – плыть по течению или уйти, ведь ты все равно не сможешь там работать, зная то, что знаешь.

И ты всерьез считаешь, что я способен так поступить? – Я спросил, когда все было уже понятно и просто хотелось как можно быстрее закончить этот мучительный разговор.

Я не знаю. Это зависит от того, какое решение ты примешь.

И ты согласишься с любым моим решением?

Конечно, – она улыбнулась. – Я выходила замуж не за генерального директора и могу дальше жить не с генеральным директором, если, конечно, он чаще будет со мной любовью заниматься.

То есть это я… – От возмущения я чуть не задохнулся. Это было уже совсем несправедливо.

Ты бы сейчас на себя посмотрел, – теперь она уже вовсю смеялась, – такой обиженный мальчишка. Все. Хватит. Скажи мне, то, что Андрей делает – это хорошо или плохо?

Если он это делает, то плохо.

Ты хотел бы это прекратить?

Если он это делает, то ответ утвердительный.

Тогда ты либо прекращаешь и будь что будет, либо уходишь, потому что в такой компании ты работать не сможешь, насколько я тебя знаю.

Она раздвинула ступней мои колени и уперлась в меня.

Здесь еще что-нибудь осталось?

Я обхватил пальцами ее узкую лодыжку и крепко прижал к себе ступню с пальчиками, раздвинутыми как раздувающиеся ноздри.

Чувствуешь?

И я ощутил тепло ее тела и тот радостный подъем, что заставляет хотя бы на время забыть о беспокойном мире за стенами нашего маленького счастливого мирка.

Вот если бы жизнь ограничивалась такими простыми вещами: еда, сон, природа, любовь, ну, не знаю, что там еще – дети, наверное. И что мешает? Это маркетологи назвали такую жизнь downshifting’ом. Потому что если большая часть людей на земле начнет так жить, маркетологи станут никому не нужны. А смог ли бы я сам, не говоря уже об Ирине? Ответ, скорее всего, будет отрицательный. Иногда мне кажется, что Настя смогла бы, но это потому, что я ее совсем не знаю, и потому, что испытываю вполне понятный комплекс вины, а возможно, хочется думать о ней лучше, чем она есть. А комплекс вины у меня был. Пропустив момент, когда я готов был сказать ей то, что должен, я так и не собрался больше с духом, и мы вяло перезванивались и писали друг другу короткие письма. Она – не сомневаясь, что мы скоро встретимся, я – с надеждой, что все как-нибудь рассосется. Стыдно признаться, но первой мыслью, когда Ирина сообщила о своем отъезде во Францию, было сожаление, но потом сразу: «А ведь можно в эту неделю и с Настей встретиться, если она свободна».

Предварительный баланс по итогам шести месяцев был неутешителен. Я обманывал любимую женщину, я почти что обманывал глубоко мне не безразличную девушку, мой старший друг и наставник, по всему выходило, был вором и обманщиком, и мои карьерные перспективы, столь определенные совсем еще недавно, представлялись совершенной утопией. Впору было выпить, а то и закусить, но я не сделал ни того, ни другого. Тихо, чтобы не разбудить Ирину, вышел в соседнюю комнату и включил телевизор, пытаясь хоть на одном из ста каналов найти что-нибудь пусть даже не интересное, но хотя бы отвлекающее от дурных мыслей.

Те, кого принято считать образованной частью общества, немало потеряли по сравнению со своими предками, но приобрели несравненно больше, тут уж не поспоришь. Во-первых, их самих стало в десятки, если не в сотни раз больше, то есть рост образованной части общества обгонял рост населения. Ну, может, не везде, но в развитых странах точно. Потом возможности передвижения, связи, получения информации. Но разве могут такие масштабные изменения произойти без потери в качестве? Риторический вопрос, потому что все мы знаем на него ответ. Наверное, у портного, шившего платья для британской королевы, нитки были покрепче, чем у нынешних брендов, изготовленных на потоке в Турции или Малайзии, и сами платья служили дольше. Потому что не стояло маркетинговой задачи, чтобы каждый покупатель сменил на будущий год половину своего гардероба. При отличном качестве и неизменности дизайна, как занять работой миллионы людей? Это тогда надо фабрики позакрывать, транспорту нечего будет возить, поставщики сырья тоже разорятся… Вот вам цена хорошего качества. Поэтому не будет преувеличением сказать, что маркетинг, внушающий нам необходимость потребления во все больших масштабах, решает в первую очередь социальную задачу. Так оно и есть. Уменьшение потребления каждым конкретным человеком благотворно повлияет на семейный бюджет. Уменьшение потребления всеми людьми приведет к неминуемой катастрофе. К счастью, такое не случится. Мы изобретаем все новые и новые финансовые схемы, позволяющие получить деньги, чтобы покупать все больше и больше. В сущности, это очень неустойчивое равновесие между все возрастающей потребностью людей покупать то, что им не нужно, начиная от еще одной пары джинсов и заканчивая активами еще одной компании, и все возрастающей финансовой пирамидой, которая должна обеспечить эту потребность. Нет никакой разницы между желанием женщины купить еще одну сумку, потому что именно этого цвета у нее сумки нет, а недавно купленные босоножки ни к какой другой сумке не подходят, и стремлением финансово-промышленной группы купить долю в телекоммуникационной компании. Потому что какая ты финансово-промышленная группа, если у тебя нет телекоммуникационного бизнеса. А какая ты женщина, если у тебя нет желтых босоножек к желтой сумке?

Три часа ночи – хорошее время, чтобы думать об устройстве мира, лежа на удобном диване. Из чуть приоткрытого тройного стеклопакета доносится шум долгожданного дождя, смывающего городскую грязь и постепенно погружающего в сон. Ирина права: придется делать выбор. Сердце подсказывает, что надо просто пойти к Андрею и поговорить с ним, голова – что это бессмысленный поступок. Потому что после такого разговора, чем бы он ни закончился, надо менять работу, к чему я еще не готов и не факт, что буду готов. Даю себе месяц сроку, чтобы собрать необходимую информацию, и, если подозрения Ирины подтвердятся, позвоню в Америку, а еще лучше – слетаю туда и расскажу все, глядя начальству в глаза. Если уж отдавать свою девственность, то самому большому начальнику за самую высокую цену. Но пока – просто собирать информацию и проверять ее.

Я был не настолько наивен, чтобы не понимать, что откаты стали фундаментальным принципом нашей экономической жизни. В английском языке, например, такого слова нет. То есть откаты, конечно же, существуют, но не являются системообразующими. Остроумцы в свое время приспособили это слово, как нельзя лучше описывающее процесс, взяв его из воинского словаря. Пушка выбрасывает снаряд вперед, а потом чуть откатывается назад. Это для тех, кто не знает. Думаю, нынешнее поколение знает это слово как финансовый, а не военный термин, потому что пушки – понятие, уходящее в прошлое, и их кроме как в кино увидеть негде, Тогда как откат можно увидеть везде. Размер колеблется обычно от десяти до пятидесяти процентов. Государственные заказы, выделение бюджетных средств, размещение рекламы и отбор подрядчиков любого рода – ничего не обходится без отката. Тут важно понять, что выбор идет не по принципу: кто больше даст – дают все, а выбирают самых доверенных, хотя возможно, и тех, кто может обеспечить хорошее качество работы. Но это не в первую очередь.

Если кто-то думает, что западные компании, работающие в России, вследствие своих высоких моральных принципов или вследствие отлаженной до мелочей системы контроля и учета или вследствие высокой оптимизации всех бизнес-процессов, находится вне этой системы, тот глубоко заблуждается. В качестве примера могу привести свое первое общение в должности директора по маркетингу с новым PR-агентством, с которым мы заключили контракт. Во время бизнес-ланча директор агентства, дружески улыбнувшись, спросил: «Мы полагаем, что это обычные десять процентов, так? По крайней мере мы закладывали в цену десять процентов. Вопрос – кому и как», – и продолжал, как ни в чем не бывало, есть салат. Предполагаю, что недоумение, отразившееся на моем лице, смутило его. Не то чтобы я не знал про откаты, более того, работая в рекламном агентстве, выступал в роли возвращающего проценты, но в роли принимающего – первый раз. Мой собеседник решил разъяснить: «Я имею в виду, кэш или куда-то переводить? Скажите, как вам удобнее». Я сказал, что мне удобнее на эти десять процентов уменьшить сумму контракта. Теперь пришла его очередь смущаться. «Что-то не так? – Спросил он обеспокоенно. – Вы знаете, как важен для нас этот контракт и вы как заказчик…» – «Нет, нет, – перебил я, – все нормально. Просто уменьшите сумму контракта, и мы в расчете». – «Вы уверены?» – «Абсолютно».

Наш финансовый директор, далекий от российских реалий, был в восторге от моей способности снижать цену и с тех пор всегда вспоминал эту историю. Андрей, услышав мой рассказ, очень развеселился.

А ты точно уверен, что поступил правильно? Десять процентов от трехсот тысяч, конечно, не такие большие деньги, но ведь там тридцатка, там двадцатка, так и набегает….

Уверен, – сказал я.

То есть ты у нас парень принципиальный?

Я думал, ты знал, кого берешь. Или мне нужно было взять и с тобой поделиться?

Нет, – улыбнулся он, – не нужно. Вот ведь интересно, я только сейчас об этом подумал. Откат, он как налог на добавленную стоимость, сидит в цене любого товара. И, соответственно, увеличивает валовой внутренний продукт. Или не увеличивает? Надо с кем-нибудь поговорить, как они там считают, может, автоматически десять процентов вычитают?

Еще совсем недавно, несколько дней всего назад, приходить на работу было почти радостью. Я знал, что приношу пользу, – ну не всему миру, конечно, и не стране, а кто этим может похвастаться? Миру и стране я, по крайней мере, вреда не приносил, а это по нашим временам уже немало. И дело не в компании, на которую мы работали. Андрей научил меня думать, что мы приносим пользу сами себе, то есть вредя в широком смысле, в узком приносим пользу определенной группе людей, чтобы у них год от года уровень жизни рос в соответствии с ростом наших результатов. Мне было хорошо так думать, меня это устраивало.

Теперь, откусив от протянутого Ириной яблока, я перестал радоваться не только общению с Андреем, но и тому, чем приходилось заниматься по должности. Получалось, что без Андрея и работа не имела столько смысла, сколько с ним, и все по той же причине – пропало чувство, что приносишь пользу людям, появилось чувство, что приносишь пользу одному человеку. Который к тому же этих людей цинично использует.

Офисная жизнь, хоть секретарю строго-настрого прикажи ни с кем не соединять по телефону, не располагает к размышлениям на абстрактные темы. Поэтому грустные мысли думались, пока я ходил туда-сюда по бульвару, недалеко от офиса, где в тени деревьев прятались с колясками мамы, у которых не было возможности отвезти детей подальше от безрадостного городского лета, таджики в спортивных костюмах пока еще не громко обсуждали свои московские таджикские проблемы. Пенсионеры на скамейках, одинокие женщины с книжками, подростки с бутылками пива – все так изменилось за последние годы, а я и не заметил этих перемен. Потому что решил когда-то, что мой город – другой, и теперь, неожиданно встретившись, не то чтобы не узнавал, но прятал глаза, чтобы не было нужды здороваться. Но и город не собирался здороваться со мной, и для круглоголовых таджиков я был таким же случайным прохожим, что и они для меня.

Потом я устал ходить и сел на скамейку, занятую молодой мамой с коляской и толстым ярким журналом, который популярно объяснял ей двадцать самых простых способов достижения множественного оргазма. «Ну, и какова же истинная цена моим знаниям, уму, признанному остроумию, если все это вместе взятое не помогает найти ответ на вопрос – что делать дальше». Я знал, чего ждет от меня Ирина. Внешне аудитория не проявляла интереса к моим переживаниям. Самое правильное, конечно, было позвонить отцу, но слишком долгой была история, чтобы уместиться в один телефонный звонок. И самым неправильным было позвонить Насте. Это было чисто импульсивное решение, и вероятность невелика, что она ответит, но она ответила почти сразу.

Привет, блондинка, – сказал я, будто все как обычно и мы только вчера расстались.

Ой, Костик, я так рада, что ты позвонил, я так скучаю, скажи, когда ты приехать сможешь… здесь такая погода на удивление хорошая, хотя я знаю, что в Москве тоже хорошая… слушай, у меня три минуты всего перерыв, мне еще пописать надо успеть… надо же, я включила телефон – и сразу ты позвонил… – Хрустальный звон колокольчиков, так бы и слушал его. – Ну скажи мне ты, случилось что-нибудь?

Почему случилось?

Не знаю, – сказала она уже совсем другим тоном, – мне сейчас так показалось.

Нет, не случилось, просто хотел услышать твой голос, – не самая страшная ложь, а может, и не ложь вовсе.

Спасибо, мой родной, давай увидимся, давай ты приедешь... Сможешь?

А ты? – спросил я совершенно неожиданно.

Я? Когда?

Не знаю, например, конец июля – начало августа.

Хорошо, я посмотрю график и позвоню тебе или напишу. Но это еще так долго.

Я скучаю.

Правда?

Да.

Тогда я буду очень терпеливой и постараюсь приехать. Мне уже бежать надо, но я хотела тебе одну вещь очень важную сказать. Ты готов?

Да, – в этот момент я, кажется, ко всему был готов.

Я тебя люблю, Костик. Я тебя очень люблю и очень скучаю. Все. Не говори ничего. Пока.

Странным может показаться, но я встал со скамейки другим человеком. Всего-то и нужно было услышать, что меня любит чудесная девушка, или говорит, что любит, и поверить в это – пусть ненадолго, пока не включился на полную мощность временно выведенный из строя нашим разговором аналитический аппарат, который в любой момент мог обосновать не только то, что такая девушка, как Настя, не может меня полюбить, но и гораздо более сложную теорему, что никакой любви вообще не существует.

На недавно окрашенной скамейке остались все недавние сомнения. Мгновенно сложившийся план был прост и последователен. Я сообщаю Андрею, что не принимаю его условия, и, если он выполнит свое обещание, то смогу выступить на совещании с аргументами, почему я не принимаю эти условия. Кроме меня и, может быть, Марии никто не знает, что Андрей собирается уходить, так что этот козырь использовать нельзя, то есть нельзя будет просто сказать, что ему на все наплевать. Значит, придется искать другие доводы. В любом случае мяч окажется на его стороне, и он должен будет либо предложить мне поучаствовать в процессе распиливания, и тогда мои руки развязаны, либо еще что-нибудь. Пока же будем руководствоваться презумпцией невиновности. Таким образом, я выиграю время и не наделаю глупостей, за которые потом может быть очень стыдно. Как, например, до сих пор мне очень стыдно за докладную, которую я написал в шестом или седьмом классе на одного из своих одноклассников. Тогда только начались всякие волнения на окраинах большой советской империи, и те, кто сообразил, что окно возможностей скоро закроется, и к тому же имел деньги, распродавали все имущество и ехали в центральную Россию, – самые обеспеченные, естественно, в Москву. Аслан был из какой-то большой дагестанской семьи и, как я сейчас понимаю, тогдашняя Москва представлялась ему большим наказанием, несоразмерным совершенным грехам. А мои и его одноклассники всеми силами доказывали, что его оценка верна. Дрался Аслан в среднем один раз в день, и маму его вызывали в школу в среднем два раза в неделю. С папой, по-видимому, все было непросто, иначе и месяца не продержаться бы маленькому горцу в нашей элитной английской школе, а он продержался то ли два, то ли три. На исходе второго месяца наша любимая классная руководительница решила обсудить эту тему с уже не пионерским активом класса. Идея была проста. Поскольку директор в силу каких-то связанных с папой причин сохранял нейтралитет и отделывался нерешительными заявлениями типа «Мы не исчерпали всего потенциала педагогических методов», а синяки и разбитые носы родители предъявляли именно ей, классному руководителю, она решила разобраться с ситуацией с нашей помощью. Докладная от родителей уже была на столе, теперь следовало получить докладную от учеников. И в качестве писаря был избран именно я, как обладатель самого свежего синяка. Аслан меня бесил невероятно, и я посчитал, что способ расправы придумали не просто изощренный, но и вполне справедливый. Было, конечно, ощущение чего-то неправильного, непацанского, как сейчас бы сказали, но аргументы учительницы, поддержка друзей и одобрительный взгляд одной девочки не давали сомнению развиться во что-то более осознанное. Я должен был докладную написать, а уж остальные были готовы под ней подписаться. Основные тезисы классная руководительница повторила несколько раз, так что я вполне прочувствовал свою миссию и, вернувшись из школы, сразу принялся за сочинение.

Небольшими шагами и не очень торопливо идем мы обычно по жизни от одного указателя до другого, но и при этом умудряемся свернуть не на ту дорогу. Кто знает, как сложилась бы дальше моя жизнь, не расскажи я историю с Асланом отцу за ужином. Он слушал сначала в пол-уха, а потом что-то в моем рассказе привлекло его внимание, и он спросил: «Я надеюсь, что ты отказался?»

Нет, – сказал я, не понимая еще, в чем на этот раз оказался не прав.

То есть ты хочешь сказать, что все это уже написал?

Да. И могу дать тебе почитать.

Нет, – сказал он и выключил телевизор. – Не надо.

Детский мир гораздо более черно-белый, чем взрослый. Поэтому таким тяжелым и бывает для многих переход из детского мира в подростковый, и еще труднее – в мир взрослый. В детском мире есть плохие и хорошие, герои и злодеи, по крайней мере, так было в моем детстве. И всегда было понимание, похвалят меня или будут ругать. И вот абсолютно уверенный в своей правоте, то есть ожидая как минимум одобрения своего решительного поступка, я столкнулся с жестким неодобрением отца, которому во всяких серьезных вопросах безгранично доверял. Но у меня же были свои аргументы, как то: что его никто не любит, что он все время дерется (и мой последний синяк, кстати, не от кидания снежками, а от его кулака), что классная руководительница просила и ребята поддерживают, и в чем же тогда я не прав?

Отец тогда как-то уж очень серьезно отнесся ко всей этой истории и долго мне объяснял, каково мне было бы оказаться на месте этого Аслана в какой-нибудь дагестанской школе. Моя главная ошибка в том, говорил он, что я думаю, будто весь мир устроен одинаково, но это не моя вина, просто я прожил еще мало. А сейчас нужно просто разорвать и выбросить докладную, а классной руководительнице сказать, что отец не разрешил ее писать. Я считал, что он не прав, но послушался. Ночью у меня поднялась температура, кошмары разные снились. Просыпаясь в поту после жаропонижающего, я различал недовольный голос мамы, выговаривающей что-то отцу, потом снова засыпал, переодетый в сухое. Наверное, это был нервный срыв, такое я слышал, бывает у детей. На следующий день температуры уже не было, но в школу я не пошел, потом были выходные, а потом выяснилось, что родители забрали Аслана из нашей школы и перевели в другую.

Я вспомнил сейчас эту историю так явственно, будто она случилась вчера, хотя прошло больше двадцати лет, и эпизоды из школьной жизни, как мне казалось, почти не сохранились в моей памяти. Но оказалось, что они до сих пор живут где-то в пыльном сундуке самой темной комнаты, где разрешено копаться только ничем не брезгующим психоаналитикам, чтобы они, вволю накопавшись в этих сундуках, объяснили нам потом, почему мы стали такими, какими стали. Порвав докладную тогда, я решил не писать ее и сейчас. И мне стало легко, и даже таджики на бульваре смотрелись куда дружелюбнее. Меня переполняли добрые чувства, которыми очень хотелось поделиться, поэтому я взял телефон и написал Насте: «Спасибо. Ты мне сегодня очень помогла». На что она ответила примерно через час: «Я счастлива, я знала, что у тебя что-то случилось, но не знала, как помочь. Люблю тебя».

Из дверей офиса навстречу мне выходили сотрудники, которые терпеливо дожидались положенных шести часов, чтобы заняться более интересными или более нужными делами. Охранник на reception сказал, что Андрей искал меня, но теперь уже уехал. По-видимому, тоже заниматься чем-то более интересным. Странно, что не оставил сообщения, хотя если б было что-то срочное, то наверняка бы оставил.

Глава 12

Новые продукты появляются на рынке одним из двух способов. В компаниях, которые я называю «старыми», бал правят исследователи и инженеры. Они выбивают большие бюджеты на свои исследования, и в результате, если проект завершится, миру будет явлено новое чудо технической и научной мысли. Разработчикам в этом случае будет чем отчитаться: за время работы было потрачено столько-то миллионов или миллиардов, получено столько-то патентов или лицензий, и если соединить все провода, обеспечивающие жизнедеятельность чудо-техники, то они протянутся, например, от Нью-Йорка до Майами. За все эти подвиги разработчикам вручат медаль от журнала «Инновации сегодня и завтра», а также медаль от журнала, издаваемого местным комитетом по охране окружающей среды. Если им очень повезет и на последней стадии работы в группу входили представители расовых и сексуальных меньшинств, то будет еще две медали – от соответствующих организаций. Разработчики будут ходить гордые и сияющие – ведь они завершили многолетний и многотрудный проект. Чего нельзя сказать о финансистах, маркетологах и продавцах: мир-то слегка изменился, и всякому здравомыслящему человеку в компании понятно, что чудо-продукт слишком дорог для своих потребительских характеристик, а если уж быть до конца честным, то без него и вообще можно замечательно прожить. В том смысле, что мобильный телефон появился, и все поняли, что без него уже жить не смогут, а без этого чудо-продукта смогут. Поэтому в компаниях, которые я называю «новыми», никто не начнет инвестировать в дорогостоящий проект, пока маркетологи не скажут, как этот проект будет воспринят рынком.

Я работаю в компании, которая по этой классификации является старой, или компаний двадцатого века. В нынешнем веке без ее продуктов и услуг вполне можно обойтись, поэтому продвигать их становится все тяжелее и тяжелее. Но это понятно, когда непосредственно продвигаешь. А когда сидишь на совещаниях в штаб-квартире, слушаешь бесконечные и бессмысленные презентации, смотришь финансовые отчеты, то есть живешь так, будто центр мира находится в районе шестнадцатого этажа уродливого, построенного в восьмидесятые годы здания из стекла и бетона, то все переворачивается с ног на голову, и вместо вопроса, зачем мы потратили два миллиарда долларов и десять лет работы на то, что не очень востребовано рынком, топ-менеджеры компании задают совсем другой вопрос. Мы потратили два миллиарда долларов и десять лет работы на это восьмое чудо света, а эти уроды вместо того, чтобы рыдать от счастья, что имеют возможность предлагать клиенту, ноют, что дорого, что качество не соответствует ожиданиям и так далее. Почему? Почему все не так, как в славные восьмидесятые? А потому что разленились, разучились продавать, забыли основы, недостаточно хорошо усвоили корпоративные принципы. Не забыто еще топ-менеджерами то великое время, когда страна была разбита на регионы, а региона на районы, а районы на участки, и на каждом участке был свой продавец, и все было у него под контролем, и мышь не могла забежать к потенциальному клиенту без того, чтобы продавец об этом тотчас не узнал и, если надо, мышь прогнал, а если надо по-другому, то подружился бы с мышью. Хочу пояснить, что речь здесь идет не о компьютерной мыши, о которой тогда никто и не подозревал и которая как раз и сделала максимум возможного, чтобы эти добрые старые времена никогда не вернулись. Продавцы без устали бороздили великую страну от двери до двери и предлагали, предлагали, предлагали… Их выпихивали в дверь, а они лезли в окно, клиент забивал окно фанерой, а они пролезали в дымоход. И поныне живы легенды об этих великих торговцах всем, что никому не нужно. Я, например, до сих пор помню историю про нашего соотечественника, так глубоко поверившего в эти легенды, что, расхваливая перед потенциальным покупателем свой товар и следуя духу и букве учебного курса «Знание продукта», раскрыл банку то ли собачьих, то ли кошачьих консервов, запустил в банку ложку и отправил эту ложку вместе с содержимым в рот. А клиентом был некий авторитетный предприниматель, совладелец сети супермаркетов, находившийся в момент встречи в состоянии глубокого похмелья, выкуривший натощак сигарету, – дело было часов в одиннадцать утра – и по этим причинам мучимый позывами к рвоте. Каковые позывы он тут же и реализовал, осознав, что видит напротив себя человека, с радостной улыбкой на лице разжевывающего собачий корм, то есть совершающего поступок, которого по его понятиям, можно было ожидать от последнего опущенного петуха на зоне, но никак не от менеджера известной американской компании. Менеджера охрана избила и выставила за дверь, что было дальше – история умалчивает, но главное здесь как раз столкновение традиционного подхода к продажам с реалиями стремительно меняющегося мира.

Я рассказал эту историю преподавателю на своем первом тренинге по искусству продаж, пытаясь вызвать его на разговор о необходимости внести в этот курс серьезные коррективы. «Напротив, – обрадовался преподаватель, которого нельзя было смутить ничем, – ошибка несчастного менеджера как раз и состояла в том, что он чересчур поверхностно усвоил великую науку продаж, а может быть, и вообще не проходил вторую и третью стадию обучения, легкомысленно понадеявшись, что и первой будет достаточно». – «Так чем бы помогла ему вторая стадия?» – поинтересовался я, не собираясь сдаваться без боя. – «А тем, – отвечал преподаватель, – что, прежде, чем идти на переговоры с клиентом на таком высоком С-уровне, он должен был досконально изучить «customer profile», который до этого кто-то должен был не менее тщательно приготовить, и тогда самоуверенный менеджер знал бы о потенциальном клиенте намного больше и не допустил бы подобных промахов». К сожалению, мой преподаватель был не менее самоуверен, чем тот менеджер, а потому спорить с ним было совершенно бесполезно. Потому что на любой мой следующий аргумент, например, должен ли портрет потенциального клиента отражать тот факт, что прежде чем стать акционером сети супермаркетов, этот клиент провел восемь лет на зоне, что напившись, он частенько ночевал у себя в кабинете, а на переговоры запросто мог выйти в спортивном костюме, преподаватель ответил бы: конечно, продавец должен был все это знать. Никогда не признал бы наш тренер факта, что никакой разработанный в Америке курс искусства продаж никогда не мог бы предусмотреть встречу на С-уровне с представителем преступного мира. Более того, согласно появившемуся гораздо позже «Искусства продаж» «Кодексу бизнес-этики» продавец и встречаться с таким клиентом вообще не имел права, но «Кодекс» появился не только после курса, но и после моего на нем обучении, что в ретроспективе делало мой спор с лектором совершенно бессмысленным. Слишком быстро стала меняться жизнь, и не успевали разработчики курсов готовить новые версии, отражающие эти изменения, поэтому истинным адептам «Искусства продаж», которые и составляли руководство нашей компании, проще было решить, что принципы неизменны, а все грехи от того, что принципам этим до конца не следуют. Что, отчасти, было правдой. Если бы все следовали принципам, то грехов бы не было, как не было бы и самих продаж. Но со второй частью утверждения руководство вряд ли бы согласилось.

Итак, если исходить из предположения, что с шестнадцатого этажа башни из стекла и бетона окружающий мир весьма отличается от реального, то и решения, принимаемые на этом шестнадцатом этаже, к реальному миру применимы вряд ли. По поводу увеличения продаж флагманского продукта нашей компании решение было принято следующее: в каждой стране, где этот продукт разрешено продавать, (то есть не в каждой еще и разрешено – страна по уровню развития должна дорасти для осознания восьмого чуда света –не в политическом смысле, нет, хотя Иран, Северная Корея и прочие изгои, чуда конечно, не дождутся, но так, развитая должна быть страна чисто по бизнесу) – так вот, в каждой такой стране местный офис должен выделить что-то типа спецназа или сил быстрого реагирования. В этот спецназ должны войти лучшие специалисты, и подчиняться они будут централизованному командованию в Америке. Это командование будет в режиме реального времени анализировать обстановку и в режиме же реального времени с разницей от пяти до двенадцати часов в зависимости от часового пояса отдавать нужные приказания. Таким образом, достигается полная централизация процесса продаж и сводится к минимуму негативное влияние местного менеджмента, который, не дай Бог, захочет продать потенциальному заказчику не геморройный флагман, а два вполне опробованных аппарата причем с меньшими хлопотами и большей прибылью. Местный менеджмент всегда недальновиден, он же не обещал аналитикам с Wall-Street установить за год по всему миру не меньше тысячи флагманов, поэтому и ищет легких путей. Робкие попытки местного менеджмента возразить, что проблема не в конкуренции флагмана с не-флагманом, а в конкуренции флагмана с аналогичными изделиями других производителей, вызывали лишь дополнительное раздражение руководства: «То есть мы вам уже который месяц объясняем, что на то оно и восьмое чудо света, что сравнивать может лишь с предыдущими семью и ни с чем другим, а вы опять за свое?». – «Да мы-то согласны, у нас давно уже нет вопросов, но заказчик… он тут на выставке международной был и говорит, да, вещь хорошая, но дорогая и капризная». – «Значит, не того заказчика нашли, ищите другого, который понимает разницу». Поэтому и создаем мы спецназ, чтобы ни на что больше не отвлекаясь, идти к поставленной цели. И не надо говорить, что дорого, цену мы сами определим, если до цены дойдет.

Что означало на практике, что цена будет дешевая, потому что за год надо продать тысячу этих гробов. И с объявленного курса никто сворачивать не собирается. Побочным эффектом будет полное разрушение ценовой политики, потому что если чудо света начнут продавать по цене не-чуда, то не-чудо придется срочно понижать в цене. Андрей уже несколько месяцев мрачно наблюдавший за развитием этой истории, в конце концов собрал совещание, на котором следовало определиться, что нам делать дальше: позиция «ни мира, ни войны, а армию распустить» становилась все более ресурсозатратной.

Уважаемые коллеги, – начал Андрей в тональности, далекой от позитива, – мы собрались здесь сегодня, чтобы принять решение по известному вам вопросу, потому что если мы его не примем или примем неправильное решение, то нас ожидает полная жопа. Постараюсь дать краткий анализ текущего момента, после чего надеюсь больше слушать, чем говорить. Если мы сделаем то, о чем просят большие белые братья, то, во-первых, создадим очень неприятный прецедент потери контроля над нашими продажами и, главное, над нашими отношениями с нашими же собственными клиентами. А, во-вторых, должны будем срочно изменить ценовое позиционирование большинства продуктов, или же мы вынуждены будем давать тактические скидки. В обоих случаях результатом будет резкое падение прибыли и неизбежный конфликт с нашими партнерами, которым все это невозможно будет объяснить. С другой стороны, уход в глухую несознанку приведет к серьезному конфликту с корпорацией, потому что это для них сегодня тема номер один, и даже те немногие вменяемые люди, которые нас поддерживают, в данном случае испуганно машут руками и кричат: «Сдавайтесь, пока не поздно». Так что выбирать нам сегодня предстоит между плохим и очень плохим решением, если, конечно, не удастся найти третьего. – Он подошел к маленькому столику, налил себе чаю и уселся на свое обычное место.

За последний год или даже больше это был первый раз, когда Андрей не обсудил со мной ситуацию прежде, чем выносить ее на всеобщее обсуждение. Но тому были причины. В завершение нашего последнего разговора я сказал Андрею, что не согласен с ним и не буду его поддерживать.

Значит, будешь мешать?

Нет, – сказал я, – мешать тоже не буду.

То есть такая типичная интеллигентская позиция – к дерьму близко не подходить. Костя, ты не понимаешь, что так не бывает? Либо ты внутри, либо снаружи. Определись, – он с трудом сдерживал раздражение.

Я определился, я внутри. Но внутри у меня есть своя позиция, которую я пока менять не собираюсь.

То есть ты оставляешь мне надежду, – сказал он уже с нескрываемым сарказмом.

Нет, я просто ответил на вопрос, который ты мне задал. Это нормально, что два человека имеют различную точку зрения по одному из вопросов.

Полная херня, – констатировал он. – Ты же знаешь, что я не смогу это сделать без твоего согласия. Ладно, я все понял, пока.

И с тех пор мы с ним не разговаривали, только здоровались и встречались на совещаниях. По-видимому, он искал решение, а оно не находилось. Так же, как не находилось решения и по сегодняшнему вопросу, хотя все уже высказались, и не по одному разу, прослушав перед этим нудную и малоинформативную презентацию, подготовленную в Америке, ведущую свое начало от идеи разработки продукта и рассказывающую на последних десяти слайдах, как в идеале все должно быть устроено и почему это устройство неизбежно приведет к идеальному же результату.

Право слово, слушать нас было сплошным разочарованием. Точки зрения группировались на крайних полюсах в зависимости от того, как остро чувствовал тот или иной оратор дыхание большого брата. Мария не чувствовала этого дыхания вообще, поскольку штаб-квартира в дела продаж раньше не лезла, вполне довольствуясь конечными результатами. Ее позиция была самой категоричной: «Вы как хотите, а я своих людей на это безумие не дам. У меня план – кто его за меня выполнять будет?»

Очень свежая мысль, – вяло прокомментировал ее слова Андрей, – Так что продолжаем высказываться по кругу. Сейчас четыре часа, новой информации нам ожидать неоткуда, поэтому предлагаю не расходиться, пока не примем решение. Перерыв каждые полтора часа. Если до семи не закончим, закажем пиццу. Я не шучу.

До семи сидеть не пришлось, поскольку развязка наступила довольно быстро, и пришла она оттуда, откуда не ждали.

А что говорит по этому поводу наш дилерский контракт? – задумчиво поинтересовался наш финансовый директор.

По какому поводу? – спросил Андрей подозрительно, но в глазах его уже мелькнула искра понимания.

Если я правильно помню, – сказал наш шведский друг, – контракт разрешает дилерам продавать весь product range, а это значит, что передав новый продукт исключительно в руки наших продавцов, неважно, кому они будут подчиняться, мы нарушаем дилерский контракт, – лишь на мгновение он позволил себе самодовольную улыбку.

Дальше была тишина. Все обдумывали услышанное, ожидая, что скажет Андрей. И он сказал:

Кристофер, я бы тебя поцеловал при всех, если бы ты мне не сказал уже, что от одной мысли об этом тебя может вырвать.

Что такое «вырвать»? – поинтересовался Кристофер.

Маша вставила два пальца в рот и сделала характерный жест. Все засмеялись, и это был смех облегчения. Не все было ясно до конца, но свет в конце тоннеля появился.

Так, – Андрей встал с кресла, понимая, что нашлась недостающая плашка, и паззл неожиданно сложился. – Кристофер, пусть юристы проработают дилерский контракт и напишут заключение, какими последствиями нам грозит его нарушение. Пусть напишут, что мы постараемся сделать соответствующие дополнения, но не успеем подписать их со всеми дилерами до конца года. А до конца года нам нужно продать плановое количество этого дерьма, чтобы потом уже никто не приставал.

Это невозможно, – попробовала отыграть Мария.

Невозможно? Назови мне бонус, который заставит продавцов шевелиться? Десять?

Пятнадцать.

И ты подписываешься под планом?

Да.

Ок. Костя, завтра выпускаешь бюллетень, что за каждую проданную штуку по цене не ниже… сами решите… бонус в пятнадцать тысяч долларов. И еще. Надо бросить собаке кость. Напиши им, Костя, что поскольку мы оказались в столь трудных условиях, нам нужно еще больше обучения, еще больше информации по конкурентам и так далее, сам знаешь. В заключение хочу сказать, что это большая честь для меня – работать с такой профессиональной командой.

Всю эту дискуссию я попытался воспроизвести Ирине за ужином, в очередной раз продемонстрировав полное непонимание текущего момента. Ирина вообще выглядела какой-то напряженной последние дни и, вопреки нашему правилу ничего не таить и ничего не накапливать, отделывалась ничего не значащими ответами. Но меня это не устраивало, дома я хотел мира и согласия и попытался растопить невесть откуда взявшийся ледок отчуждения. Мы сидели на кухне, Ирина приготовила зеленый салат с фруктами и кедровыми орешками (в основном для себя) и, стоя у плиты, жарила вырезку исключительно для меня – себе она позволяла полноценный ужин не более двух раз в неделю. Мы нечасто говорили о работе, только если случалось что-нибудь по-настоящему интересное, а сегодняшняя история вполне этому соответствовала. Ирина слушала молча, потом разложила еду по тарелкам и сказала:

Извини, что перебиваю, – ты вино будешь, сок или минеральную воду? Или, может быть, пиво?

Я выбрал минеральную воду, но желание продолжать рассказ пропало. Минуту примерно мы ели в полном молчании.

Мясо мягкое? – спросила Ирина, не глядя в сторону мяса, то есть в мою сторону.

Да, спасибо, очень вкусно, но все равно непонятно, почему ты не хочешь со мной разговаривать.

Я хочу с тобой разговаривать, – ответила она, все еще не глядя на меня. – Просто я по наивности решила, что тему твоего гениального начальника мы уже обсудили и больше к ней не возвращаемся. – Теперь она смотрела мне прямо в глаза, и взгляд этот говорил, что она по-настоящему раздражена.

То есть ты не хочешь слушать о моей работе? Тогда останови меня и все. Я в этом смысле очень понятливый.

Лучше бы ты в чем-нибудь другом был понятливым, – сказала она после паузы, будто решала, говорить или не говорить. Тучи висели такие тяжелые и так долго, что дождь не мог не пойти.

Но это я понял потом, а в тот момент растерялся, потому что не знал за собой никакого греха, кроме звонка Насте, да и не помнил тогда про него. Ничего подобного от Ирины не слышал за все годы знакомства и совместной жизни. Это был явный перебор, независимо от того, что там у нее случилось. Именно так я и сказал:

Что бы у тебя ни случилось, я не хочу вести разговор в подобном тоне. Или ты объяснишь мне, что происходит, или …

Или что? – с вызовом спросила она, – Может быть, ты меня ударишь?

Мы поговорим в следующий раз…

Хорошо, – она встала из-за стола, – помой посуду, если тебе не трудно. Я устала.

Вышла с кухни, и я услышал, как в ванной комнате на ключ закрывается дверь.

Это было так неожиданно, необъяснимо, что казалось нереальным, будто мы вдруг сыграли сцену из чужого, не нашего сценария. Я никогда не был большим специалистом по женским настроениям, которые на восемьдесят процентов, в конечном счете, оказывались обычными разводками. И одним из главных достоинств Ирины всегда считал возможность поговорить, объясниться и постараться понять друг друга. Извиниться, если было за что извиняться. Попытаться еще раз объяснить, если тебя не поняли. Я сидел и тупо смотрел на ее тарелку с недоеденным салатом, не понимая, что мне делать. В ванной потекла вода. Я подошел к двери и сквозь шум воды услышал, как Ирина всхлипывает, сильнее включает воду и теперь уже просто плачет в голос. Вообще-то мне повезло с женой, и, по правде сказать, я ни разу не видел ее плачущей, и поэтому совсем растерялся. Постучать в дверь, но что говорить? Может, она не хочет, чтобы я видел ее слезы, иначе зачем было уходить в ванну? Поколебавшись, я вернулся на кухню, собрал с тарелок остатки еды, выбросил все в мусорное ведро, обмыл тарелки, салатницу и сковородку, поставил их в посудомоечную машину… Дверь в ванной тихо открылась, но зато тут же закрылась в спальне. Я включил посудомоечную машину и пошел в спальню, не желая долго откладывать неизбежный разговор.

В комнате было темно, но в открытую дверь я увидел, что Ирина лежит на кровати лицом к окну, завернувшись в плед.

Ты спишь? – прошептал я в тишину. Конечно, она не спала, как она могла заснуть через три минуты после того, как рыдала в ванной.

Ира, ты спишь? Поговори со мной, – я сел на край кровати и положил руку ей на бедро. Она не пошевелилась, но и руку не убрала. – Ира, помоги мне и себе, объясни, что происходит.

Мне очень больно, – сказала она чуть слышно, – мне очень больно видеть, что ты совсем не хочешь взрослеть, что ты…– она повернулась ко мне и взяла за руку, но выражение лица в темноте я не видел, – …ведь мне не нужно от тебя ничего, Костя. Не хочешь делать карьеру – не делай, но я не могу смотреть, как ты пляшешь под чужую дудку и выглядишь при этом таким довольным. А может, ты и в самом деле доволен, я не знаю, и тебе обидно то, что я говорю, но мне-то очень-очень больно.

Мне и вправду не нравилось то, что я слышал, но разговор нужно было довести до конца хотя бы для того, чтобы больше к нему не возвращаться:

Я не оправдываю твоих ожиданий, да? Скажи, что ты хочешь, чтобы я сделал, что, по-твоему, правильно будет сделать?

Правильно будет бороться за то, что по праву принадлежит тебе.

Никогда не думал, что в темной тишине сказанные вполголоса или шепотом простые до банальности слова приобретают такой таинственный смысл.

Скажи мне, как бороться?

Ты знаешь, как…

Ируся, я правильно понимаю, что вся твоя боль от того, что я не хочу писать на своего начальника донос. – Она попыталась вырвать руку, но теперь уже я крепко сжимал ее. – Давай не будем говорить общие слова про борьбу и справедливость, будем называть вещи своими именами. Ты хочешь, чтобы я написал донос, и расстраиваешься от того, что я этого не делаю. Почему это так важно для тебя, объясни.

Это важно для тебя, – вяло сказала Ирина.

Да, наверное, но еще надо решить, что важнее: написать донос или добиться цели.

Перестань говорить это слово.

Хорошо, не буду. Но если твоя проблема в том, что ты не хочешь жить с лузером, то я говорю тебе еще раз: одной и той же цели можно добиться разными средствами. Мы обсуждали цель, но не средства. Все, что ты рассказала мне тогда, было очень важно для меня и помогло по-новому посмотреть на многие вещи, в том числе и на отношения с Андреем, – ее рука дернулась в моей, даже имени его она не хотела слышать. – Все намного сложнее, чем тебе кажется, но это не значит, что я ничего не собираюсь делать. Поверь. Мне даже в голову не могло прийти, что ты так расстраиваешься из-за всего этого. Почему ты просто не сказала мне….

Не знаю, – она прижалась лицом к моей руке, и я почувствовал на руке ее слезы.

Мне было жалко ее, и одновременно не покидало чувство, будто я со стороны наблюдал за незнакомым человеком, который в темноте спальни выговаривал почти шепотом все эти правильные слова.

Постарайся заснуть, – сказал я Ирине, – все нормально, постарайся заснуть…

А ты? – спросила она, всхлипывая.

Я не смогу, я почитаю немножко или кино посмотрю.

Я без тебя тоже не смогу…

Хочешь, чтобы я полежал с тобой?

Да.

И я лег с ней рядом, как был в одежде, и прижал ее к себе, укутанную пледом, и мы пролежали так не шевелясь несколько минут. Я чувствовал, как она согревается и постепенно успокаивается, а думал о своем, потому что, несмотря на такую привычную близость ее теплого тела, отстраненность не исчезла. Наверное, она почувствовала это, потому что сказала, прикоснувшись губами к моей руке:

Иди, мне все равно нужно еще умыться. Не сердись, я не права была, я больше не буду так. Иди, только не смотри телевизор долго, а то не выспишься, и обязательно обними меня, когда придешь. Я буду засыпать и представлять, как ты меня обнимаешь. Ты правда не сердишься?

Глава 13

Это было странное лето, а может быть, теперь, спустя год, кажется, что странное. Обычно в это время мы уже отдыхали или собирались отдыхать, и все было понятно, по крайней мере на ближайшие две-три недели, а в то лето получалось, что ничего не понятно. Москву по обыкновению бросало из жары в дождливый холод и назад в жару (так и хочется сказать, что наш климат является отражением непоследовательности нашего характера), и на фоне этой неустойчивой, временами совсем не летней погоды бизнес рос как на дрожжах, миллиардные состояния возникали там, где десять лет назад и трава не росла. Отношения с Андреем плавно перетекли из почти дружеских в нейтральные, мы не возвращались больше к теме последнего откровенного разговора, а другие откровенные разговоры как-то не складывались, но при этом он объявил, что на время его отпуска я буду исполнять обязанности генерального директора. Дома все было хорошо, как обычно, как раньше, будто и не было того вечера. Ирина иногда говорила, как ей не хочется ехать на этот свой тренинг и лучше бы она от него отказалась, я объяснял, почему от него ни в коем случае нельзя отказываться, и впервые считал дни до ее отъезда или до того момента, когда увижу Настю. Мы редко разговаривали, но каждый день переписывались, и всякий раз, читая в конце сообщения: «Люблю тебя, люблю тебя, хочу тебя, хочу тебя», я закрывал глаза представлял ее – радостную, веселую и такую красивую, и ни о чем уже не думалось после – ни о подготовке полугодовой презентации, ни о двадцати совещаниях, которые нужно провести и десяти рабочих группах, в которых я участвовал или возглавлял, ни о компании по ребрендингу, который в третий раз за последние пятнадцать лет затевала наша корпорация, наивно полагая, что новейшими косметическими средствами можно скрыть от внешнего мира следы старения и увядания. Не хотелось даже думать о том, что будет, когда Настя уедет, как я смогу вернуться к прежней жизни и смогу ли… Просто хоть и странное, но за окном было лето и можно было хоть на несколько недель изменить излюбленному лозунгу: «Думать надо глобально, действовать локально». Думать тоже хотелось исключительно локально.

Ирина уехала во Францию двадцать первого июля, Настя прилетела из Лондона двадцать пятого. Мы договорились встретиться в десять вечера на террасе ресторана недалеко от моего дома. Было еще душно, но город уже остывал от дневной жары. Белые кресла и диваны, музыка, еле слышная сквозь многоголосый гомон, в ведерках со льдом дорогое шампанское или белое вино – редко, кто пьет красное в такую жару, и все такие уверенные, загорелые, полурасстегнутые льняные рубашки мужчин, обнаженные руки, ноги, плечи, шеи, колени женщин. Мир довольных людей, точнее не мир, а крошечный мирок, уместившийся на таких вот террасах, причем в данном случае жители с верхних этажей близстоящих домов ко всем прочим reality-show получили возможность наблюдать еще одно. При желании здесь даже можно выбрать любимого героя и с нетерпением ждать его появления. В очередной раз подумал я, что так и не могу определить, принадлежу я к этому миру, или нет. С одной стороны, раз здесь, то, видимо, принадлежу, а с другой, в отличие от обитателей соседнего, например, столика, не могу позвонить куда-то и сказать, что хочу как можно быстрее вылететь на Корсику, и пусть эти, кому звоню, разберутся, когда можно будет взлетать. То есть у меня есть свой предел, но ведь у них, наверное, тоже? Вот так запросто улететь они могут, но не факт, что самолет свой и даже наверняка не свой, то есть и у них есть свой предел и возможности. Так они же не парятся по этому поводу, им хорошо, как есть. Но ведь и я не парюсь, и мне хорошо, как есть, только вот место для встречи другое надо было выбрать – не то, чтобы меня здесь помнили, но все-таки с Ириной мы не раз сюда ходили. Не подумал.

Все эти сбивчивые мысли имели право на существование ровно до того момента, пока в сопровождении девушки-метродотеля не появилась в дверях Настя. И пока шла она по направлению к нашему столику, затихли разговоры, да и музыка как будто затихла, все смотрели ей вслед, а кто опоздал, быстро оглядывался по призыву соседа, забыв про на свою спутницу, которая тоже, конечно, поворачивалась и смотрела вслед. Потому что если по отдельным атрибутам женской привлекательности Настя и могла проиграть участницам reality-show на террасе, то в целом отличалась от них так же, как отличается хорошей огранки драгоценный камень от яркой и незатейливой бижутерии. Я встал ей навстречу, чувствуя примерно то же, что чувствует лауреат Каннского фестиваля в лучах прожекторов, и она, незаметным движением избавившись от сумки, обняла меня крепко-крепко, как, наверное, обнимаются дети, соскучившись по родителям, и ничего не сказала, и я ничего не сказал. И, кажется, многие продолжали смотреть на нас, потому что еще и чересчур кинематографичной выглядела эта сцена. И тогда я отстранил ее тихонько и спросил негромко:

Ты фотографов не привезла с собой, второй дубль не надо будет делать?

Не привезла, но хочу второй дубль, и сразу третий, и вообще, я не хочу есть, поехали сразу ко мне. Ты можешь поехать?

Да, – сказал я, – конечно, и могу остаться, если хочешь.

Правда? – почти вскрикнула Настя. – Тогда поехали прямо сейчас.

Нет, – сказал я, – давай хоть что-нибудь съедим, я не ужинал сегодня.

Да, – согласилась она, – давай. Я съем какой-нибудь салат фруктовый.

Вина выпьем?

Да. Холодного. У них есть Rosé?

Сейчас спросим. Я так рад тебя видеть, ты даже не представляешь, как я рад тебя видеть.

Нет, – сказала она, – представляю. Потому что я сильнее, сильнее рада тебя видеть. Только не хочу напротив сидеть, давай ты рядом сядешь на диван.

Я пересел рядом, официант переставил приборы, и Настя уместилась вся вместе с руками и ногами на оставшейся части диванчика, положила голову на мое плечо и запустила руку под рубашку: «Ну, все, теперь я верю, что снова с тобой…»

И мы неожиданно долго просидели на этой террасе, и выпили целую бутылку вина, и потом еще заказали десерт. Около полуночи мне позвонила Ирина, у которой, судя по звуковому сопровождению, тоже было время ужина. «Я звонила домой, никто не отвечает», – сказала она. «Это потому, что я не дома, – ответил я, – с клиентом ужинал и чего-то засиделись». – Я отошел к выходу, потому что не хотел говорить все это в присутствии Насти. «Клиент симпатичный?» – просто так, чтобы попробовать температуру воды, спросила Ирина. «Вполне, – уверенно ответил я, – вполне себе симпатичный клиент, только пьет много».

Я надеюсь, ты такси закажешь, не садись пьяный за руль…

Уже заказал. Как у тебя?

Как обычно. Красиво. Люди скучные. Еда вкусная. Погода хорошая.

Мужчины пристают? – Я не мог не задать свой всегдашний вопрос, было бы странно, если бы я его не задал.

Как обычно.

Пока справляешься?

Пока справляюсь, – засмеялась она, – Но уже очень хочется. Воздух здесь, что ли, другой совсем, но я буду стараться. Все, надо идти, целую тебя, много не пей, голова будет болеть.

Все время разговора я поглядывал на Настю, которая сосредоточенно отправляла кому-то sms-ки и делала вид, что не знает, с кем я разговариваю. Странная мысль пришла в голову: можно сделать всего один шаг, спуститься по лестнице, выйти на улицу и вернуться в старую жизнь. Ничего не объяснять, потому что она все поймет и ни о чем не спросит. Но вместо этого через некоторое время спустился вниз вместе с Настей, сделав, таким образом, еще один шаг к тому, чтобы максимально затруднить себе возвращение в прежнюю жизнь.

Мы пробыли вместе два с половиной дня и три ночи. Ненасытные, страстью и нежностью наполненные ночи оставляли на сон часы, когда уже начинало светать. Ночи сближали нас, а дни отдаляли. Может, в том дело, что летняя ночь короче дня? Настя была такая красивая, светлая и радостная, что каждую минуту хотелось быть с ней, но днем приходилось делить ее с другими: не то, чтобы Настя оставляла меня наедине со своими сомнениями, нет, обнимала, держала за руку, знакомила – за два дня я пожал столько рук и услышал столько имен, сколько и за год не слышал своей совсем не уединенной жизни. Мы успели побывать на двух днях рождения, одной премьере и трех вечеринках, и нигде я никому не был нужен, везде чудесно могли обойтись и без меня. Что, в общем-то, не должно было вызывать разочарования, поскольку не раз уже говорено было и принято на веру, что не только какой-то конкретный человек никому не нужен, но и любой вообще человек никому не нужен, если только окружающим нет от него прямой выгоды.

Только эта грустная теория ни разу не сработала в моей собственной практике. Сколько помню, я всегда был кому-то интересен и кому-то нужен. И вот в последний наш с Настей вечер оказался в необжитом пентхаусе нового дома – народу человек под сто, выпивка, закуски, официанты, для удобства гостей, уставших танцевать, между бетонных колонн расставлены белые диваны, столики со стульями, как будто в грохоте музыки можно услышать кого-то. Гости – мои сверстники и помоложе, это в части мужчин, девушки, конечно, все молодые и очень молодые. Или они все знают друг друга и от того им так легко вместе, или жизнь их так беззаботно устроена, что им всегда легко, а если не беззаботно, то плевали они на эти заботы. Где этому учат, и почему я не попал на эти курсы? Может быть, Настя, самозабвенно танцующая сейчас с кем-то знакомым по телеэкрану, знает этот секрет и научит меня жить так же, так же здорово танцевать? Я бы радовался смотреть, если бы она была просто танцующей девушкой, а так – получалось радость с грустью вперемешку.

Я стоял у сцены со стаканом, в котором остатки виски давно растворили лед, и тоскливая мысль о том, что впереди совсем последняя ночь, высасывала остатки радости.

Чего скучаешь, чего не танцуешь? – Высокая, в мой рост, совсем пьяная, светловолосая девушка оперлась на мое плечо. Капелька пота над верхней губой удерживала крохотную белую крупинку. Я осторожно убрал ее пальцем вместе с капелькой. – Пописать проводи, – сказала девушка.

Не знаю, куда, – ответил я.

А чего ты знаешь? – спросила девушка. – Ты вообще кто такой?

Человек, – тихо сказал я, понимая, что говорю глупость, что не надо ничего отвечать, а просто отойти, и она через секунду найдет себе новый объект для общения.

Нет, ты мне скажи, ты кто такой, – девушка постепенно переходила на визг, и я реализовал план побега, оставив девушку на месте, с которого ей непросто было сдвинуться.

Ну что, совсем заскучал? – спросила веселая и радостная Настя, прижимаясь ко мне всем телом.

Нет, тобой любуюсь.

Врешь, – засмеялась она. – Хочешь, домой поедем.

Как ты.

Перестань, – она уже не улыбалась. – Если тебе плохо здесь, могли уйти час назад, могли вообще не приходить. Мне все равно.

Но тебе же весело было.

Да, но мне весело только, если тебе не грустно. Когда поняла, что грустно, сразу стало не весело. Все, уходим.

И мы ушли, чтобы еще раз окунуться в нежную сладость ночи, теперь уже последней перед ее отъездом. Ночи, когда мы совсем не спали, потому что рассвет пришел вместе с шумом дождя и неизбежным ответом на неизбежный вопрос.

Что мы будем делать дальше? – тихо спросил я, проводя пальцем от мочки ее уха, вдоль шеи и плеча и снова повторяя весь несложный маршрут.

Дождь идет, – сказала Настя. – В Лондоне тоже дождь. И тебя не будет, и дождь. Все сразу плохо.

Дождь пройдет.

А ты?

Скажи мне, Настя, чего бы ты хотела, чтобы я сделал?

Только то, что ты сам хочешь.

Я знаю, но все-таки если бы это только от тебя зависело?

Я бы хотела, чтобы ты хоть чуть-чуть поспал…

Я серьезно.

Открытое окно впускало в комнату прохладу вместе с шумом пробуждавшегося города. Она натянула на нас покрывало и еще теснее прижалась ко мне: «Я много думала о том, чего же на самом деле хочу, и ничего не придумала, потому что надо хотеть, а не придумывать. Мне очень важно, что ты есть в моей жизни, я знаю, что мы в ближайшее время не можем быть вместе, – у тебя работа, у меня работа… но я бы хотела, чтобы мы виделись всегда, когда выпадают свободные дни, а для этого нужно, чтобы ты этого хотел и чтобы ты был свободен. Наверное, я хочу, чтобы ты был свободен. Из всего, что есть у нас, мне не нравится только то, что ты обманываешь свою жену. И тебе это не нравится. Ты так долго не сможешь, потом немножко начнешь обманывать меня, и это будет уже грустно. Я не хочу, чтобы ты меня обманывал…».

Что я мог ответить этой чудесной девушке, засыпающей на моей груди? Что я должен был ей ответить? Конечно же, что никогда не буду ее обманывать. Но она заснула или сделала вид, что заснула, потому что не ждала от меня никакого ответа. Нечего мне было ей ответить. Через несколько часов мне нужно ехать на работу на обсуждение первой версии бюджета на следующий год, а еще через несколько часов Настя поедет в аэропорт, и мы заранее договорились, что не будет никаких прощаний, потому что совсем скоро мы должны встретиться снова. Я найду повод, чтобы приехать в Лондон, и нам не надо прощаться. Она просила, чтобы я разбудил ее, когда буду уходить, и я разбудил, когда был уже одет, за минуту до того, как выйти, прикоснулся губами к одному глазу, другому. Настя протянула ко мне руки спросонья: «Ты уже?» – «Все, я ушел, любимая, я уже ушел, позвони, когда приземлишься, скоро увидимся».

Правда?

Конечно, правда.

Какое имеет значение, верил я в то, что говорил, или нет. Интересно, кто-нибудь проводил исследование, какой процент из общего числа запутанных ситуаций, в которых мы оказываемся в жизни, приходится на супружеские и прочие неверности? Иначе говоря, какой процент приходится на личную жизнь по отношению к профессиональной, социальной, общественной? Есть ощущение, что процент этот будет очень велик. От собственной слабости, от нежелания обидеть близкого человека, от сознания вседозволенности, от того, что это часть жизни никакими законами, кроме религиозных и моральных, вообще не регламентирована, и по тысяче прочих причин мы обманываем, больше запутываемся, еще больше обманываем и еще больше запутываемся, пока кто-то нас не остановит. Редко этим кем-то бываем мы сами. И это точно был не мой случай.

Я приехал на работу счастливый проведенными с Настей днями и счастливый от того, что она уезжает. С самого начала настроенный на трехдневное счастье, я не был готов к продолжению этих трех дней. И не мог поверить, что Настя была к этому готова. Конечно же, нет. Совершенно замечательная, исключительная девушка, но и совершенно избалованная тем, что понравившиеся игрушки покупаются по первому желанию. В ее модели мира, в той, которую она выстраивала в свободное от съемок время в своей красивой голове, какое было место для меня? «У меня выдается свободный денек или два, и вот мы уже вместе – в Лондоне, Париже, Флоренции – и все так здорово, и проходит два дня, и каждый возвращается к своим делам, переполненный любовью, которой должно хватить до следующей встречи. Только вот жена там эта немножко мешает, есть такая проблема, так надо ее решить как-то, эту проблему, а то полного счастья не получается. Ну и решай, ведь это твоя проблема. На то ты и мужчина, чтобы решать свои проблемы. А я сама по себе представляюсь достаточным бонусом, чтобы ради него заниматься решением проблем».

Может, так она думала, может, и не совсем так, это ничего не меняло по существу. Вот если бы я сказал ей: «Бросай на хрен этот модельный бизнес, режиссуре можно и в Москве учиться, приезжай сюда, поступай в институт, будем жить вместе – квартира у тебя есть»…. И так далее, как в анекдоте про дядюшку-миллионера, который, как известно оглох, а не… Откуда следовал вывод: ради своих чувств мы, может, и готовы жертвовать, но только чувствами же, не допуская их в рациональную область, где по другим совершенно законам развивается наша профессиональная карьера. И рожденные в эпоху глобального маркетинга, мы следуем в первую очередь его законам, важнейший из которых: предложение рождает спрос. Да, именно так, а не наоборот, как считали да начала этой эпохи. Если у тебя есть продукт и достаточный бюджет для его продвижения – ты всех убедишь, что это тот самый продукт, который им необходим. Представьте, сколько денег мы тратим, покупая то, без чего легко могли бы обойтись, и делаем это только для того, чтобы на одну ступеньку подняться по бесконечной потребительской лестнице, и, освоившись на этой новой ступеньке, уже строим планы на следующую. И недовольную делаем гримасу, когда нам напоминают про времена, когда мы топтались на предыдущей: как можно жить в этих гостиницах, летать этими чартерами (просьба не путать с другими чартерами, которые с нашей ступеньки и не видны еще пока), покупать эту одежду? Да лучше и не напоминайте. Это все в прошлом, а в будущем новая ступенька и, Бог даст, совсем уже скоро. Нельзя жить в эпоху глобального маркетинга и не следовать его законам, потому что тогда перестанешь подниматься по ступенькам, что и составляет в конечном счете смысл жизни. Для Насти с ее красотой есть, наверное, другие способы подъема, а для меня нет. А значит, нет и для нас двоих. И поэтому чувства – сердцу, а рациональное – разуму, который вполне себе отдохнул за три дня и готов к обычной повседневной работе. Мне не нужно было посылать своему разуму специальный запрос, потому что разум это и был я настоящий и больше, чем на три дня, ни я его, ни он меня далеко друг друга отпускать не хотели.

Конец июля, и август, как известно, в бизнесе время мертвое – так уж повелось, что все отдыхают в августе. Поэтому хитрецы вроде Андрея, берут отпуск июне или в июле, потому что в августе можно ходить на работу не чаще двух раз в неделю, устраивать себе длинные week-end’ы с короткими или дальними поездками, то есть иметь еще один почти отпускной месяц. Но это позволительно только в том случае, если ты начальник, а так, в обстановке всеобщей расслабленности градус активности конечно снижается, но дела-то недоделанные остаются и немножко отравляют безмятежное существование последнего летнего месяца. Целый год вынашивает природа это лето, а вот уже и нет его, вот уже день не такой долгий, и дожди, и покупать теплую одежду.… Но пока еще за окном лето и я первый раз надолго остался за Андрея хоть и в поредевшем офисе, хоть и с трехдневным выпадением из нормальной жизни, так, что теперь самое время наверстывать упущенное и собираться с мыслями к приезду Ирины.

Окружающие встретили мое временное исполнение обязанностей генерального директора с пониманием или, скажем, без видимого удивления, хотя по-другому и быть не могло: и Мария, и финансовый директор с перерывом в неделю тоже уехали, так что реальных начальников кроме меня вроде и не оставалось. Что в некоторой степени умаляло само это исполнение обязанностей, ну да ладно.

Перед отъездом Марии мы обедали с ней в офисной столовой после двух. На улице как обычно стояла жара, и все девушки были максимально допустимо раздеты, потому что когда же еще показывать свое молодое тело, как не в такую жару. Но это входило в противоречие с офисной жизнью и в плане dress-cod’а, и в плане разницы температур из-за активно работающих кондиционеров, что всегда являлось причиной большого количества реальных или мнимых ОРЗ. Маша была исключением из этого правила лишь отчасти – по должности она не могла позволить себе очень короткую юбку или майку с большим вырезом, зато на ней было красивое и, по-видимому, недешевое полупрозрачное платье с короткими рукавами, прямо-таки призывающее разглядывать все, что платьем открыто, равно как и то, что как будто закрыто.

Маша пила апельсиновый сок и ела овощной салат. Мы редко оказывались с ней вдвоем за столом, и я сказал просто, чтобы что-нибудь сказать:

Ты молодец…

Чего это я молодец? – без особого интереса спросила она в ответ, и я подумал, что вполне мог пообедать минут на двадцать раньше или позже и избежать нескладывающегося разговора.

Салат, овощи – супер. Больше ничего не будешь?

Нет, – вяло сказала она, – лишних два килограмма уже, пора за ум браться.

Да ладно, – не очень, по-видимому, умело решил я изобразить разговор двух подружек, – а так и не скажешь.

Как не скажешь? – почти что с сожалением посмотрела она на меня.

Ну, когда смотришь, ничего не видно…

Костя, ты не сердись, я без обид, но вот Андрей, например, такой глупости никогда бы не сказал, потому что эти два килограмма там, где тебе не видно, и ты, как человек женатый, да еще на такой красавице, должен был бы такие вещи понимать. Не сердись только. Ирка-то как?

В смысле?

Ну, в смысле всего. Как ее килограммы, как ваши отношения – это я практически как кума интересуюсь. Как ее замечательная учеба во Франции? Вообще, как все?

Что-то в ее тоне мне не понравилось. Был в этих вопросах какой-то непонятный вызов.

Все в порядке, – ответил я, не вдаваясь в подробности, – А вы разве не общаетесь? Вы же, кажется, регулярно встречаетесь. Так что ты и про килограммы знаешь, и про все остальное.

Ну да, – коротко согласилась она. – Просто хотела спросить, как это выглядит с твоей стороны.

Надеюсь, что так же, как и с ее.

Дай-то Бог.

Я переборол нежелание задавать вопрос и все-таки спросил:

Ты мне хочешь что-то сказать или это просто для поддержания разговора?

Да нет, – она допила свой сок, – ничего не хочу сказать. Считай, что для поддержания разговора.

А на самом деле?

Костя, ну все, не нуди. Вот какие вы мужики занудные, слова не скажи, сразу цепляетесь, что, откуда, с кем. Я тебе ничего не говорила, ничего не намекала, и у меня нет никакой hidden agenda, ок?

Ок, хотя осталось ощущение недосказанности и потому захотелось разговор продолжить, зато Мария, по-видимому, собралась его закончить. Или не собиралась.

Ну что, хочешь еще поговорить? Тогда скажи, кто у нас будет генеральный директор, когда Андрей уйдет. Не ты ли, случаем? Вот расскажи, а я пока кофе выпью. Эспрессо мне сделайте, пожалуйста, и сок еще один, – махнула она рукой кому-то за моей спиной.

Мягко говоря, первая часть разговора была мне не совсем приятна. Вот вроде ничего она не сказала, а уже зашевелились внутри скользкие щупальца сомнений. Что она имела в виду: «что, где и с кем» - ведь не просто же так сказала, но и спросить стыдно, да и не ответит правду, никогда. Но точно не просто так сказала «с кем»? Может, только просто позлить хотела? Тогда плюнуть и забыть, да вот забудется ли. А переход ко второй части постановки оказался и вовсе неожиданным.

Ну, чего замолчал? Думал, ты единственный знаешь великую тайну? Об этом уже весь офис говорит, хотя, по правде сказать, это уже третий год обсуждают. Типа, Андрей пойдет на повышение и кто вместо него будет.

И каковы результаты социологических опросов? – выдавил я из себя подобие шутки.

Ты попал в список кандидатов. Это плохая новость. Для тебя.

Почему?

Потому что те, кто на этой стадии появляются в списке, вряд ли дойдут до финала.

Андрей сам сказал тебе, что уходит?

Нет, но я же не слепая, я знаю его много лет, и он никогда не вел себя так…

Может, ему просто все надоело?

Ну да, я об этом и говорю. Все надоело, а он не тот человек, который останется, когда все надоело.

А повышение?

Прекрати. Не делай из меня дурру, а то я обижусь и уйду.

Хорошо, – решился я, – тогда задам тебе еще один вопрос. В твоем списке я тоже фигурирую как кандидат?

В моем – нет.

Почему?

Костя, ты просто еще не дозрел до этого. Я знаю, ты, как и все, считаешь, что люди в тридцать лет президентами банков могут стать, но это неправильно. Это пока не долбануло ничего, а ведь долбанет когда-нибудь. Ты умный, образованный, много всего по бизнесу знаешь, но по-человечески не дозрел. Я думаю, ты в людях не разбираешься или разбираешься, но по-книжному. У тебя так все шло по накатанной, такой ты хороший московский мальчик, поэтому все, что ты знаешь за пределами офиса и за пределами Садового кольца, – это из книг. Я думаю, ты не справишься.

А Андрей был не таким же московским мальчиком десять лет назад?

Ты не обиделся? – участливо спросила Мария.

Огорчился, но не обиделся. И благодарен тебе, что сказала, что думаешь. – Это было правдой.

Хорошо, потому что я не хотела тебя обижать. Андрей, наверное, был таким, но и не таким.

В чем не таким?

Не знаю. Например, он служил в армии, в стройотрядах каких-то работал, не знаю, что еще... Хотя он тоже по-своему был московским мальчиком.

Что дает мне шанс подняться в твоем рейтинге?

Closing всегда был твоей сильной стороной, – одобрительно засмеялась Маша. – Считай, что уже поднялся.

Думаю, что мы оба почувствовали облегчение от того, что этот разговор закончился.

Глава 14

«Никто не ждал испанской инквизиции» – не помню, где и когда услышанная фраза то ли из песни, то ли из фильма как нельзя лучше характеризует наше отношение к внезапным катастрофам. И даже если мы вполне осведомлены о деятельности этой самой инквизиции, ведь не в подполье же она свирепствует, то до последнего момента не верим, что деятельность эта распространится и на нас. По всей видимости, это просто защитная реакция организма – ну нельзя же все время жить в страхе – придет, не придет, так и удовольствия от жизни никакого не получишь. И потом, почему именно к нам должна зайти инквизиция, ведь мы же ничего такого не делали? К соседу зашли уже? Значит, он что-то делал, раз зашли, а мы ничего не делали. Так и получается, что приходит беда всегда неожиданно. Потом, задним числом понимаешь – это надо было сделать по-другому, а то, может быть, и вообще не делать, но это уж потом, после первого знакомства с инквизицией.

Если спросите меня, то в нашем конкретном случае инквизиция пришла в августе, но тогда ее мало кто заметил. Те же, кто заметил в августе, заметили и раньше, когда лопнула вся эта афера с Фани и Фредди. Уже тогда надо было понять, что все признаки болезни налицо, но наступило лето, нефть стоила под сто пятьдесят, все это где-то далеко и нас не касалось, потому что опять же нефть стоила под сто пятьдесят, да плюс стабилизационный фонд, да плюс золотовалютные резервы.

В начале августа мало что изменилось. Фондовый рынок еще не перешел в режим свободного падения, все еще было лето, и мало кто мог представить, что нефть опустится ниже ста, плюс опять же стабилизационный фонд, золотовалютные резервы, «Зенит» выиграл Суперкубок, да не у кого-нибудь, а у МЮ, плюс, конечно, у каждого свои заботы, независимо от их объективной значимости всегда более важные, чем события, происходящие в окружающем мире.

Лично у меня таких событий было сразу несколько. Ирина вернулась после изнурительной учебы во Франции отдохнувшей, загорелой, очень красивой и почти что чужой. Это я как раз не задним числом так говорю, это я в первый же момент почувствовал, когда открыл дверь, увидел ее, протянул букет цветов, попытался обнять, но все вместе получилось нескладно...

Такие чудесные цветы, спасибо.

Я так рад тебя видеть, ты такая красивая…

Я тоже рада, наконец-то дома, давай я цветы поставлю, жалко будет, если завянут...

Да Бог с ними...

Нет, нет, я быстро...

И вот она уже на кухне шуршит целлофаном, а я стою в прихожей, как пришел – в костюме, в туфлях – и не понимаю, то ли мне за ней идти, то ли переодеваться и руки мыть. За все эти годы не было такого, чтобы мы не виделись почти две недели, но за все эти годы и не было такого, чтобы я испытывал перед ней такую вину. Но даже и на этом не мог я сосредоточиться, потому что за час лишь до выезда из офиса разговаривал с Настей, которая просила меня придумать что-нибудь и приехать в Лондон, и я обещал постараться, хотя уже сделал выбор и решил для себя твердо, что не буду с ней больше встречаться. Я гордился твердым решением и хотел, чтобы Ирина хоть как-то разделила со мной эту гордость, чтобы, не зная ничего, почувствовала, что я опять с ней и только с ней, но две недели, по-видимому, большой срок и нарушается что-то в тщательно отрепетированных мизансценах семейной жизни, и нужно много восстанавливать – настроение, интонации, жесты…

Так же непривычно прошел и остаток вечера.

Так болтало над Москвой – до сих пор голова кружится. Ну, как ты? Что на работе? Нравится быть начальником? Воздух в Москве ужасный, каждый раз, когда выходишь в Шереметьево, – чувствуешь... Ты не сердись, я что-то сама не своя, месячные, что ли, скоро… да вроде не должно… может из-за перелета? Дай мне таблетку, пожалуйста, живот болит – не могу больше терпеть.... Ну расскажи, расскажи мне, как ты здесь холостяком жил? Понравилось? Телок через интернет выписывал? Налей мне чаю еще, пожалуйста, смотри, какие конфеты я вкусные привезла, попробуй, тебе понравится...

Странно, ты такой красавицей приехала и как будто на глазах у тебя силы уходят... Может, тебе лечь лучше? Выпей таблетку, чего терпеть. Я-то думал, ты мне порасскажешь всего, сходим куда-нибудь, вина выпьем… Да нет, что ты, как я сердиться могу, перестань, не думай даже об этом.... Холостяцкая жизнь мне, конечно, понравилась, но с тобой все равно лучше. Как-то ты безрадостно на меня посмотрела. Ну ладно, не так же болит, что прямо уж и пошутить нельзя. Все равно еще раз скажу – с тобой лучше. Даже если ты не улыбаешься, все равно лучше. А на работе что – на работе летнее затишье, даже покомандовать особенно некем. Вот, так что на работе все спокойно – ну, это тебе не интересно. Андрей позвонил сегодня и сказал, что еще на несколько дней задержится, если ничего срочного. Так что все, как обычно... Может, фильм какой-нибудь посмотрим какое-нибудь? Я тут диски купил, сейчас принесу – выбери что-нибудь...

Потом я убрал со стола, и мы смотрели кино, я нежно гладил ее гладкие загорелые ноги, чувствуя при этом обычное возбуждение. Потом я понял, что Ирина тихо заснула под мое поглаживание. Все это было странно и непривычно, и конечно же я понимал, что дело ни в какой не усталости и ни в каком перелете и никак не в загрязнении московского воздуха. Что-то изменилось в наших отношениях, и изменилось не сегодня и не тогда, когда она была во Франции, а еще до отъезда. Фигуры на экране телевизора продолжали разматывать уже утерянную мной нить сюжета, а я пытался разобраться в происходящем. И зная за собой одну большую вину, никак не мог понять, как Ирина могла это почувствовать: по голосу, по интонации или просто увидела sms на оставленном по рассеянности телефоне. Но что удивительно: все эти размышления текли как-то неторопливо, со спокойным сердцем. Я смотрел на спящую любимую мою женщину – беззащитную, привлекательную, желанную – и, конечно, я хотел, чтобы все было как раньше, и при этом больше всего хотел, чтобы она ничего не узнала и чтобы у нее не болел живот. Как хорошо, что никто не знает, какими мыслями иногда занята наша голова.

К новым ощущениям, которые за ночь было не переварить, с утра добавилось еще одно: как пережить субботу с воскресеньем. Вот такого действительно никогда не было – самые радостные это были дни, когда можно долго валяться в постели, пробуждая друг друга ласками, и потом долго заниматься любовью, наслаждаясь красотой, молодостью и здоровьем. Но в эту субботу Ирина сорвалась с утра в спортивный клуб, будто и не болел накануне живот, – «я так разъелась за эти десять дней, почти полтора килограмма набрала» - ну уж тут все ясно стало. Знает. Знает и почему-то не хочет об этом говорить.

Я люблю во всем ясность и ненавижу двусмысленность. Мне физически тяжело находиться в состоянии недомолвок, отвода глаз и многозначительной тишины. Я проснулся с готовым решением, если виноват, то надо отвечать, и если не заговорит, то нужно это сделать самому. И я заговорил за обедом – тренировка явно пошла Ирине на пользу и хотя бы часть ее беспричинного гнева сменилась милостью.

Я вчера такая ужасная была, извини, Костя, и сегодня еще уехала с утра, но мне нужно было, наверное, в себя прийти, мне какое-то время нужно – не торопи меня… – И грустные глаза, полуприкрытые ресницами, каждое слово отдается болью...

Я дам тебе сколько угодно времени и не буду никуда торопить, только скажи мне, в чем дело? Все эти твои слова так не вяжутся с твоим цветущим видом, что случилось-то, Ирина? Что не так, скажи мне?

Это я должна тебе сказать, что не так?

Но ведь это ты не можешь прийти в себя, не я. Скажи, отчего ты не можешь прийти в себя.

А ты мне ничего не хочешь сказать? – Чуть ли не в первый раз за эти два дня она посмотрела мне прямо в глаза.

О чем?

О себе, о нас....Костя, я тебя читаю как открытую книгу. И если ты обманываешь меня, то я это знаю, где бы ни находилась, хоть во Франции, хоть в Америке. Если хочешь, чтобы все было по-старому, скажи правду, если не хочешь – не говори, но я не могу делать вид, будто ничего не происходит. Я тебя тоже не буду торопить, как решишь, так и скажешь. И тогда мы оба будем знать, что нам делать дальше.

Это уже было похоже на прежнюю Ирину – спокойно, прямо, откровенно. Она была готова к этому разговору и всем своим поведением подготовила меня, и я сделал то, что считал в тот момент очень мужественным и очень правильным – сказал правду. Я сказал ей очень большую часть правды и одну очень большую неправду – я сказал, что все это закончено и никогда больше не повторится.

Кто она?

Это не имеет значения.

Она живет здесь?

Нет, в Англии.

Русская?

Да.

Сколько ей лет?

Даже представить себе не мог, что ответ на этот простой вопрос, при том что разница в возрасте между ними всего семь лет, может произвести такой эффект.

Понятно, – только и сказала она, молча встала из-за стола, взяла сумку. – Я не хочу сегодня тебя видеть. И завтра. Я переночую у кого-нибудь. Я позвоню тебе завтра – сказать, что со мной все в порядке. Или sms пошлю. А ты сделай так, чтобы нам не пришлось больше к этому разговору возвращаться. – Я знал, что останавливать ее бесполезно, да и слишком чувствовал себя виноватым, чтобы отважиться на решительные действия.

Вот все говорят: скажи правду – я пойму, прощу, только скажи правду. А узнав, редко когда понимают, а еще реже прощают. И нельзя сказать, чтобы это было для меня откровением, и, конечно, ничего не сказать было бы намного проще, да и любой так посоветует, – никто ничего не видел, не слышал, это же надо быть идиотом законченным, чтобы на ровном месте взять и признаться. Так почему же я тогда признался? Думаю, просто хотел себе ношу облегчить и часть ее на Ирину переложить. А еще вот вертелось на языке сказать, что если бы она Настю увидела, так, может, и не судила бы меня строго. Хорошо, что не сказал.

В результате получилось то, что получилось. Ирина вернулась в воскресенье вечером, даже и попытки не сделав объяснить, где была и предложила нам некоторое время пожить по-раздельност. Молча собрала чемодан и уехала.

Так начался новый этап моей жизни. А при всем том надо было ходить на работу и исполнять столь вожделенную еще совсем недавно роль начальника, хотя исполнять ее оставалось совсем недолго.

Одновременно с началом первых выстрелов на Кавказе и синхронным появлением на российских каналах одной и той же картинки с разрушенным зданием и группой спасающихся от обстрела мирных жителей, а на западных – бесконечной колонны российских танков в офисе появился Андрей. По всему было видно, что отдохнул он хорошо, но, как всегда бывает после хорошего отдыха, человек в первые день-два с трудом находит общий язык с окружающей действительностью – организм как может сопротивляется переходу из одного энергозатратного состояния в другое. По крайней мере, на первом финансовом совещании после отпуска он был непривычно пассивен, и дело даже не в том, что мало говорил – так бывало часто, особенно в последнее время, а в том, что мысли его были где-то далеко от нашего конференц-зала. И поскольку все последние годы совещания проходили на той волне и в той тональности, которую он задавал, то это конкретное мероприятие проходило необычайно вяло. Люди выступали, объясняли расхождение с плановыми показателями, никем неспрогнозированное и пока не поддающееся объяснению, снижением маржи на целый ряд продуктов, увеличением дебиторской задолженности – кто-то из дистрибьюторов не доплатил, кто-то заплатил на день позже, когда месяц уже закрылся, – многотонное перечисление цифр, процентов, названий продуктов и компаний – и никакой реакции. Люди смотрят на Андрея, на меня, на финансового директора, друг на друга, они не могут без ответной реакции, она необходима им, как витаминная инъекция, как капельница с раствором глюкозы, как донорская кровь, – еще чуть-чуть и девушка с лазерной указкой у экрана, не выдержит и заплачет, и в этот момент Андрей, додумав или отложив напоследок какие-то свои мысли, произносит первые за сорок минут слова:

То есть можно сделать вывод, что месяц мы закончили так себе. – Это не вопрос, это утверждение, обращенное, полагаю, непосредственно ко мне. Но с ответом меня опережает финансовый директор:

Я бы сказал, это не лучший месяц в году. Но... – он сделал паузу, то ли подбирая слова на чужом языке, то ли решая, говорить или нет вообще при таком скоплении людей, – я был бы счастлив, если бы он оказался худшим.

Что ты имеешь в виду? – Андрей посмотрел на него с интересом.

Я имею в виду то, что происходит вокруг, – улыбнулся Кристофер своей белозубой скандинавской улыбкой.

Уж не против ли ты вооруженной помощи братскому народу Южной Осетии? – это уже было больше похоже на прежнего Андрея.

Нет, нет, – картинно замахал руками Кристофер, – меня только экономика интересует исключительно.

А то я было подумал, что ты не с нами, – засмеялся Андрей, – что ты не патриот... Хорошо, всем спасибо, все свободны, я попрошу остаться вас двоих, – он сделал еле заметный жест рукой в сторону Кристофера и в мою, – или ко мне пойдем, чтобы здесь место не занимать.

Так почти месяц спустя после нашего последнего разговора я снова оказался в кабинете Андрея. Будто и не изменилось ничего: все так же солнце пробивалось сквозь жалюзи на окнах, знакомая мебель, знакомая улыбка Жени – его помощницы: «Вам чаю, кофе или воды?» - а сколько всего произошло за это время, будто в другой жизни встретились.

Ну что, отбили уже Цхинвал от захватчиков? – спросил Андрей Женю вдогонку, она остановилась, озадаченная вопросом. – Ну, чего молчишь, признавайся, только не говори, что ты что-то другое в интернете смотришь.

Нет, про это смотрю, – сказала ничуть не смущенная Женя.

В добровольцы еще не записалась?

Пока нет, – кокетливо ответила она.

Ну и правильно. Войну лучше на экране смотреть. Так освободили или нет?

Не пойму я. То говорят, освободили, то опять стреляют. Похоже, что нет еще.

Ну ладно, – отпустил ее Андрей, – будешь нашими глазами и ушами. Значит, еще не решили, освободить или нет.

Это как? – искренне удивился Кристофер.

Что как?

Не понимаю, как решил? Кто решил?

Кто надо решил. Если по телевизору сказали, что освободили, значит – освободили. Правда, это не то, что произошло, правда – это то, о чем рассказали по телевизору. Значит, решили, что рано еще, а то получится, что очень быстро освободили, как будто и воевать было не с кем. А если воевать не с кем, то кому тогда ордена вручать? Это у вас там, в Швеции вашей, все просто, а у нас одно слово – политика.

Ужас, – согласился Кристофер, – мне нравится, когда просто, а здесь я сколько живу – все равно ничего не понимаю. У вас все очень путано. Или как надо говорить – «запутано»?

Все одно. Это исключительно от загадочности русской души происходит. Достоевского ведь читал?

Читал. Не нравится.

Понятное дело. Нам тоже не то, чтобы очень. Ты что такой грустный, Костя? – решил он сменить тему. – Устал? Тогда отдыхать надо ехать. Видишь, какие мы все тут отдохнувшие.

В сентябре, может быть, съезжу, – то ли он изменился за это время, то ли я, а может – мы оба, но это был совсем другой Андрей, старательно играющий роль прежнего. И нравился он мне гораздо меньше.

В сентябре, говоришь? Давай с сентябре, но лучше в августе.

Почему? – машинально спросил я.

Что ты имел в виду, Кристофер, когда говорил про не самый плохой месяц? – По-видимому, это и был ответ на мой вопрос.

Ну, в России все думают про отдых, теперь про войну… и совсем мало про кризис, потому что у вас… или у нас, – с улыбкой поправил он, – золотые и валютные резервы и так далее.

Да, – усмехнулся Андрей, – а вам завидно?

Конечно, конечно, нам завидно, если тебе это приятно. И как есть резервы, то кризис Россию не будет трогать. Такое общее мнение.

А ты считаешь, что...

А я считаю, что если в мире кризис, то производство падает, спрос на нефть падает, а значит, и цена на нефть падает. И тогда надо начинать тратить резервы, и вопрос, как умно их будут тратить, то есть насколько их хватит – а как долго будет этот кризис будет, никто не знает.

Я ожидал, что на этом месте Андрей продолжит свой стеб по поводу сомнений относительно мудрости тех, кто тратит резервы, но он внимательно слушал и ничего не говорил. А еще мне было стыдно от того, что я не до конца понимал, о чем они говорят. То есть я, конечно, читал газеты и интернет, но за всеми драматическими изменениями в своей личной жизни как-то не оценил куда большего драматизма изменений в окружающем мире. То есть, пользуясь своим же определением, я не предполагал, что инквизиция уже практически заходит в подъезд нашего дома и ей всего лишь осталось подняться на лифте. В результате я явно не догонял их в этом разговоре, но признаваться в этом не хотелось.

А ты что думаешь, великий маркетолог, – спросил Андрей, скорее всего безо всякой задней мысли, – как все происходящее выглядит в свете глобального маркетинга?

В свете глобального маркетинга все это выглядит так, – ответил я. – Если и дальше продолжать производить то, что никому не нужно, и продолжать агрессивно впаривать это тем, кому это не нужно, и продолжать им давать кредиты на то, чтобы они покупали то, что им не нужно, то когда-нибудь это все лопнет. Может быть, уже лопнуло.

Да? – с сомнением сказал Андрей. – То есть вот это именно и говорит твоя теория?

Нет, моя теория говорит, что надо продолжать впаривать. Это вам цитирую отрывки из второго тома. Который еще не написан.

То есть мы все думаем примерно одно и то же, – говоря это, Андрей больше смотрел на Кристофера, чем на меня, и от этого мне было еще более дискомфортно. – Это тема серьезная, и, конечно, она, может, как-нибудь сама по себе и рассосется, но, скорее всего, ненадолго. А может, уже и не рассосется. И что нам в связи с этим делать применительно к нашей отдельно взятой компании? Сверху нам какие-нибудь сигналы подают?

Нет, – покачал головой Кристофер, – они все в отпуске, потом будет конец квартала, поэтому мой прогноз: если дела пойдут плохо, они начнут это обсуждать в октябре.

Коллеги, – Андрей встал из-за стола и подошел к окну, – все очень просто. У нас есть несколько дней на принятие решения. Что бы мы делали, понимая то, что мы понимаем, если бы это была наша компания? Начали бы срочно распродавать склады и собирать деньги, пусть даже с дисконтом. Потому что, если «cash is king» в обычные времена, то в кризисные и «king», и «queen» в одном лице.

Так не бывает, – засмеялся Кристофер, – «king» и «queen» в одном лице не бывает.

Хорошо, – Андрей махнул рукой, – придумай получше. Ты согласен, что это именно то, что нужно делать?

Да, – сказал Кристофер, – конечно. Я бы делал так.

Но, – сказал Андрей. – Есть два «но». Первое – это то, что все сказанное лишь наши предположения, и никто не только не просил нас снижать объем продаж, но прямо наоборот. Поэтому, если мы начнем действовать по этому сценарию, а жизнь пойдет по-другому, то вместо героев мы окажемся врагами народа. Так? И есть второе «но».

Это не наша компания, – сказал я, глядя на Андрея.

Совершенно верно. И мы ее не спасем, даже если наши предположения верны и мы все будем делать правильно. В общем хаосе, если он наступит, наши результаты утонут, не замеченные никем.

И что ты предлагаешь? – с интересом спросил Кристофер.

Я предлагаю поступать как loyal corporate citizens, то есть строго выполнять приказания начальства. Тогда, если все будет нормально, то мы получим наши вполне заслуженные бонусы, а если все пойдет плохо... впрочем, об этом я уже говорил – мы ничего не изменим.

Мне надо подумать, – сказал Кристофер, не склонный к скорым решениям.

А ты? – Андрей посмотрел на меня.

Давай считать, что мне тоже нужно подумать.

Хорошо, подумать всегда полезно, но не очень долго. Если мы не сделаем август, догонять будет тяжело. А чтобы сделать август, решение по увеличению кредитов нужно принимать уже на этой неделе.

Увеличивать кредиты? – будто не понял Кристофер. – На фоне того, что происходит?

А что происходит? – сказал Андрей, которому, похоже, уже наскучил этот разговор, поскольку он считал, что решение принято. – Что происходит?

Было начало августа, и до банкротства Leman Brothers осталось чуть больше месяца.

Глава 15

Итак, нужно было многое решать, но в первую очередь разобраться со своей личной жизнью. Наверное, я так устроен, что не могу любить сразу двух женщин, и поэтому одна из них сразу чувствует, что есть другая. Ирина была близкая, теплая и родная. У нас была пусть и не очень уж долгая, но все равно общая история, и я не хотел с ней расставаться. И еще я был перед ней виноват. Настя была волнующей, далекой и непонятной. Конечно, в нынешние времена пятнадцать лет вообще не разница, но она принадлежала к другому поколению – и не по возрасту даже, а по отношению к жизни. И даже не так важно, что она из другого поколения, – она просто другая. Может быть, я бы хотел соединить с ней жизнь, если бы сам был или стал другим. Если бы я был художником или писателем. Если бы она не была такой свободной и, не побоюсь этого слова, богатой. Если бы я не принадлежал к среднему классу, пусть и в верхней его части, со всеми вытекающими отсюда заморочками. Если бы она … Не имеет значения. Поэтому выбор мой был очевиден, а тяжесть на душе непомерна, особенно, когда она сказала:

Ты просто не можешь поверить, что я люблю тебя, в этом все дело. Я думаю, ты вообще не можешь поверить, что кто-то кого-то любит. Ты думаешь, это так, слова, для обозначения каких-нибудь биологических процессов. Я бы научила тебя любить, и ты бы поверил. У тебя же отпуск, приезжай, останься со мной на две недели, на выходные съездим во Францию или в Италию...

Это ничего не изменит, Настя, мне очень хорошо с тобой, но это неправильно.

Ты всего лишь боишься разрушить одни отношения и не построить другие. Вот чего ты боишься. И поэтому хочешь бросить меня.

Что ты говоришь, как тебя можно бросить, таких как ты не бросают.

А что же ты тогда делаешь со мной, Костя? Ты меня бросаешь, не придумывай сейчас всякие слова, от них только хуже будет. Меня никто никогда не бросал, вот ты первый. И все потому, что веришь, что я тебя люблю.

Она повторяла это как заклинание. Будто разговаривала уже сама с собой. А какой смысл говорить со мной, если, по сути, она была права. Я действительно не верил, что она меня любит. То есть, конечно, я знал, что сама она верит в то, что говорит, но спроси ее, что такое любовь, и ничего она не сможет ответить – прочтет строку из стихотворения или реплику процитирует из пьесы или фильма. По правде сказать, я тоже не знал, что такое любовь. Это был один из тех сложных вопросов, на которые нет простых ответов. Я думал, есть набор каких-то качеств, которые одному человеку нужны в другом человеке: ум, красота, чувство юмора, порядочность, щедрость и так далее. И каждый человек бессознательно определяет для себя топ-10. И так же бессознательно он присваивает всем этим качествам весовые коэффициенты так, чтобы в сумме было сто, но на каждое, например, приходилось не меньше пяти. То есть человек может быть очень богатый и по богатству у него сто, но по жизни он полный урод, зануда и скупердяй. Тогда любить его не получается. Конечно, в реальной жизни никто по формулам не считает, да и про весовые коэффициенты мало кто знает, но я уверен, что если начать каждый конкретный случай разбирать, то к этому все и сведется, и, не понимая, о чем речь идет, люди называют это любовью. Вот я знаю, почему люблю Ирину. Она красивая, умная, у нас одни и те же интересы, полная сексуальная совместимость, то есть я люблю ее за то, что у нее есть все, что мне нужно от женщины. И мне с ней очень комфортно. И по этим же соображениям выходило, что я не могу любить Настю, потому что у нас разные представления о жизни. Так что про любовь у нас разговор не мог получиться и не получился, хотя последние ее слова были: «Я все еще люблю тебя, Костя, хотя надеюсь, что это скоро пройдет». И я сказал: «Конечно, пройдет» – и остался сидеть в темной комнате один в полной тишине. Первым чувством было облегчение – я сделал это и могу теперь позвонить Ирине, встретиться с ней и даже, если потребуется, рассказать правду. Хотя рассказывать очень не хотелось. И в этой теперь уже грустной тишине я решил не звонить Ирине прямо сейчас, а подождать до завтра, когда утро будет вечера мудренее. Вот так я начал свое исправление – молодой, здоровый, вполне привлекательный мужик остался дома один в то время, как город просто переполнен был предложениями скрасить его одиночество. Но воспользоваться этими предложениями было бы нечестно по отношению ко всем, в первую очередь к Ирине. Я хотел позвонить ей, не испытывая дополнительных угрызений совести.

По-видимому, с точки зрения Ирины, понесенное мной наказание недостаточно еще соответствовало тяжести моего преступления, поэтому она была готова принять мое раскаяние, но не готова помиловать. Помилование, если и ожидалось, переносилось на неопределенный срок. «Я слишком зла, чтобы разговаривать с тобой», – сказала она. Так началась моя одинокая жизнь, базовые неудобства которой уже настолько сведены к минимуму наличием бытовой техники и обслуживающего персонала в лице домработницы, что самое время задуматься над тем, зачем люди вообще живут вместе, если им не надо заниматься воспитанием детей. За отсутствием базовых неудобств я был поглощен глубоким погружением в комплекс вины и осознание того, что жизнь без Ирины становится реальностью. Значит, исходя из моей же теории, следовало на свежую голову разобраться, что же такое есть в Ирине, без чего я в ближайшее время не смогу обойтись. Но это на свежую голову. Пока же голова была не очень свежей и плохо помогала остальному организму. Настолько плохо, что, так и не заснув к часу ночи, я отправился в известный клуб на Тверской улице, чтобы за очень немалые для меня двадцать тысяч рублей снять там девушку с силиконовой грудью и привести ее к себе. В результате, испытав краткосрочное физическое облегчение наряду с психологическим дискомфортом и совсем не выспавшись, я отправился на работу, чувствуя себя законченным лузером.

«В отпуск езжай, в отпуск», – насмешливо рассматривая меня, сказал встретившийся в коридоре Андрей. Я криво улыбнулся в ответ и попытался отшутиться, но он остановил меня, положил руку на плечо и еще раз повторил: «Я серьезно, езжай в отпуск, все равно здесь делать нечего. Езжай хотя бы на неделю. Я за неделю ничего украсть не успею, а ты сил наберешься».

Какое-то мгновение мы смотрели в глаза друг другу, и я не прочел в его взгляде ничего, кроме искренней заботы.

Значит, отпускаешь?

Почти приказываю. Времена тяжелые предстоят. Отдохни.

А вы тут с Кристофером решите, чего делать дальше?

Без тебя не решим. Ты все равно раньше, чем через два дня, не улетишь… Пока билеты, пока гостиница, – и через едва заметную паузу, – даже если один полетишь. А с Кристофером встретимся завтра и примем решение. Не бойся. Я же сказал тебе, что ничего не украду. Без твоего ведома, по крайней мере.

Почему ты так разговариваешь со мной? – попробовал я чуть возмутиться, но он остановил мой потенциально страстный монолог, снова положив руку на плечо.

Потому что ты так думаешь, Костя. Но сейчас речь не об этом. Сейчас речь о том, чтобы ты отдохнул и с нормальной головой мог принимать нормальные решения.

Примерно через час, который я тупо просидел в кабинете, попросив помощника ни с кем меня не соединять, я уже знал, что точно хочу уехать куда-нибудь. Вопрос был – звонить Ирине или нет. Звонить не надо было, но я, конечно, позвонил. И услышал то, что должен был услышать: «Езжай куда хочешь, я-то здесь при чем? Ты мне докладывать не обязан. Конечно, ты переработал в последнее время, надо отдохнуть. Благо, есть с кем. Счастливого пути. Я завтра утром заеду вещи кое-какие взять. Пока».

В бессонных ночах с проститутками есть, по крайней мере, одна очевидная польза. Ты теряешь силы, энергию и постепенно все становится безразличным и теряет свой драматизм. Повторив еще раз опыт предыдущего дня, я проснулся утром с твердым желанием последовать совету Андрея. Я нашел приличную гостиницу на юге Испании между Марбельей и Пуэрто-Бонусом и попросил помощницу забронировать мне номер и билеты на ближайший день, которым оказалась как раз суббота. Юг Испании я выбрал совершенно сознательно – риск вполне вероятной для этого времени тридцатипятиградусной жары избавлял от другого риска – пасмурной дождливой недели. Хотелось чего-то совсем отличного от Москвы.

Андрей выполнил свое обещание, и на следующий день мы встретились втроем в его кабинете. Накануне я выспался и чувствовал себя бодрее. Перспектива скорого отдыха еще больше поднимала настроение. Андрей, казалось, был этим вполне удовлетворен и даже не спросил, один я еду или нет. Может быть, потому, что на кону у нас было другое важное решение.

Я не буду повторяться, коллеги, аргументы все те же, дело теперь за вами, – начал он встречу. За окном моросил дождь, настойчиво напоминавший о том, что лето практически закончилось. – Так что я вас слушаю, коллеги.

За эти дни, правда, ничего не менялось, – сказал Кристофер.

И что это значит? – спросил Андрей.

Это значит, что у нас нет никаких причин делать какие-то изменения в нашей обычной sales activity. У России очень хорошие макроэкономические показатели, большие запасы валюты, низкая степень ипотечной задолженности – это значит, что даже при худшем сценарии Россия – одно из спокойных мест. Но худший сценарий пока только у нас в головах, так что… – говоря это, он переводил взгляд с Андрея на меня и обратно.

Я тебя понял, – быстро согласился Андрей, – спасибо. Только что мы выслушали позицию финансов, которые обычно отличаются своим консерватизмом. Теперь дело за маркетингом, который обычно отличается своей агрессивностью, – он явно развеселился от того, что партия была практически выиграна.

А что я мог сказать? Все последние дни были будто специально подстроены, чтобы разбудить дремавшие с детства комплексы неполноценности отправить меня прямиком к психоаналитику.

Я тебя не понял, Кристофер, – сказал я, просто чтобы что-нибудь сказать, – ты что, за?

За что? – уставился на меня Кристофер своими холодными серыми глазами.

За то, что предлагает Андрей.

А что предлагает Андрей? – засмеялся Кристофер. – Андрей, ты что предлагаешь?

Я предлагаю бросить все наши силы, использовать все внутренние резервы, сделать великолепную работу и с наилучшими результатами завершить год, который мы так достойно начали. Таким образом, мы оправдаем доверие руководства компании и ее акционеров.

Да, – подтвердил Кристофер, не переставая улыбаться, – я за это. А ты против?

В конце концов, они оба не только лучше меня разбирались в финансах, но и отвечали за финансовые результаты. И что я мог предложить, кроме дурацких призывов быть честными и принципиальными. Они и были – по-своему. Короче, возразить было нечего, и я согласился с тем, что нам следует оправдывать высокие ожидания акционеров. Кстати сказать, крупнейшими акционерами нашей компании были три американских пенсионных фонда, которые, по идее, должны были вкладывать доставшиеся им в управление деньги пенсионеров в самые надежные активы. Если бы они хорошо делали свою работу, то должны были продать принадлежащие им акции нашей компании еще лет восемь назад. Но они не продали, так что эти пенсионные фонды, равно как и другие акционеры, ничего не знавшие о моем существовании, вряд ли могли иметь в моем лице защитника и спасителя. По-видимому, на эту роль жизнь выбирает представителей каких-то других профессий – полицейских или пожарников, например. Я же был просто маркетологом. Вы слышали когда-нибудь о героях-маркетологах? Вот и я не слышал. Поэтому согласился с мнением своих старших и более опытных коллег. На этом закончилось мое участие в совещании, но не закончился разговор с Андреем.

Когда улетаешь? – спросил он, дождавшись, пока за Кристофером закроется дверь.

Завтра.

Куда?

В Испанию.

Куда в Испанию?

Там где-то около Марбельи.

У-у, – поставил он моему ответу неопределенную оценку.

Я тебе благодарен, кстати, что ты выгнал меня. Чего-то слишком много всего сразу. Надо выключиться на недельку.

Ты не принимай это все слишком всерьез, – вздохнул он, сделав круговое движение рукой на слове «это». – Во-первых, может еще все и обойдется, и тогда мы точно поступаем правильно, а, во-вторых, даже если все не обойдется, то тогда тем более в первую очередь нужно думать о себе. Это жизнь, Костя, и всегда так было, и всегда будет, если только не грянет гром небесный. Так что считай, что ничего особенного не случилось.

Буду считать, что ничего не случилось, – покорно согласился я и сделал попытку встать с кресла.

Или у тебя еще что-то? – усадил он меня назад вопросом. – Я понимаю, что за последнее время у нас слегка изменились отношения, но это только с твоей стороны. Я – такой же, как был, со мной все по-старому, поэтому я тебя сейчас спрашиваю: если убрать в сторону весь этот никому не нужный бизнес, я тебе могу чем-нибудь помочь? Ты хочешь со мной о чем-нибудь поговорить?

Нет, – ответил я. – Не сейчас. Может быть, когда вернусь.

Хорошо, – сказал он, пожимая на прощание мою руку. – Когда вернешься, нам в любом случае будет, о чем поговорить.

Потом были обычные хлопоты последнего перед отпуском рабочего дня: ответить на двадцать писем, сделать двадцать звонков, поговорить с этим, с тем, постепенно переключаясь на другую, завтрашнюю жизнь. Завтра я тоже буду загорать, купаться, есть свежевыловленную рыбу, испеченную на гриле, и запивать ее белым вином. Впервые за многие годы, если вообще не в первый раз, я буду отдыхать один – ну вот и новые впечатления. Молодой, привлекательный, вполне обеспеченный и почти свободный. Идеальный вариант для пары подружек из Самары или Екатеринбурга.

Самолет был ранний, и я заказал такси на полшестого утра, но проснулся гораздо раньше пяти, установленных на будильнике. Я проснулся от совершенно дурацкой мысли, в которую загадочным образом трансформировался мгновенно забытый сон. Мысль была настолько неожиданна и нелепа, что казалась продолжением сна, хотя вместе со сном не исчезала.

Андрей спросил меня: когда я еду, куда, но не спросил: с кем. Раньше само собой разумелось, что я еду с Ириной, но он все равно всегда задавал этот вопрос. Она уезжала учиться во Францию примерно в то же время, что он отдыхал там. И она не хотела, чтобы я приезжал к ней. Все это может значить либо очень много, либо ничего. В юности я знал за собой эту привычку закручивать всякие надуманные страсти вокруг мыльного пузыря. Пузырь вскоре лопался, а вместе с ним исчезали и страсти. Но все это было давно, в университете, может, пару лет после и уж точно ни разу не повторялось в последние годы моей вполне устроенной жизни.

Я понял, что уже не засну, принял душ и сварил себе кофе. Этого не могло быть. Это было слишком плохо для того, чтобы быть правдой. Нелепо, бессмысленно, жестоко для того, чтобы быть правдой. Я не заслужил, чтобы со мной так поступали. Они должны быть прирожденными садистами, чтобы так обманывать. Но Андрей еще сказал, что нам о многом нужно поговорить. Я понял так, что это касается работы. А если нет?

Проще всего, конечно, позвонить ему или ей и задать вопрос в лоб. Как ни странно – проще ему. Но так будешь выглядеть законченным параноиком. Все, хватит об этом. Я действительно слишком устал, вот и приходят по ночам такие дебильные мысли. Через неделю от них и следа не останется.

Глава 16

Все было, как всегда, и все было по-другому. Я, конечно, привык ездить один в командировки, но отпуск совсем другое дело. То есть гостиница, море, солнце, бассейн и рестораны были как всегда, а все остальное – по-другому. Начиная с того, что не взял с собой кремы для загара и от загара и много других мелких, но необходимых вещей, потому что просто забыл об их существовании. Да нет, и рестораны были другими. Я сидел и беззастенчиво разглядывал людей, вслушивался в их разговоры, вступал мысленно в диалоги – это было неожиданно и занятно. И конечно, девушки. Все эти семейные и романтические драмы заслонили от меня тот простой факт, что на свете очень много девушек, и спектр их ожиданий совсем не ограничивается брачными отношениями. Они тоже приехали сюда отдыхать. В том числе и от того, что осталось у каждой в родном городе, где бы он ни находился. Мне даже и искать особенно не пришлось – сами нашлись за соседним столиком pool-bar’а буквально на второй день моего пребывания на щедро прогретой солнцем гостеприимной испанской земле. Я смотрел на них, они смотрели на меня сквозь солнцезащитные очки – две милые, веселые загорелые хохотушки, чем-то неуловимо похожие друг на друга. Что вскоре получило подтверждение – они были сестрами: Оля и Наташа, двадцати пяти и двадцати двух лет. Что они тут делали вдвоем, почему, на чьи деньги – осталось за кадром. Официальной версией была награда младшей сестре за диплом факультета журналистики Петербургского Университета. Об этом я узнал уже через полчаса после знакомства, предложив им распить за компанию бутылку Rosé и поболтать, если они не против.

Не против, – сказала младшая Наташа, обозначив улыбкой ямочки на щеках.

Вино так рано. Жарко, – томно сказала старшая Оля, казавшаяся – и оказавшаяся – более искушенной в отношениях между мужчиной и женщиной.

Ничего не рано, – решительно возразила сестра, – перестань, оно слабенькое, а потом ты можешь и не пить.

Они отдыхали тут дней пять и немножко скучали. «Как могут скучать такие девушки? – изумился я почти искренне. – У вас же от кавалеров отбоя не должно быть».

Кавалеров? – переспросила Оля и пальцем сдвинула на нос очки, а потом и вовсе сняла: теперь можно было дурачиться не скрываясь. – Да вы за все время тут первый настоящий кавалер и объявились, вином вот угощаете, вечером пригласите куда-нибудь, правда?

А настоящие кавалеры – это какие? – на всякий случай поинтересовался я, хотя, по правде сказать, устраивал меня любой ответ.

Культурные, – жеманно сказала Оля, – и образованные. Которые книжки читают и сразу целоваться не лезут. Вы ведь книжки читаете? – Сестра ее не выдержала и залилась смехом.

Книжки читаю, – честно признался я, – но вот насчет целоваться… может, не сразу, но в целом не обещаю.

Разберемся, – примирительно улыбнулась Оля и подняла бокал с вином. – За знакомство.

Все сложилось так просто, что я не успел ни насладиться своим одиночеством, ни настрадаться. Если бы мне дали возможность составить резюме с характеристиками тех, кого бы я хотел пригласить в компаньоны на пять дней отдыха, то моей фантазии, а может, и жизненного опыта не хватило бы на описание Оли и Наташи. Главным достоинством их было то, что они приехали отдыхать, и ничего больше. У каждой в Питере была своя жизнь – у старшей больше, у младшей меньше, но, по-видимому, с видимой легкостью оставили дома все проблемы и приехали в Испанию с легким багажом. На их стороне были молодость, жизнерадостность, безусловная внешняя привлекательность, молодостью и загаром в основном и обусловленные, отсутствие жлобства и готовность идти на компромиссы. На моей – возможность потратить больше денег, чем они, судя по всему, могли себе позволить, взятая напрокат машина, относительное знание места, где мы оказались и умение хорошо себя вести. На отведенный короткий срок мы составили чудесную композицию.

Этим же вечером я повез их в Пуэрто-Бонус смотреть красивые яхты, кабриолеты с постаревшими красавицами и молодыми красавцами или наоборот – постаревшими красавцами и молодыми красавицами. Городок показался мне не таким стильным, как четыре год назад, когда мы были здесь – первый раз с Ириной. Есть свои циклы раскрутки у всех этих курортных городков и островов в океане, и настоящие trend-setter’ы, похоже, нынче переместились в новое место, оставив за собой толпу подражателей, за которой по законам маркетинга следует уже просто средний класс, считающий каждую десятку евро, и это есть начало упадка. Но ни мне, ни спутницам моим до этого не было дела. Я был немножко озабочен выбором, который предстояло сделать уже сегодня вечером с учетом крайне ограниченного времени дней – девушки улетали на день раньше меня. Мне, безусловно, больше понравилась старшая, но проснувшийся после бутылки Rosé внутренний голос подсказывал, что выбор буду делать не я, а они. И, может быть, он уже сделан. В машине рядом со мной сидела, соблазняя загорелыми коленками, младшая Наташа, а Оля устроилась сзади, вполне довольная жизнью. Иногда в зеркале заднего вида я перехватывал ее насмешливый взгляд, но безуспешно пытался понять его смысл. Впрочем, любой вариант не вызывал у меня возражений, поэтому это была такая легкая озабоченность – меньше облачка на вполне безоблачном голубом небе.

Девушки уже вообще не были озабочены. Им все нравилось. Оля, судя по некоторым замечаниям, немножко попутешествовала, а сестре все было в новинку. Она всюду хотела фотографироваться, но Оля умерила ее пыл, прежде чем мне это стало надоедать. Мы съели паэлью в одном из многочисленных маленьких ресторанчиков на набережной, я выпил полбутылки белого вина, а они кувшин сангрии. Мои попытки объяснить, что сангрию за ужином не пьют не привели к результату. «Посмотри», – показала Наташа на несколько столиков с такими же кувшинами. «Ну и что, – сказал я, – просто там сидят такие же …» – «Лохушки, – закончила за меня Оля, – зато вкусно». – «Мы не лохушки», – громко сказала Наташа, привлекая внимание русскоязычной публики» – « Вот ты-то уж точно лохушка, – поддела ее сестра, – Костя, займись воспитанием девушки, а то у меня не получается. И у мамы не получается. На тебя одна надежда».

Я посмотрел на нее, чтобы убедиться, что правильно понял. Ее улыбка говорила: «Да, правильно, только не сделай и не скажи глупости какой-нибудь, на которые вы, мужики, горазды, и все будет хорошо».

Младшая сестра спокойно попивала сангрию, будто разговор не имел к ней никакого отношения.

По дороге назад Наташа задремала или сделала вид, что задремала, поэтому ехали молча. В вестибюле гостиницы я предложил девушкам пойти в бар послушать музыку и выпить по коктейлю. «Время всего одиннадцать, рано еще», – сказал я как можно убедительнее.

Тебе рано, а нам самый раз, – сказала Оля, – у нас режим, мы рано встаем, бегаем, спортом занимаемся. Не хочешь завтра побегать с нами?

Нет, – засмеялся я, – лучше сегодня выпить.

Я пойду спать, – зевнула, прикрыв рот ладошкой, Наташа. – Спасибо за ужин, не забудь, что теперь на тебе мое воспитание, – она поцеловала меня в щеку. – Систер, долго не гуляй, – и пошла к лифту, оставив в недоумении и надежде: мои шансы только что уменьшились ровно на половину, зато оставшаяся половина была более желанной. Я повернулся к Оле, которую явно забавляло происходящее.

Костя, все хорошо. Ты ведь хочешь кого-нибудь из нас, правда?

Правда, – сказал я.

Тогда слушайся меня. Подойди к reception и попроси у них второй ключ от своего номера, отдай его мне, сам спокойно поднимайся, умывайся, чисти зубки и ложись в постельку.

И что будет? – глупо спросил я.

Сюрприз, – засмеялась она. – Будет тебе сюрприз.

Минут тридцать, пока я брал ключ и выполнял все ее указания, включая умывание и чистку зубов, к которым добавился просмотр по Евровидению повтора какого-то матча Лиги чемпионов, волнение мое нарастало по параболической кривой. Эти тридцать минут можно условно разделить на три стадии: возбуждение, отчаяние и страх. И если первую объяснять не надо – хотя нет, надо, потому что в какой-то момент я вомечтал, что меня ожидает дивная ночь с обеими сестрами сразу, – а отчаяние было связано с тем, что вместо двух не будет ни одной, а страх последних пятнадцати минут, накручивающий одну сериальную напасть на другую, довел меня до состояния, когда я уже готов был позвонить к сестрам в номер и сказать, что очень устал, хочу спать и увидимся завтра. Это же надо быть таким идиотом, чтобы повестись на первые же увиденные голые ножки и прыгающие под майками сиськи. Кто может доказать, что они сестры, может быть, они вообще в этой гостинице не живут, и сейчас вместо двух телок ко мне войдут два гарных хлопца и будет у меня совсем не эротическая ночь по причине полного отсутствия интереса к мужчинам и полного неприятия физической боли. «Наличных у меня не больше двухсот евро, Господи, да откуда они знают, сколько у меня наличных, может, я, как их пацаны, котлетами эти евро вожу… но они же видели, что я расплачивался карточкой, значит, нет наличных. Надо звонить, и если никто не ответит, то закрываться на цепочку… этого не может быть, они нормальные девчонки… какие нормальные, поднимай свою жопу из кровати и закрывай дверь, идиот…».

Через секунду мне стало стыдно, потому что дверь открылась и в проеме появилась девушка в длинной пляжной майке. Я не успел понять, кто это, но девушка точно была одна, за ней никто не последовал – огромное облегчение вперемешку с легким разочарованием.

Не включай свет, пожалуйста, – услышал я шепот.

Хорошо, не буду, – так же шепотом ответил я. – Ты кто?

Угадай. – Незнакомое молодое гладкое тело рядом с моим, свежий запах духов и зубной пасты.

Как угадать?

Как хочешь. И зачем тебе вообще угадывать, какая разница? Ему вот никакой разницы нет, – она нежно водила рукой по моему телу.

Эту и ближайшие две ночи я провел с младшей сестрой. Наташа была очень энергична и очень неумела. Не знаю, кто занимался ее сексуальным воспитанием, но больших успехов он не добился. Она призналась, что ни разу не испытывала оргазма. Я сказал, что это вопрос времени, терпения и доверия к партнеру. «Сколько нужно времени? – спросила она. – Я буду терпелива и доверчива». Часа через два мы справились с этой важной задачей. Наташе чрезвычайно понравилось, и она захотела еще. На еще ушло намного меньше времени.

А по-другому можно? – спросила она.

А по-другому в другой раз.

Хорошо, – быстро согласилась она. – Ты хочешь, чтобы я ушла или осталась?

Осталась.

Я тоже. Ты мне нравишься, – она обняла меня и прижалась всем телом.

Спи, – сказал я, и она безмятежно заснула, а может быть, просто лежала тихо, не шевелясь.

Утром я рано проснулся – сработал внутренний будильник – открыл глаза и увидел на краю широкой кровати мирно спящую, едва прикрытую простыней девушку, которую я не знал еще сутки назад и которую не успел толком разглядеть ночью. Сейчас было самое время. Я тихонько приподнял простыню, но она помешала исследовательскому процессу, машинально во сне потянувшись за ней. Я не отдавал, она пару раз попыталась, борясь со мной, поймать хоть краешек простыни, повернулась на другой бок и открыла глаза. Очень милое полудетское лицо, и все остальное, что я успел рассмотреть, тоже понравилось.

Сколько времени? – спросила она зевая.

Доброе утро, – сказал я.

Доброе утро. Накрой меня, холодно. Сколько сейчас?

Восемь утра.

У-у-у, такая рань, мы с Ольгой спим в это время.

А когда же вы завтракаете?

А мы не завтракаем. Мы, когда просыпаемся, кофе пьем с соком и на пляж.

Тогда спи дальше, а я есть хочу.

Нет. Я к себе пойду, – она неожиданно быстро вскочила и так же быстро нашла свою длинную майку. – Все. Я пошла.

Приходи вечером. У нас сегодня новая тема для занятий.

Приглашаешь?

Приглашаю.

Мы увиделись на пляже около полудня. Я занял три лежака и до их прихода плавал, немножко загорал, а потом заснул, сдвинув один из лежаков под зонт, в самую тень. И проснулся одновременно с их появлением. Это было очень интересно – как мы встретимся после вчерашнего. Мы встретились как добрые старые знакомые.

А вот и Костя, – сказала Оля, снимая с голого плеча сумку и укладывая ее на соседний лежак, – Смотри, – это уже обращаясь к сестре, – я же говорила, что он нам лежаки займет.

Потому что хороший, – засмеялась Наташа и наклонилась, чтобы поцеловать меня в щеку.

Я вопросительно посмотрел на Олю, и она тоже наклонилась, касаясь обернутой в яркий купальник грудью моего плеча.

Привет. – Я сел, чтобы скрыть мгновенное возбуждение. – Поздно спите, девушки.

Да это Наташка все, я бы раньше вставала. Лень было одной на пляж идти. Завтра раньше встану.

Ну-у, а я как же? Я тогда до обеда просплю, – Наташа стояла ко мне спиной, на одной ноге, втирая в другую крем, кусочки материи, не сильно затянутые завязками съехались к ложбинке, разделяющей маленькие загорелые крепкие ягодицы.

Нет, не будешь ты спать до обеда. У нас теперь Костя есть, он тебя разбудит, умоет, завтракать отведет... Хватит мне одной тебя воспитывать, будешь теперь с Костей. – Намажь мне спину, пожалуйста, – Оля протянула смятую оранжевую упаковку с кремом и уселась на мой лежак.

Так легко и непринужденно мы вошли в новый день. Мы были как бы втроем и в то же время каждый сам по себе – купались, загорали, ели мороженое, я по привычке гулял вдоль пляжа, снова плавали. Оля расспрашивала, где я бывал, какие курорты, какие гостиницы лучше, Наташе хорошо было в образе младшей сестры. После обеда я пошел спать, девчонки вернулись на пляж, а вечер провели вместе с той лишь разницей, что на этот раз после позднего ужина мы оказались в каком-то шумном баре с музыкой, и я получил дополнительный бонус в виде танцев с двумя милыми девушками. Я не танцевал уже года три, что с избытком компенсировалось исполнительским мастерством моих партнерш, причем Наташа, как выяснилось, занималась танцами профессионально.

Она очень желала продолжения вчерашнего урока, и с этой целью умудрилась выпить лишнего и начала процесс соблазнения, прямо в баре.

Систер, – недовольно дернула ее за руку Оля, – прекрати, веди себя прилично, а то запру дома и не пущу никуда.

Я совершеннолетняя, – икнула Наташа в ответ, – у меня теперь даже диплом есть.

Все понятно, – приняла решение Оля. – Поехали домой, а то не поднимем тебя завтра.

«Поднимем» во множественном числе было, скорее всего оговоркой. Поднимать пришлось мне одному и уже не в восемь, а в десять утра, хотя спали мы часов шесть.

Сейчас, сейчас, – не открывая глаз и, кажется, не раздвигая губ, бормотала Наташа и накрылась подушкой, но я решил довести дело до конца.

Ты все-таки разбудил меня, да? – она открыла, наконец, глаза и одним движением засунула подушку между ног. – Разбудил, тогда обнимай меня скорее, а то замерзла…

Ну и не скучно тебе одной? – спросил я Олю, когда мы все намазались кремами и заняли на лежаках исходное положение.

Скучно, – ответила она, – немножко. Засыпать скучно, а спать и просыпаться нормально. А что, есть предложения?

Нет, просто интересуюсь.

Просто интересуешься, тогда ладно, – она повернулась на живот и развязала лифчик на спине. – Слушай, ведь мы завтра последний день.

Да, – сказал я, – к сожалению. С вами здорово.

Давай отметим это дело как-нибудь, посмотрим хоть что-то, а то мы просидели здесь десять дней, и ничего почти и не видели, пока ты не приехал. Я эти экскурсии на автобусах не очень люблю.

Хотите, в Гранаду поедем? Можно было сегодня, но уже поздно. Туда часа три ехать.

А чего там?

Я уже давно понял, что темы истории, искусства, равно как и современной политики, с моими новыми знакомыми обсуждать не надо. Не то чтобы им все это было не интересно – они просто ничего не знали, в том числе и не знали, что им интересно, а что нет. Но слушали очень внимательно, хотя я ни разу не проверял, что из услышанного осталось у них в памяти.

Там королевский дворец старинный, парк красивый, вам понравится. Три часа туда, три обратно, три там, поедим где-нибудь. Если в десять выйдем, к семи вернемся. Годится?

Наташка! Поедем завтра королевский дворец смотреть! Кавалер твой приглашает.

Поедем, – взмахом ноги ответила сестра, – а то я задолбалась уже здесь лежать.

Туда три часа ехать, выдержишь? – спросил я.

С тобой хоть на край света. Хочешь, поцелую? – она начала слезать с лежака.

Я не хочу, – сказала Оля. – Вы меня возбуждаете, а я не хочу, у меня отдых.

Как они там между собой договаривались обо всем, осталось для меня загадкой, которую сладко было разгадывать, когда девушки покинули меня и улетели в свой мокрый и холодный Петербург, который, как и остальные жители этого города, считали лучшим городом на свете. А пока целый день прошел в предвкушении завтрашней поездки, а ночь – в радостной близости с быстро постигающей науку сладострастия Наташей.

По дороге в Гранаду Наташа снова села рядом со мной, а Оля сзади. По чудесной гладкой полупустой дороге на скорости сто двадцать вглубь выжженных солнцем оливковых полей под музыку из радио и русские попсовые песни из уст моих спутниц мы доехали до Гранады за два часа. Немножко поплутали по городу, следуя за огромными туристическими автобусами, мы наконец оказались у крепостных стен. Я кое-что рассказал сестрам, что помнил из испанской истории: былое величие, Карл, Филипп, армада, инквизиция. Обе притихли и слушали меня как учителя. Мне кажется, в какой-то момент им даже жалко стало, что вместо обрывков хоть каких-то знаний, голова забита дурацкими куплетами. Внутри всем понравилось – мне то, что впечатления, полученные когда-то вместе с Ириной, не оказались преувеличенными и дворец не потерял своего великолепия, хотя если он за сотни лет не потерял, то и за четыре года никак не мог потерять. Девушки разве что за руку не ходили, как первоклассницы, в первый раз попавшие в музей. Это касалось не только Наташи, но и Оли, обычно столь уверенной в себе. По-видимому, прежние путешествия ограничивали список посещаемых объектов магазинами, ресторанами и клубами.

Перекусили в каком-то туристском ресторане там же в центре, выпили бутылку вина, все немножко устали.

Хочешь, я назад машину поведу, – предложила вдруг Оля.

У тебя права есть?

Господи, конечно, есть.

И с собой?

Ну, ты смешной, конечно, с собой. Ты не бойся, я хорошо вожу и машина у меня дома такая же. Когда устану, ты сменишь. Ок? Только ты дорогу подсказывай.

Что-то изменилось в этот момент, но почувствовал я это изменение чуть позже, уже в дороге. Мы уже не пели и не слушали музыку, Оля действительно уверенно вела машину, и после первых же минут я расслабился, а Наташа, наоборот, сидела сзади молчаливая и угрюмая. Я безуспешно пытался ее расшевелить, она, как и в самый первый день, сделала вид, что спит.

Оставь, – тихо сказала Оля, положила правую руку мне на колено, провела рукой вверх и тут же убрала. – Пусть отдыхает.

Хорошо, – согласился я, – как скажешь.

Расскажи что-нибудь, мне нравится тебя слушать.

И я начал рассказывать, сначала в машине, потом в гостинице, где мы решили поужинать, потому что не было сил уже никуда ехать. Наташа потерялась где-то посередине ужина и так и не вернулась, лишив меня возможности попрощаться и поблагодарить за чудесно проведенное время.

Ты в порядке? – только и успел спросить я в какой-то момент. Она молча кивнула в ответ, не снимая солнцезащитных очков.

Сегодня мой вечер, – сказала Оля за десертом. – Если ты не возражаешь, конечно.

Я, конечно, не возражал, и это оказался не ее, а наш вечер. Она была совсем не похожа на сестру – опытная, страстная, мудрая. Такие похожие внешне и такие разные, будто прожившие совсем разные жизни…

Ты это все с самого начала так решила? – спросил я, когда мы, обессиленные, лежали на давно уже потерявшей гладкость простыне.

Почти, – сказала она, прогуливаясь острым ноготком вдоль моей руки. – Хотела посмотреть, как ты вести себя будешь, и вообще… Наташке нужно было. Такой, как ты, ей нужен был. Ты справился. Она от тебя в восторге. Сейчас только переживает.

Что ты сказала ей?

Что мы так с самого начала договаривались.

А она?

Что не знала, что ты ей так понравишься. Давай я тебе телефон ее оставлю, позвони, она хорошая.

Я знаю, она хорошая, но маленькая для меня. Лучше ты оставь телефон.

Нет, – я не видел ее лица в темноте, но «нет» звучало очень уверенно. – Я занята, а то, что она маленькая, так даже хорошо, тебе такую и надо, но навязывать не буду. Мы гордые. Знаешь, что тебе скажу...

Скажи.

Я вот слушала твою историю и в машине, и в ресторане и думала, почему вы, мужики, такие глупые. Образованные, умные и все равно ничего не понимаете. Что у вас под носом не видите.

Это ты о чем?

О тебе. Ты когда рассказывал, я только об этом и думала. Даже жалко тебя стало, какой ты хороший. Почему так всегда получается? Как мужик хороший, так его разводят, как кисель на воде.

Ты о чем?

Я о том, что сам скоро поймешь и удивишься, что был таким дураком. Ни о чем. Все, я пошла, а то вставать уже скоро. На всякий случай я тебе на тумбочке Наташкин телефон оставила. Если не возражаешь, скажу, что ты просил. А напоследок скажу, что жена твоя тебе скоро позвонит или sms-ку пришлет. Вот увидишь. Только сам не звони.

Оля!?

Дверь щелкнула, открываясь, и щелкнула, закрываясь. Она даже не поцеловала меня на прощание. Так закончилось мое чудесное четырехдневное приключение. Оставалось два дня на то, чтобы выспаться и набраться сил перед суровыми осенними испытаниями.

Глава 17

А вернулся – и как будто не изменилось ничего. Последние дни лета, затянутые серыми облаками, невольно напоминали о скорой осени, но так свежи еще были в памяти веселые солнечные дни, а еще и бабье лето какое-никакое маячило впереди, так что настоящая холодная дождливая осень, казалось еще далеко. До нее было дней тридцать-сорок – как раз столько, сколько понадобилось той части населения земли, что была занята в бизнесе, чтобы осознать, наконец, что все уже очень плохо.

Фондовый рынок сыпался вовсю, причем акции нашей замечательной компании не отставали, а иногда и опережали общее падение, но начальство, вернувшееся с Карибских отпусков, интересовалось исключительно результатами августа и прогнозом на сентябрь.

Везде объявлено штормовое предупреждение, ветер крыши сносит, а эти люди озабочены тем, что у них в доме перестали показывать спортивный канал, – так ответил Андрей на мой вопрос «как дела». – Дела, как и должны быть. У них своя жизнь – у нас своя. Рад тебя видеть. И еще больше рад тебя видеть отдохнувшим. Какое-то у тебя прямо лицо другое, чувствую, хорошо ты там... накупался. Точно?

Точно, – ответил я, не испытывая особого желания развивать эту тему. А настроение в этот первый рабочий день у меня и вправду было странное, потому что, проснувшись и включив телефон, я первым делом обнаружил послание от своей все еще жены Ирины, отправленное ранним утром: «Привет, похоже, что я соскучилась. Надеюсь, ты хорошо отдохнул. Позвони, только если очень хочешь видеть меня».

Ну ни хрена себе! Конечно же, я вспомнил, можно сказать, пророческие слова девушки Оли, и сообщение, что наверняка доставивило огромную радость каких-то две недели назад, сегодня вызвало весьма смешанные чувства. Ведь если девушка Оля оказалась права в одном, то велика вероятность ее правоты и в другом, а именно в том, что меня тупо разводят. Осознание того, что тебя разводят, неприятно ни для кого, осознание того, что тебя разводит любимый человек, неприятно вдвойне. Значит, у него должны быть какие-то цели, должен быть план, от тебя чего-то хотят добиться, для чего-то используют. Поэтому на работу поехал я с двойственным чувством, но звонить Ирине сразу не стал. Девушка Оля, советчица моя по вопросам непростых человеческих отношений, почему ты бросила меня? А ведь мы с тобой могли просто обмениваться советами, и никакого секса. Получается, что не нужны были ей мои советы так, как мне не нужны были ее.

Но не таким человеком была моя жена, чтобы отдавать дело семейного строительства в руки посторонних консультантов. Не дождавшись от меня звонка в течение рабочего дня, она позвонила сама по его окончании.

Привет, – сказала она.

Привет.

Только не говори, что не позвонил, потому что был очень занят, – сквозь разделяющее нас пространство, наполненное шумом дождя и звуками большого города, прорывалось пока еще скрытое недовольство.

Я и не говорю, я вообще не успел ничего сказать. Как дела?

Не позвонил – значит, не скучал?

Нет, скучал, – я немножко соврал, чтобы ответ мой не прозвучал совсем уже жестко. – Просто ты написала, чтобы я позвонил только в том случае, если очень сильно буду скучать, а я просто скучал. – Я никогда не думал, что смогу сказать Ирине что-нибудь подобное. Я вообще не думал, что способен сказать женщине что-либо подобное. По-видимому, она тоже не думала и не подготовилась к такому сценарию, но не в ее характере было размениваться мелочи.

Скажи, только честно, ты отдыхал один?

Да, – честно ответил я, – один.

И с той модельной историей все покончено?

Да, – сказал я, чуть было не добавив «к сожалению».

И ты не пытался с ней связаться?

Нет.

Ты хочешь меня увидеть?

Да, – сказал я, потому что не научился еще отвечать «нет» на так прямо поставленный вопрос. А еще потому, что действительно хотел ее видеть. Мне нужно было ее увидеть, чтобы понять: того же самого человека я вижу или нет.

Когда?

Когда сможешь.

Давай завтра.

Давай.

Я могу прийти?

Конечно, это же твой дом.

Хотелось бы так думать. – Ну конечно, последнее слово должно остаться за ней.

Выходя из офиса, я увидел Андрея, который садился в машину.

Ты помнишь, – он опустил боковое стекло, – перед твоим отпуском я сказал, что нам нужно поговорить?

Конечно.

Найди время.

У меня есть время.

Хорошо, тогда Женя тебе позвонит.

Я не видел Ирину почти три недели. Что-то произошло за это время: оболочка осталась такой же безукоризненной, но в содержимое явно что-то подмешали. Или оно всегда там присутствовало и просто прохудились перегородки и накопившаяся дрянь стала выплескиваться наружу так. Даже взгляд изменился. Казавшаяся когда-то просто остроумной история про Дориана Грея и его портрет вдруг ожила. Люди перестали думать о том, чтобы лучше быть, – они захотели лучше выглядеть. Следовательно, если предположить, что история с портретом была пророческой, то внутри процессы происходили нешуточные, раз снаружи все так разом похорошели и помолодели.

В этот день Ирина пришла миловать.

Что случилось с нами? – спросила Ирина, и при звуке ее голоса, переливающегося такими знакомыми интонациями, сердце учащенно забилось.

Закрыв дверь, она остановилась в прихожей и осталась так стоять, ожидая от меня первого шага. Если я еще не был уверен, что соскучился по Ирине, то по ее красивому, сильному, умелому телу я соскучился сильно. На ней длительный период воздержания, не знаю, правда, насколько длительный, сказался благотворно образом – больше часа мы успешно воспроизводили сокращенный курс плотских утех, столько времени доставлявших нам обоим столько наслаждения.

Так что сексуальная часть воссоединения прошла на пятерку. Чего нельзя было сказать обо всем остальном.

Что случилось с нами? – повторила Ирина еще раз, лежа рядом со мной и держа меня за руку. И это прозвучало так неожиданно фальшиво, будто репетируя с кем-то незнакомый текст, она забыла, какими интонациями он должен сопровождаться. – Ты слушаешь меня, Костя? Что случилось с нами? Как мы могли дойти до такого?

Не знаю, – сказал я, хотя мог бы сказать многое, например, что я никуда не доходил или что меня начинают раздражать ее тупые разводки. Но я просто сказал «не знаю».

Я поняла, что хочу быть с тобой, хочу вернуться к тебе, хочу, чтобы мы все забыли, и все было как раньше. – Конечно, не дождавшись от меня ответа на вопрос, что делать, она решила предложить свою программу.

Я смотрел, как она лежит с закрытыми глазами, одной рукой касаясь моей руки, а другой лаская свою грудь, и уже почти без удивления думал о том, что кроме секса и совместных воспоминаний нас ничего больше не объединяет, и глаза ее закрыты потому, что трудно было бы наговаривать весь этот сериальный текст, видя перед собой недоверчивого зрителя.

Как дела на работе?

Нормально.

Как твой любимый начальник?

Тоже нормально. – Ну, спроси еще что-нибудь...

Я хочу остаться, можно?

Конечно, почему ты спрашиваешь?

Не знаю, ты какой-то странный

Ну да, все немного странно...

Надо умыться.

И еще какие-то слова и с каждым словом все труднее было доиграть роль до конца. Мы по очереди приняли душ, и, когда снова легли в постель, я спросил: «Ты не против, если я почитаю перед сном», – и она ответила после паузы: «Нет, я так люблю смотреть, как ты читаешь». Я не выдержал и, потянувшись уже за книгой, повернулся и посмотрел на нее – глаза были закрыты и губы плотно сжаты. Мгновение я колебался, поцеловать ее или нет, и вместо поцелуя завершил свое движение и раскрыл толстый том. Все было кончено. Ирина не хотела больше играть. Она молча встала и вышла в гардеробную. Я остался в постели. Минуты через три шагов и резких движений входная дверь с силой захлопнулась. Примерно через месяц Ирина написала, что хочет забрать оставшиеся вещи, и спрашивала, когда меня не будет дома. Но это было через месяц, уже в другой жизни.

Ирина навестила меня в пятницу вечером, вероятно, в предположении, что совместный week-end выделит достаточно материала для смазки треснувшей конструкции. А еще раньше мне позвонила Женя, помощница Андрея, и назначила встречу на вторник.

Для нашей встречи Андрей выбрал ресторан, о котором я никогда не слышал. Подозреваю, он хотел найти место, где его никто не знает.

Рад тебя видеть, – сказал он, – присаживайся, я вот меню смотрю, не знаю, как здесь кормят. Но это сегодня не главное, – он выглядел слегка усталым и очень собранным. «Хорошо, – подумал я. – Что еда не главное, можно было догадаться. Давай переходить к главному».

Я тебе должен сказать несколько очень важных вещей, три очень важные вещи. Вторая будет самой длинной и самой важной. Давай, может, выпить чего-нибудь закажем?

Давай.

Итак, сообщение номер один. Сегодня я подписал контракт на новом месте работы. Я выхожу с января, ты единственный человек, кроме моих новых работодателей, кто об этом знает, и я хочу, чтобы еще месяц, примерно, пока я все официально не объявлю, никто больше об этом не знал.

Хорошо, – сказал я, – поздравляю. Надеюсь, это то, что ты хотел. Ты мог бы мне и не говорить, сказал бы через месяц, ничего бы не изменилось.

Может, да, а может, и нет, ввиду того, что ты услышишь дальше, но для меня было важно сказать тебе это именно сегодня.

Хорошо, – я положил по два кусочка льда в стаканы с виски, которые нам принесли, и поднял свой, – за твою новую работу. Ты ее заслужил.

Спасибо. – Мы чокнулись, сделали по глотку и он спросил:

Ты виделся с Ириной?

Почему? – я даже не понял, подумал я это или сказал, – Почему? Какое отношение это имеет к нашему разговору? Это моя личная жизнь, в конце концов, какая бы херовая она ни была. Почему, Андрей? Почему ты спрашиваешь? – Хотя ответ, кажется, я уже знал.

Я объясню, просто скажи «да» или «нет»?

Да. Теперь говори.

Я очень виноват перед тобой, Костя. А может быть, я сделал самое лучшее, что мог сделать для тебя. Давай только я буду говорить, а все вопросы потом. Я больше, чем полгода встречаюсь с твоей женой, точнее сказать, встречался. С ноября прошлого года. И мы расстались окончательно дней десять назад, когда ты был в Испании. Это краткое изложение, и оно ничего не объясняет, и я не стал бы тебя всем этим мучить, если бы не было длинной истории, почему я это сделал, и почему, мне кажется, она это сделала. Ты готов слушать? Это будет неприятная процедура.

Готов, – кивнул я. – Закажи еще виски.

Она позвонила мне в середине ноября прошлого года, ты был где-то в командировке или на учебе, сказала, что ей нужно со мной встретиться. Я не был поклонником твоей жены, то есть, конечно, она очень привлекательная женщина, но то количество дерьма, которое прет из нее, может убить любую привлекательность. Она сказала, что это касается меня и тебя, поэтому я согласился. Может, я и в любом случае согласился бы – из любопытства или еще из чего, короче согласился. Мы встретились в «Семифредо», и она рассказала мне историю про то, как ты под меня копаешь, чтобы занять мое место, про то, что собираешь информацию про мои неформальные отношения с дистрибьюторами и заказчиками, про мои нетрудовые доходы и так далее. Все это было настолько нелепо и настолько не похоже на тебя, что я начал сомневаться. Жизнь давно научила меня никому не доверять, но ты мне всегда нравился, и поэтому я начал сомневаться. Я думал, слишком бессмысленна эта выдумка, чтобы быть просто выдумкой. Нужен какой-то мотив, чтобы оправдать эту нелепость. И первой моей мыслью было, что вы разыгрываете какую-то комбинацию вдвоем. Поэтому я спросил, зачем она мне все это рассказывает? И услышал в ответ: потому что ты мне не безразличен. Ага, подумал я, такая у вас разводка, что ты меня любишь, тогда давай люби, отрабатывай. И, конечно, ожидал услышать какую-нибудь историю насчет того, почему не сегодня, а услышал: хочу сегодня, прямо сейчас, поехали к тебе. И прости, Костя, мы поехали. И на следующий день я решил, что каким бы ты ни был подонком, но точно не будешь подкладывать под меня свою жену для убедительности. То есть оставалось два варианта: или она говорит правду, во что поверить было очень трудно, или я пойму ее мотив, а покуда буду его понимать, в качестве рабочей версии принимаем, что она говорит правду. На понимание мотива ушло много времени, то есть первые идеи появились где-то через месяц, но уж слишком все это казалось диким. Ты можешь спросить, почему я не рассматривал самое простое объяснение – то, что как мужчина, в смысле доходов, возможностей и еще там чего-нибудь, я интересовал ее больше, чем ты. Рассматривал, и более того, скажу, что скорее всего так оно и есть, но это не объясняло, почему наши с ней, скажем, романтические отношения нужно было строить на том, чтобы топить тебя. А без этого объяснения картинка не складывалась.

И теперь ты знаешь ответ? – спросил я. Ни ревности, ни злости: все было слишком плохо, чтобы быть неправдой.

Думаю, что знаю. Костя, она просто ненавидит тебя, и все это было актом тупой бессмысленной женской злобы. Ты знаешь, у меня давно уже нет никаких иллюзий касательно отношений мужчины и женщины, но твоя жена является таким кристальным образцом современной образованной стервы, что какое-то время это было даже интересно просто как предмет исследования. Говорю тебе, сначала я хотел понять почему, а когда понял, подумал, что сделаю хорошее дело, если открою тебе глаза. Редко кто из нас вообще заслужил своими грехами такую жену, но ты точно не заслужил такую.

За что ей ненавидеть меня? Тем более ты говоришь, еще в прошлом году, когда и повода никакого не было, – вяло возразил я.

Я хотел открыть тебе глаза, но, похоже, ты сам их открыл или помог тебе кто. Не имеет значения. А для ненависти не нужен повод. Она ненавидит тебя, потому что ошиблась. Ты появился в ее жизни как соломинка для утопающего – молодой, симпатичный, воспитанный, образованный… Квартира, хорошая карьера впереди – она схватилась за эту соломинку, вылезла, обсохла, огляделась... и поняла, что пока обсыхала, соломинка не превратилась ни в спасательный круг с океанской яхты, ни в нефтяную трубу, ни во что еще там ей мерещится, а время идет, лучшее, самое горячее время уходит. У подруг то густо, то пусто, но есть надежда на очередное следующее чудо, а у нее одно и то же, а виноват во всем ты.

Да в чем же я виноват, мать твою? – Это было уже чересчур. – Объясните вы мне, в чем я виноват.

Ты виноват, Костя, в том, что ты такой. Умный, образованный, позитивный, не разводишь, не воруешь, тебе достаточно того, что ты зарабатываешь, того, что тебе досталось и, главное, того, что у тебя есть внутри. С этим нелегко смириться человеку, у которого внутри пустота, а поскольку пустота не может быть долго пустотой, то она заполняется дерьмом.

Не верю.

Во что ты не веришь?

Во все это. Она далеко не ангел, но и не демон. Я не верю.

Ты не веришь, что мог столько лет прожить рядом с настоящей ведьмой и не замечать этого? Хорошо. Давай сделаем пару уколов. Что она тебе говорила о своих родителях?

Отец ушел, когда была маленькая, общается редко. Мать живет, по-моему, на Украине, они почти не общаются.

Ты ее не видел?

Кого?

Мать. А я видел. Они действительно почти не общаются. Она живет в Москве. По профессии она спившаяся театральная актриса. Идем дальше.

Это был жесткий удар. Если он говорил правду, а проверялось это на счет «раз-два», то все было еще хуже, чем я думал.

Идем дальше, – методично вбивал он один гвоздь за другим. – Помнишь историю с сумкой, которую ты купил ей в Америке? Так вот, меня она попросила купить такую же и очень веселилась, когда рассказывала, как ты приехал и просил прощения. И ты вот сейчас смотришь на меня и не понимаешь, зачем, да? Это нельзя понять, это иррационально. У нее в тот момент была такая тема, что надо довести тебя до того, что ты начнешь сомневаться, здоровый ты или нет, и поэтому будешь делать ошибки. Нравится история? Я, конечно, тоже хорош, что повелся на все это дерьмо, но тогда я еще не был до конца уверен, врет она или нет, хотя почти уже был уверен.

И твой разговор о том, что я стану твоим преемником, – часть того же самого плана, – это был скорее не вопрос, а утверждение.

И да, и нет. То есть, конечно, это был ее план, чтобы я с тобой поговорил, пообещал, тут ты и начнешь закладывать меня по полной программе. Но если все это отбросить, то профессионально я все равно поговорил бы с тобой, только в другом тоне, объясняя все возможные сценарии. И еще объясню, пусть даже сегодня, если ты еще слушать захочешь. Ты мне веришь?

Думаю, что да. Потому что вскоре она стала рассказывать мне странные истории про то, как ты воруешь, и что если собрать на тебя компромат, то шансы мои резко повысятся.

Ну да, я так и думал. Только это было чуть позже, когда ее разом постигли разочарования. – Она поняла, что у тебя кто-то есть, – не спрашивай, как поняла, не знаю. Она поняла, что я ей не верю и что у меня в действительности меньше денег, чем она думала. Как-то все это сразу сложилось, и очень она стала нервничать. Особенно по последнему поводу.

А она полагала, что ты много воруешь и поэтому у тебя много денег? – Нам принесли еще по одному виски и Андрей спросил меня: «Может, съедим салат какой-нибудь, что ли, а то пьяными будем, а нам есть еще о чем поговорить.

Давай, – сказал я, – я мяса хочу.

Ок. Давай, вот у них есть вырезка на гриле с овощами. Пойдет?

Да, пойдет. Medium Well. Рассказывай дальше.

Прежде чем дальше рассказывать, я хочу извиниться перед тобой. Я вел себя как последний поддонок, и оправдывает меня только результат, на который я уже и надеяться перестал.

Почему ты спросил вначале, виделся ли я с ней?

Когда мы расстались, она просила не рассказывать тебе ничего, потому что решила к тебе вернуться, осмотреться, переждать грозу. Я ей обещал и дал неделю на улаживание семейных проблем.

И?

И ничего бы не рассказал, если бы они уладились, потому что это означало бы, что именно такую ты и заслужил. Но они, как я понимаю, не уладились.

Нет.

Тогда за тебя. У тебя может возникнуть резонный вопрос – если я весной все уже понял, то чего тогда ждал до лета? Молчишь? Но я тебе все равно скажу. Твоя жена красивая и сексуальная… извини, что я так, но это, как говорится, научный факт. И вот в какой-то момент я подумал, что если все равно никому нельзя верить, то, может, лучше иметь дело с такой, с которой даже иллюзии не возникнет, даже намека на иллюзию, и решил проверить все это на каком-то разумном сроке совместного проживания, например, две недели, пусть даже и на отдыхе.

Вы вместе были во Франции?

Ну да, – он будто бы даже удивился моему вопросу. – Конечно. Но я не выдержал. Я вообще не понимаю, как ты мог столько времени с ней прожить, у нее же отовсюду дерьмо лезет. Она мне все эти дни мозг выносила, что вот-вот ты на меня телегу напишешь, что уже звонил кому-то, пока я ей не сказал: все, караул устал.

И она?

Не поняла. Человек верит в то, вот что хочет верить. Она верит в свою неотразимость и способность развести любого мужика.

Ты ей про «все» во Франции сказал или потом, в Москве?

В Москве. А что?

Так, даты сверяю. Я тебе скажу, почему я мог с ней столько времени прожить. Свою версию. Человек не может состоять из одного дерьма, человек многогранен и в нем хотя бы две-три грани хорошие есть, особенно молодой человек, потом уж, может, все дерьмом покрывается. Ты вот сказал, что я там хороший, позитивный, в общем, типа лох. Но пока она строила свою жизнь в расчете на меня, то была повернута ко мне вот этими недерьмовыми гранями. А когда с тобой связалась, думая, что ты вор, то повернулась к тебе тем местом, какое ты, как вор, и должен был оценить. Потом, может, поняла, что ошиблась, но с одним человеком, наверное, туда-сюда перестраиваться не получается. Вот такая моя версия. А ты, кстати, воровал или нет, так, без протокола, раз уж у нас разговор такой пошел?

Андрей слушал меня внимательно, чуть наклонив голову, не забывая по кусочку отправлять в рот мясо, чтобы не остыло. На последнем вопросе он положил вилку с ножом на тарелку и чуть отодвинул ее от себя пальцем.

Хорошую ты мне историю рассказал. Очень похоже на правду, и вопрос твой правильный, и я на него отвечу.

Можешь не отвечать, если не хочешь.

Нет, я хочу. Я ничего не украл у этой компании и не взял ни одной взятки за все время работы. О чем сейчас иногда сожалею.

Почему?

Потому что, во-первых, эти компании специально устроены так, чтобы из них деньги вытаскивать, и этого никто не заметит, никакие аудиторы. И мешал мне это делать не страх перед неотвратимым наказанием, потому что наказания никакого и быть не могло – ну, попросили бы уйти, и я с удовольствием ушел бы, имея десять миллионов в плюсе.

Например, рекламные деньги дистрибьюторов?

Например. Просто надо понять, что так устроен этот мир, в котором ты собираешься делать карьеру.

Но ведь за границей не воруют?

В Америке, скорее всего, нет, в Европе – смотря в каких странах. Ты знаешь, это почти как не платить налоги – все стремятся как-то увернуться и заплатить меньше, чем надо. Потому что знают – деньги эти пойдут черт знает куда, а половина или третья часть все равно будет разворована, но уже другими людьми.

Хорошо, в Америке не воруют, в Европе где-то тоже не воруют, и ты тоже не воруешь и платишь налоги, и при этом сделал успешную карьеру – значит, можно жить честно.

Совсем честно не получится. Ведь мы знаем, что наши партнеры дают откаты по всем почти крупным контрактам и заранее закладываем эти откаты в скидки. Ты ведь не будешь говорить, что не знаешь, ты сам сидишь в тендерном кабинете и видишь все эти цифры и колонку «агентское вознаграждение» в табличке, и ты знаешь, что это такое.

Да, знаю.

Но ведь это уже нечестно по отношению к компании, ты уже нарушаешь бизнес-этику, то есть внутренне ты готов к компромиссу , я знаю, что другие воруют, но не я.

Да.

Тогда поверь, что со временем границы допустимых компромиссов будут расширяться и каждый раз этому будет оправдание. Я не знаю, как далеко зайдешь именно ты, но лучше бы тебе сразу или остановиться, или решиться на что-то.

А как далеко зашел ты?

А я, мой друг, зашел так далеко, что когда точно решил, что уйду из этой компании, а случилось это в прошлом году, то одновременно решил, что немного денег с собой все-таки заберу. Они этих денег не заметят, и никто не заметит.

Но это деньги из нашей прибыли?

Не нашей, Костя, – их, пойми ты эту разницу, которую я сам долго не мог понять. Публичная компания, такая прозрачная с виду, на самом деле зло, потому что она ничья и управляется кучкой посредственностей, потому что только посредственности могут сделать карьеру в такой компании, которая, как и все общество в целом отторгает любой талант, любые проявления индивидуальности. И эта кучка идиотов прикрывается советом директоров, в котором половина пенсионеров, которые подпишут что угодно, не противоречащее закону, чтобы получить прибавку к пенсии в пятьдесят или сколько там тысяч баксов, а половина – топ-менеджеры других компаний, которые опосредованно связаны с нашей какими-то контрактами и так далее. Короче, в этом году я сам себе решил выплатить бонус, и на наших планах это не скажется – мы их выполним и перевыполним.

И поэтому тебе нужно было не останавливать бизнес независимо ни от чего?

В том числе.

То есть Ирина не так уж и неправа была в отношении тебя, почувствовала родственную душу?

Я думаю, сейчас ты вправе говорить подобные вещи, поэтому не буду с тобой спорить.

И тому кто придет после тебя, достанется разруха? Ты сам разрушишь то, что строил несколько лет? Почему?

Потому что оно все равно разрушится. Потому что у этой компании нет будущего, потому что на мое место сюда пришлют тупого американца, которому для дальнейшей карьеры нужен международный опыт, и он все равно все разрушит. У тебя не должно быть иллюзий, Костя, они не назначат тебя, и не потому что ты плох, а потому, что они такие. Я ничего не буду разрушать, просто возьму свое и уйду. В любом случае я оставлю эту компанию в гораздо лучшем состоянии, чем принял. Завтра мы проснемся, вспомним этот разговор, и нам точно не захочется его повторить, поэтому я скажу сейчас тебе одну очень важную вещь. То, что сейчас начинается, – это не кризис, мы вступаем в новую эпоху, суть которой будет разрушение старой. Мир слишком несправедливо устроен, я знаю, что каждое поколение повторяет эти слова как заклинание, но думаю, что сейчас количество перешло в качество. И по той части суши, где находится ресторан, в котором мы сидим, это ударит сильнее всего, как все всегда в истории ударяло по ней сильнее всего. Ты не для этого места, Костя. Я бы сказал так: ты для него недостаточно плох. Тебе будет здесь не выжить, если ты себя не обломаешь. Когда-нибудь ты будешь Бога благодарить за то, что не стал генеральным директором этой сраной компании. Пока я еще здесь и пока они ничего не знают, давай найдем для тебя работу в Европе, осмотрись там и оставайся. Доработай до конца года и уезжай. Видишь, все так сложилось, что тебя здесь ничего не держит, так воспользуйся этим. До нового года все будут храбриться, что ничего страшного не происходит, потом на две недели уйдут в запой и гулянье, а когда вернутся в середине января, – начнется паника. Весной будет еще одна волна, осенью другая, и так на годы.

Он говорил еще что-то, но мне это было уже не интересно, потому что то главное, что касалось меня, он сказал вначале, а рассуждения Андрея на философские и общеэкономические темы меня уже не интересовали. Я думал о том, что не хочу больше работать в этой компании ни в России, ни в Европе, ни в Америке, но он прав – надо доработать до конца года, чтобы получить бонус. Да и в остальном, как выяснилось, он почти все угадал. В октябре наши боссы стали паниковать, продажи падали по всему миру, и даже при всем их идиотизме нельзя было ожидать от России исключения. В Америке надвигались выборы, к власти пришел симпатичный черный человек, с которым в мире, истосковавшемся по чудесам, связывали большие надежды. После выборов все облегченно вздохнули, потом посыпались какие-то миллиарды, триллионы, попрятавшиеся по углам банкиры, снова стали давать интервью, никого из них не убили, как ни странно, что могло значить лишь одно: с кем надо, они расплатились сполна. Для протокола они шутили примерно так: «Все говорят: «свет в конце тоннеля», нам бы тоннель найти». Или вот еще лучше: «Если верить в свет в конце тоннеля, то знай, что это может быть паровоз».

Эти шутки мне рассказал Андрей перед самым Новым годом. По-видимому, он теперь общался с людьми, для которых подобные шутки были нормой. В этот же день он в своем кабинете передал мне сумку, в которой носят компьютеры. «Что это?» – спросил я. «Триста тысяч евро, – ответил он, – пожалуйста, не отказывайся». И я не отказался. Мы оба знали, что это не было взяткой, и не было платой за что-то. Просто ему было легче эти деньги дать, чем не дать, а мне проще взять, чем отказываться. Еще мы оба знали, что вряд ли захотим встретиться в ближайшие годы. Похоже, и вправду наступала новая эпоха, по крайней мере для одного отдельно взятого маркетолога.

Глава 18

Новый год я встретил вместе с мамой, с которой последнее время виделся не часто. Она, конечно же, поохала немножко по поводу моего расставания с Ириной, видно было, что ей очень хочется подробностей, и я сочинил для нее небольшую новогоднюю сказку – мое безумное увлечение юной красавицей, отчаяние Ирины, мое раскаяние, невозможность компромисса.

Да, такой же, как твой отец, – с легким осуждением улыбалась мама, у которой знание жизни последние годы ограничивалось исключительно телевизионными сериалами, – ему бабы всю карьеру испортили, и тебе испортят. Ведь он мог бы знаешь кем стать, твой отец? Но Ирина какова! Я, конечно, уважаю ее поступок, я понимаю ее, как только женщина может понять женщину, но рушить семью из-за мимолетного увлечения? Хочешь, я позвоню ей?

Нет, мама, не хочу. – Я представил себе на секунду телефонный разговор людей из разных эпох: слова вроде говорят знакомые, а друг друга все равно не понимают.

Главное сейчас, Костя, работа, с работой-то все в порядке. Сейчас ведь, я слышала, даже увольняют людей. У вас на работе как, увольняют? Это ужасно, когда увольняют, у людей же семьи, некоторые взяли эти, как их, кредиты… там есть еще какие-то проценты, мне Наташа объясняла, это просто ужас какой-то. У тебя нет кредитов?

У меня не было кредитов, с работой тоже все было хорошо, предполагалась, возможно, длительная командировка за границу. Новогодний огонек по первому каналу был, как обычно, ярким и жизнерадостным, а президент спокойным и уверенным в себе, так что особых причин для беспокойства у моей мамы не было, – но к ежедневным сериалам в разговорах с домработницей Наташей теперь прибавилась и моя вполне житейская драма....

Еще перед Новым годом я отправил Насте поздравление, не рассчитывая получить ответ, но получил – тоже поздравление, не предполагавшее, впрочем, продолжения общения. Или опять я не прав – надо было проявить настойчивость, но зачем, когда я сам не знал, чего хочу... И постепенно я погружался в апатию, в которой моими спутниками были книги, фильмы, чемпионат Англии по футболу и еда из близлежащих ресторанов и кафе – тех, что не закрывались на новогодние каникулы.

Странное время – посленовогодняя неделя в почти бесснежной, но холодной и продуваемой ветрами Москве. Все, кто мог уехать, уехали, даже те, кто по приезде обнаружит, что лишился работы, все равно уехали, кафе, где я привык завтракать, было закрыто и даже в ресторанах знакомые официанты встречали меня укоризненным взглядом: «А ты что здесь делаешь?». Появились шутки про кризис и антикризисные скидки. Все было как будто не всерьез, как будто специально устроено таким образом, чтобы, вернувшись домой, я имел возможность вытащить еще одно колечко из цепочки, соединявшей меня с прежней жизнью. И в этом смысле середина января, когда город стал заполняться отдохнувшими, но встревоженными жителями, ничего не изменила для меня – за две недели Нового года я разобрался и в своих финансах, и своих намерениях на ближайшее время.

Маркетолог – очень общественная профессия, и за последние годы я растратил себя на бесконечные разговоры о том, как с наибольшей выгодой для совершенно посторонних людей продать никому не нужные товары. И достаточно в этом преуспел, что можно было при желании занести в актив. Но баланс все равно не сходился, потому что слишком был велик пассив. У меня не было злости ни на Ирину, ни на Андрея, ни на вчерашнюю проститутку, которая ни с того ни с сего решила вести себя, как звезда шоу-бизнеса, заехавшая ко мне на бокал вина после концерта. Превалирующим чувством было глубокое разочарование в самом себе. Спроси меня кто-нибудь год назад, я бы ответил, что считаю себя абсолютно счастливым человеком, ответил бы не сомневаясь и совершенно уверенный в том, что есть у меня к этому все основания. И если этот последний год пролистать назад, то не случилось со мной ничего такого, что делает человека несчастным. Все события были вполне заурядными с точки зрения любого взрослого человека: меня не брали в заложники, близкие мои, слава Богу, живы и здоровы, я не разорен, дом мой не разрушен в результате прямого попадания противотанкового снаряда, и тем не менее не оставляет мысль о том, как инфантилен и хрупок мир, в котором мы устроили свою жизнь. Так же хрупок, как домик глупого поросенка, построенный то ли из веток, то ли еще из чего с надеждой пересидеть в нем природные катаклизмы. И сам я не умнее этого поросенка, раз всерьез мог считать, что жизнь, состоящая из презентаций, кофе-брейков, маркетинговых и финансовых совещаний, в результате которых появляются деньги, а с ними всякие дорогостоящие игрушки, включая и абсолютные человеческие подобия, – это и есть настоящая жизнь. Постоянно смеясь над инфантилизмом американцев, мы и не заметили, что практически перестали отличаться от них в том, что называется человеческими ценностями. Как маленькая девочка, окруженная куклами со всеми кукольными принадлежностями и увлеченная примирением куклы Джессики и куклы Терезы, не замечает родительской ссоры в соседней комнате (ну, может останется темное облачко на периферии сознания), так и мы, увлеченные своими взрослыми играми и игрушками – покупкой нового телефона, компьютера, автомобиля, дома, яхты, самолета, интригами и интерпретацией начальственного голоса и взгляда, метаниями между теннисом и йогой, женой и любовницей – не замечаем того, что происходит в реальном мире, который только и можно увидеть, выключив экран телевизора и компьютерный монитор. Мы не выходим из подросткового возраста. Наше взросление заканчивается половым созреванием. И чтобы мы не забывали о подростковых страхах и комплексах, нам регулярно напоминают о проблемах кишечника, простаты и потенции и демонстрируют, как далеки мы от идеальных, то есть смоделированных образцов человеческих самцов и самок. Далеки до такой степени, что лучше и не пытаться покрыть эту разницу ни за обещанные четыре недели, ни за четыре года, а сдаться сразу и выбрать что-нибудь среднее. Для среднего рода идеальных образцов пока не придумали. Его оставили нам как разрешенную лазейку.

Как ни далеки были от меня всегда теории заговоров, последние недели я не мог отделаться от мысли, что и само по себе общество потребления есть не причина происходящих с нами необратимых изменений, а следствие неспешных разговоров лет сорок назад под шум океанского прибоя на террасе роскошнейшей виллы, удивительным образом вписанной знаменитым архитектором в скалистый пейзаж крошечного острова где-нибудь на Карибах. После хорошего ужина, полюбовавшись солнечным закатом под коньяк и сигары, почему бы и не порешать судьбы мира. Всем уже очевидно, как нелепы, кровавы и разрушительны попытки так называемых радикалов что-либо изменить в окружающем мире. Если кто-то еще не понял, пусть они убьют милейшего премьер-министра, а может, и двух, этого добра не жалко. Тогда от них отвернутся даже самые либерально настроенные интеллигенты. Их не будет поддерживать никто, пока они не понадобятся снова, чтобы кого-нибудь напугать. Остается, однако, целое поколение, у которого в комнатах висят плакаты с изображением Мао и Че. «Но вы же не думаете, что они всерьез изучали труды Мао?» – «Да нет, никто так не думает». – «Перестаньте преследовать их лидеров, это самое глупое, что вы делаете. Гораздо проще их купить. Издавайте их книги, предоставьте им кафедры университетов. Скоро их перестанут слушать и читать. Они интересны, пока находятся под запретом. Сколько можно повторять одну и ту же ошибку – перестаньте их травить, лучше приглашайте на ток-шоу. И тогда, наконец, мы сможем отделить идеологию, которая нужна сотням, от того, что действительно нужно миллионам. Чего они хотят? Make love, not war, flower power, секс, наркотики, рок-н-ролл? Так дайте им все это. Мы понимаем, что наркотики вредны для здоровья, а революции, что, полезны? Да, и музыка эта ужасная, ну так предложите им другую, другие книги, другие фильмы. У нас в руках все, неужели мы не можем воспитать одно поколение, вполне принимающее правильную систему ценностей? Имея ресурсы, которые мы имеем, всего-то нужно постоянно понижать планку. Начиная от фестивалей и заканчивая детскими книжками. Да, они какое-то время будут сопротивляться, никто и не говорит, что будет легко, но в результате мы получим потребителей, управляемых до такой степени, какая не снилась ни одному тоталитарному режиму. И им можно будет продать все, что угодно. Главное – не забывать понижать планку. Например, для этого очень хороши любые семейные передачи и семейные фильмы, где добро всегда побеждает зло и всегда есть возможность выиграть миллион. Семейные программы – великое оружие, потому что в них не дети поднимаются до уровня взрослых, а взрослые опускаются до уровня детей. Вот вы любите своих внуков? А вы станете вместе с ними два часа смотреть фильм про хромую собаку? И я нет».

Я разговаривал сам с собой эти разговоры, покуда не почувствовал, что так недолго и вовсе заговориться. Мне нужен был собеседник. Мне нужен был очень хороший собеседник, способный выслушать меня и поставить диагноз. Немногим в жизни повезло найти такого собеседника, а мне повезло, у меня он был от рождения, просто последние годы я с ним редко разговаривал. Это был мой отец.

Отец не любил электронную почту и вообще считал, что компьютер приносит в мир столько же зла, сколько и добра. Пока. В дальнейшем этот баланс должен был меняться и не в сторону добра. Поэтому мы не переписывались и лишь иногда разговаривали по телефону. Он позвонил мне перед Новым годом, спросил, как дела, выслушал ответ, что как-нибудь при встрече, усмехнулся и сказал, что хотел бы ускорить встречу и по этой причине решил перебраться поближе ко мне. «Куда?» – не понял я. «В Европу», – ответил он, наслаждаясь произведенным эффектом. «Один?» – спросил я. «Да нет, почему. Все вместе». «А что случилось?» – спросил я. И он засмеялся в ответ: «При встрече».

Когда отец расстался с нами и уехал в Америку – или наоборот, уехал в Америку и расстался с нами – было начало девяностых, все вокруг рушилось и будущее невозможно было предсказать и на год вперед, а все хотели перемен. Перемены происходили каждую неделю, и после стольких лет, когда вообще ничего не менялось, утоление этой жажды позволяло забыть на время о прочих человеческих потребностях. Мне кажется, что мы стали последним поколением, которому было не все равно, что происходит в стране. И в этом смысле отъезд отца я воспринимал как предательство по отношению к стране в гораздо большей степени, чем предательство по отношению к семье. Все у них с матерью разладилось в последние годы. Думаю сейчас, что виноват, был он, но и ее характер с трудом допускал компромиссы – обычная история. Мне было жалко мать, терявшую год за годом интерес к жизни за пределами телевизионного экрана, но претензии к отцу носили гораздо более принципиальный характер. Столько лет эти люди мечтали о том, как развалится эта система, и вот, когда оно свершилось, уезжать? Уезжать, когда представился уникальный случай сделать что-то хорошее, нужное, полезное? Этого я не мог понять и не мог принять. Я видел, как тяжело дается отцу его решение, но это не могло быть ему оправданием. Я был очень резок и даже жесток с ним все то время перед отъездом и первые годы после. Он переживал, пытался объяснить, а я не хотел слушать. «Ты поймешь когда-нибудь, надеюсь, очень скоро, что я поступаю правильно. Я поступаю правильно для себя, и я поступаю правильно для тебя. Эйфория быстротечна, похмелье будет долгим. Я историк и буду заниматься исследованиями, а не перекрашиванием черного в белое с тем, чтобы через пять лет снова перекрашивать в черное. А именно это и произойдет. Я знаю это, потому что я ученый и всю сознательную жизнь занимался историей этой страны. В ней уже были такие периоды, когда эйфория охватывала очень малую часть населения, так называемую интеллигенцию, склонную к ней в отличие от остального населения, составляющего процентов девяносто пять, если не больше, и занятого, в основном, вопросами текущего жизнеобеспечения, а потому вяло реагирующего на события в центрах столиц. Так что я на основании знания истории и собственного жизненного опыта утверждаю, что нынешняя эйфория ничем, по сути, не отличается от предыдущей, разве что внешними атрибутами – автомобилями, самолетами, этими новыми компьютерами и тем, что еще придумают, что создает иллюзию свободы передвижения и свободы информации».

То есть, по-твоему, это иллюзия, и нет никакой свободы передвижения и свободы информации? – спрашивал я, чтобы хоть как-то остановить это брюзжание.

Конечно есть, – смущенно отвечал он. – Но взамен потребуется пожертвовать другой свободой, иначе не бывает.

Какой другой? – взрывался я. – Ты еще скажи, что самолеты не увеличивают свободу передвижения.

Костя, – грустно говорил он, – давай поговорим об этом лет через десять. В чем ты прав, безусловно, так это в том, что мы все хотели развала этого режима. Мы все – это вот те самые интеллигенты, о которых я говорил. Те самые, кто хотел свержения царя в семнадцатом году. Они тоже думали, что стоит царя свергнуть, так сразу всеобщее счастье и наступит. И мы думали: не будет этого коммунизма-социализма и этой партии со всеми ее съездами и этих генеральных секретарей – расчистится дорога, а по этой дороге куда же идти, как не в светлое демократическое будущее. Но что-то не складывается опять. Опять куда-то не туда поворачиваем. А куда – сами не знаем. В общем, я не знаю, что тебе еще сказать. Знаю только, ты потом поймешь, что я правильно сделал, а сколько лет на это потребуется, не знаю. Мне будет тяжело эти годы, потому что я очень тебя люблю. Ты – единственный человек на свете, которого я люблю. Поэтому я наберусь терпения и буду ждать, пока ты все поймешь.

Ждать ему пришлось долго. Моя жизнь была молодой и бурной, вокруг все бурлило с не меньшей силой, пуповины разрывались легко. Он звонил иногда, иногда писал без ответа. Однажды сообщил, что женился на своей студентке лет на двадцать пять моложе и всего на три года меня старше, милой девушке сложного итало-ирландского происхождения, вполне, впрочем, обеспеченной, которая через два года родила ему сына, а еще через два года – второго. Вот тогда, спустя семь лет, в конце девяностых, когда я делал МВА в Стэнфорде, мы и встретились.

Только когда я увидел его – с длинными профессорскими наполовину седыми волосами, загорелого с тем же навсегда оставшимся в памяти взглядом грустных, все понимающих голубых глаз – я понял, как соскучился. Он знал, что происходило со мной все эти годы в профессиональном плане, но не мог знать, чем я жил, я волновался перед встречей, он, думаю, куда больше. Но вот увиделись, и первым чувством – только счастье, только радость, потом уже грусть – как же так, целых семь лет…

Он очень смешно рассказывал об Америке, о работе, и ничего о новой семье, пока я не спросил. Но и тогда сделал паузу, внимательно посмотрел мне в глаза – можно.

У меня братья? – помню, сказал я, будто в первый раз узнал об этом.

Да, – ответил он улыбаясь.

Ты счастлив?

Теперь, наверное, да. Была большая рана, никак не затягивалась, теперь я чувствую, что пойду на поправку.

Ты, как всегда, уверен в том, что говоришь, ничего не изменилось.

Многое изменилось, мир изменился, но в этом я уверен. Дай мне руку.

Я увидел слезы в его глазах и накрыл его руку своей. Так мы встретились после разлуки. Потом я первый раз был в его доме, точнее сказать, в их доме, поскольку отец никогда не умел обживать пространство, а жена его Тесса умела. Он познакомил нас, мы оба смущались. Она отлично выглядела – после двух-то детей – и совсем не была похожа на американку – ни на один из тех типов, которые знакомы по кино, и уж тем более ни на один из тех, кого можно встретить на улице.

Вечером, когда отец оставил нас одних и пошел посмотреть, спят ли дети, она сказал мне то, что считала важным сказать.

Я люблю его, – сказала она. – Я не знаю, что ты думаешь, но я люблю его.

Его всегда кто-нибудь любил, – я не мог сразу сдаться перед ее обаянием и прямотой.

Знаю, – сказала она, – но я люблю сильнее, поэтому он со мной.

Я не думаю, что именно этот день примирил меня с Тессой и братьями, но начало было положено. Шли годы. Отец старел, Тесса расцветала, братья росли, я бывал у них раз или два в год, и мне всегда было там хорошо. Как-то раз я был у них с Ириной, мы выпили много вина, Тесса приготовила ризотто со спаржей и запекла какую-то рыбу. Была чудесная погода, похоже начало мая.

Ты ничего не хочешь сказать? – спросил я отца, когда женщины оставили нас вдвоем.

Я говорю, – он раскурил сигару и откинулся в кресле, – я говорю, что если ты счастлив, то и я счастлив.

Что должно означать…

Только то, что я сказал, и не более. Только то, что я сказал. Она очень привлекательная девушка.

Ты все еще подмечаешь разницу? – засмеялся я и разговор пошел в другую сторону.

Теперь я понимаю, что Ирина не понравилась ни ему, ни Тессе. Наверное, они были разочарованы моим выбором, но приняли его гораздо терпимее, чем я когда-то принял выбор отца.

Интересно, что мать, догадываясь, по-видимому, что я общаюсь с отцом, никогда не задавала мне вопросов. Он просто перестал для нее существовать одновременно с Советским Союзом и со всем прежним укладом жизни. Она была очень принципиальная, мама, и если бы кто-нибудь попросил меня сформулировать ее главный принцип, я озвучил бы известное: «кто не с нами, тот против нас».

Итак, отец старел, но время задело его только внешне, почти не изменив сущности. То есть в некотором смысле он представлял собой прямую противоположность известному портрету, увековеченному замечательным английским писателем. Братья росли в своей совсем не американской семье, по непонятному стечению обстоятельств поселившейся в Америке. И вот теперь, как следовало из заявления отца, всему этому пришел конец.

У тебя случилось что-то? – спросил я. – Как ребята?

С ребятами все в порядке, с Тессой тоже, и со мной в принципе ничего не случилось. То есть не так: случилось, но не со мной.

Ты мне откроешь тайну?

Я думаю, ты ее уже знаешь, сын, не разочаровывай меня.

Ты хочешь сказать, что уехал из-за кризиса? – спросил я после некоторой паузы.

Если тебе угодно так называть, то да.

А как ты это называешь?

Скажи лучше, когда ты сможешь приехать ко мне. Ты мне расскажешь свою историю, я тебе свою.

Звучит заманчиво. И где же тебя искать в Европе? Как близко ты от меня?

По правде сказать, близость к тебе не была основным критерием при выборе места жительства, – засмеялся он, – так что не очень близко. Но место в целом неплохое.

И называется оно?

Мы в Италии, Костя. Конкретнее, в Тоскане, еще конкретнее – где-то посередине между Флоренцией и Сиеной. Точный адрес давать не буду, поскольку надеюсь в аэропорту встретить. Очень соскучился и очень хочу поговорить с тобой, ведь ты мой главный оппонент – был и остался. Ну, приедешь?

Конечно, приеду, – сказал и почувствовал, что улыбаюсь.

Когда? Можно уже через пару недель, я думаю, что через пару недель мы тут уже окончательно обустроимся. По крайней мере, Тесса обещала.

Как она?

Хорошо. Передает тебе привет.

Спасибо, скажи ей, что я очень хочу приехать.

Значит, ты теперь безработный? – сменил он тему.

Похоже, что так.

И что собираешься делать?

Пока не знаю. Может, ты подскажешь. Да и не безработный я по сути. Попросил год отпуска за свой счет для учебы – они и дали. Так что через год вполне могу вернуться.

Ну да, им тоже хорошо – целый год деньги не платить.

Ты меня всегда недооценивал.

И ты вправду собираешься возвращаться?

Не думаю.

Вот и хорошо. Сначала в компанию свою дурацкую не вернешься, а потом может, подумаешь, и вообще не вернешься.

Это не было продолжением нашего старого спора. Тот мы уже отспорили, и оба это знали. Слишком многое изменилось в мире, чтобы почти пятнадцать лет спорить на одну и ту же тему. Но это вовсе не означало, что на тему нельзя шутить.

То есть не веришь ты, отец, что будет и на нашей улице праздник?

Он засмеялся: «Ты ведь знаешь ответ?»

Глава 19

Я много раз был в Италии и, конечно, был во Флоренции и в Сиене тоже был. Ирина любила ездить в Италию. Мы брали машину, поэтому все эти тосканские красоты остались в памяти просто живописными картинками в одном ряду с долинами и замками Луары, альпийскими лугами, норвежскими фьордами. Мы охотно отвечали: «Да, был там, да знаю, да, видел», а по сути это такой туристический фаст-фуд, разве что на ином уровне потребления.

В начале марта увидел совсем другую Италию. К этому времени я уже вполне освоился с новым ритмом жизни, и поэтому, приехав к отцу, не испытал дискомфорта, который безусловно дал бы о себе знать еще год назад. Отец жил в обычном серо-желтом итальянском доме обычной тосканской деревни. Ну, может, дом был чуть побольше других. Наверняка внутри, благодаря стараниям Тессы и вложенным средствам, все было лучше, чем у соседей, но все равно это была обычная деревня, главной достопримечательностью которой стало соседство с продвинутой спа-гостиницей. По-видимому, это был компромисс между уединением и цивилизацией. «Да нет, – сказал отец, – просто тяжело было найти дом, какой мы хотели, вот и оказались здесь. А гостиница что – она никому не мешает, сейчас тут не очень много гостей, а будет еще меньше». Это было уже на следующий день. Светило солнце, но было прохладно, мы шли без цели мимо таких же серо-желтых домов по узкой дороге, по бокам росли высокие деревья, названия которых я не знал, иногда мимо проезжали машины, один раз встретился фермер на тракторе, быстро свернувший к своим еще не успевшим зазеленеть угодьям. «Buenos journo, dottore», – помахал он отцу рукой. «Buenos journo, Leonardo», -ответил отец. Потом с нами поздоровался старый священник, с тревогой наблюдавший за тем, как еще более старый работник, стоя на высоченной лестнице, пытается отпилить засохшую ветку почти у верхушки дерева. Кажется, они вяло переругивались, пока священник не увидел нас.

То есть ты стал типа местный? – спросил я безо всякого желания подколоть.

Нет, – серьезно ответил отец. – Не стал, не стану и не уверен, что хочу стать.

Тогда зачем все это?

Тебе не нравится?

Гулять нравится. Жить – не уверен. Я вообще не очень понимаю, как здесь жить.

Ну да, – охотно согласился отец, – очень правильное замечание. Но более важный вопрос – это как вообще жить, то есть зачем жить. Если на него ответишь, то с выбором места жительства становится проще. В обратном порядке можно сильно запутаться.

И ты хочешь сказать, что определился со смыслом жизни?

Исключительно для себя, – улыбнулся он и обнял меня за плечи. – Я уже говорил, как рад тебя видеть?

Да, вчера после второй бутылки вина.

Поэтому так важно повторить это сейчас, пока я трезвый.

Спасибо, – я обнял его. – Я тоже очень рад, что приехал.

Все заканчивается так, как должно закончиться, – неожиданно сказал он, додумывая какую-то свою мысль.

Наверное. И в чем же твой смысл? Ты приехал сюда работать в тишине и покое, потому что не хочешь больше суеты, не хочешь больше слышать гавкающих американцев. У тебя, наверное, достаточно денег для того, чтобы дожить здесь на природе до глубокой старости и написать еще несколько книг, но ведь это же чистейший эгоизм, папа. Что здесь будет делать Тесса, что здесь будут делать ребята? Я совсем не против, чтобы ты делал то, что хочешь, но было бы лучше, если б ты объяснил.

Предыдущий день окончательно примирил меня с Тессой. В непривычной тишине старого дома со скрипучими лестницами я смог разглядеть в ней то, что отец разглядел пятнадцать лет назад – женственность, защищенную от сиюминутных рекомендаций маркетологов всего мира. Теперь, когда ей было почти сорок, и она была матерью двух подростков – сыновей, Тесса выглядела женщиной с фотографии середины прошлого века, когда все лица были не похожими, а глаза еще обладали способностью светиться от счастья. Нет, конечно, она следила за собой, занималась спортом и делала массажи, была недовольна доставшимся по наследству неравномерным распределением веса. «Ты не думай, Костя, твой папа и в шестьдесят пять, и в семьдесят найдет молодую, если захочет. Ничего его не остановит и никто. Ни я, ни ты, ни дети». – «Мне кажется, ты просто льстишь ему, чтобы он вот так вот сидел перед нами и самодовольно улыбался». – «Костя, Костя, – с усмешкой качала она головой, – ты, оказывается, не только в женщинах плохо разбираешься, но и в мужчинах». – «Наверное, это от того, что я еще плохо разбираюсь в себе».

Мы сидели в небольшой гостиной, пили граппу, ребята уже пошли спать – рано утром Тесса отвозила их в школу во Флоренцию. Переезд на другой континент и в другой мир дался им тяжелее, в этой истории они были самой пострадавшей стороной, кроме моей личной жизни мы обсуждали возможность их поездки летом в Россию вместе с Тессой. Отец был против, но не категорично. Он мало говорил в тот вечер, говорили в основном Тесса и я, да ребята за ужином – европейский футбол был единственным, что примиряло их этой страной, отстававшей, по их понятиям, от Америки лет на пятьдесят. Отец просто слушал, смотрел на нас и улыбался каким-то своим мыслям, а может быть, тому, что с моим появлением процесс обретения мира закончился и паззл сложился. Сложился для него, чему я был очень рад, но не был же он настолько безответственным, чтобы наслаждаться жизнью за счет своих близких. Значит, он понимал что-то, чего не понимал я. И именно это я хотел от него услышать...

Ты помнишь наш спор перед моим отъездом в Америку? – спросил отец, когда мы повернули назад и пошли к дому. – Просто скажи мне, ты принимаешь сегодня то, что я когда-то сделал, или до сих пор считаешь, что я предал тебя, маму, великую Россию?

Скажу так, – осторожно начал я, – сегодня я точно не стал бы тебя отговаривать.

Сегодня ты не стал бы меня отговаривать от отъезда в Америку сегодня или сегодня – от отъезда двадцать лет назад?

Хорошо, сегодня – от отъезда двадцать лет назад. Ты хочешь сказать, что я тогда тебя не понимал и сейчас не понимаю?

Костя, – он положил мне руку на плечо, – перестань, я не об этом. Если ты понял, что двигало мной тогда, то поймешь, что движет сейчас. Но приготовься слушать, это будет долгий рассказ, длиннее, чем твой вчерашний, – он с улыбкой посмотрел на меня. – Хотя я предполагаю, что для Тессы ты изложил очень адаптированную версию.

Ну, в общем, да.

Мог бы не стараться. Она очень хорошо к тебе относится, и она мудрая женщина. Так вот. Рассказ будет длинный, и за один раз мы его не закончим. Но ведь мы, наконец, никуда не торопимся, правда?

Последнее замечание относилось в основном ко мне. Он, похоже, весьма и весьма радовался тому, что я больше никуда не спешу. Я пока еще не был уверен, что в этом есть повод для радости.

Мой главный тезис, без понимания которого все остальное не очень понятно, заключается в том, что то, что мы по привычке называем кризисом, на самом деле вовсе никакой не кризис. Кризис, будь то политический или во время болезни – это что-то достаточно быстротечное, он не может продолжаться месяцами. Тем более странно говорить о последствиях кризиса, откуда должно следовать, что он был и закончился. Когда был? Когда закончился? Политики столкнулись с непонятным явлением и пытаются объяснить его привычными терминами. У того, что сейчас происходит, две стороны – моральная и экономическая, и я полагаю, что экономическая сегодня вторична. В последние полвека все больше и больше людей втягивалось в раздувание мыльного пузыря. У любой финансовой функции уже появились первые, вторые, а потом и третьи производные, которые, как в фильмах ужасов, стали стремительно разрастаться и вести самостоятельный, причем довольно агрессивный образ жизни, стало возможным их покупать, продавать, закладывать, то есть получать за них реальные деньги. Тебе это известно лучше меня. Ты как раз один из тех, кто успешно способствовал раздуванию этого пузыря… это без всяких обид, надеюсь.

Я внимательно слушаю…

Хорошо. Вот оно росло, росло и лопнуло. Все испугались, потому что не знают, как теперь можно жить по-другому, да и не хотят жить по-другому. Отсюда понятная реакция властей – впихнуть в экономику столько денег, чтобы по возможности заклеить все дыры. Вопрос, откуда эти деньги взялись? Их же просто напечатали. Это то же самое, что давать тяжело больному жаропонижающее, чтобы не было высокой температуры и не болела голова, но болезнь-то от этого не исчезает. Она является причиной температуры, а не наоборот. И эту болезнь никто не лечит, потому что не может поставить диагноз. То есть кто-то, наверное, знает диагноз, но он или они, скорее всего, не заинтересованы в том, чтобы его обнародовать. Болезнь слишком долго никто не лечил, все делали вид, что ее нет. Это издержки демократии: ответственность от срока до срока, дальше хоть трава не расти, а посередине срока, если рейтинги падают или чувствуешь, что могут начать падать, всегда есть возможность затеять войнушку. Мы стали слишком инфантильны, мы не хотим становиться взрослыми, чтобы не столкнуться с трудностями, не описанными в пособиях по маркетингу. Поэтому, чуть что – бежим к психоаналитику. Просто для того, чтобы переложить ответственность на других. Так вот, я, конечно, не из тех, кто знает диагноз, но я знаю, что эта болезнь надолго. Бурный поток несет нас, но я не могу плыть по течению, поскольку не хочу оказаться там, куда он нас несет, а сил противостоять ему нет, – ни у меня, ни у тебя, ни у кого. Есть только возможность осторожно, перебираясь с кочки на кочку, с камня на камень, вылезти на берег, обсохнуть и смотреть со стороны, как несется этот поток. Поэтому я и принял такое решение. Очень, кстати, компромиссное, потому что по-хорошему уезжать нужно было в Новую Зеландию или на Сен-Бартс, но Новая Зеландия далеко, а на Сен-Бартс нет денег.

И ты обсуждал все это с Тессой?

Конечно.

И она согласилась с тобой, раз ты здесь?

Да. Она поверила мне. У нее хорошее воспитание, и она настоящая женщина.

Что означает…

Что означает, что она слушает свое сердце, когда речь заходит о серьезных вопросах, и слушает своего мужчину, а не лезет искать советы в женских журналах и не обсуждает это со своей маникюршей.

Я думал, что как раз настоящие женщины так и поступают – звонят подругам, советуются с маникюршей…

Я понимаю, что ты шутишь, но это действительно одна из многих подмен понятий, которые произошли за последние полвека. Нет больше серьезных дискуссий, есть ток-шоу, на которых самое главное – хорошо выглядеть, быстро отвечать и смешно шутить. Я сам очень люблю шутить, но есть вопросы, которые требуют серьезного обсуждения, а к нему готово все меньше и меньше людей – в процентном отношении, я имею в виду. Людей в целом становится все больше, учителей, врачей, юристов тоже – только умных людей больше не становится, общий уровень снижается… ну и так далее.

Ты рисуешь прямо-таки апокалиптическую картину. И это при том, что здесь такой чудесный воздух, такая вкусная еда, у тебя красавица жена, прекрасные дети… если не включать телевизор, то ничего из того, что ты сейчас разрисовал, просто не существует.

Пока не существует. Это и есть та причина, по которой я здесь. Ты сказал про апокалиптическую картину, хорошо хоть не эпилептическую. Скажи, мне очень важно то, что ты скажешь, потому что ты принадлежишь к другому поколению ты видишь другую картину? Какую картину ты видишь?

Мы дошли до дома. Я устал от непривычно долгой ходьбы, отец выглядел по-настоящему взволнованным. Не знаю, с кем он обсуждал грядущий апокалипсис, кроме Тессы, но сегодняшний разговор был для него действительно важен. Как всякому истинному ученому, ему нужен был оппонент, с ролью которого Тесса, по-видимому, не справлялась.

Год назад я точно нарисовал бы тебе другую картину, – сказал я после того, как мы сняли куртки, обувь, сели за стол на кухне и я последовательно отказался от вина с сыром, фруктов и кофе и согласился на стакан воды.

Год назад я сам бы, наверное, не решился нарисовать такую картинку, – задумчиво сказал отец, вставая из-за стола, чтобы налить себе кофе. – Но год прошел.

Ты знаешь, я не смогу нарисовать тебе никакой картины. Твоя пугает, и это при том, что я понимаю, что вижу ее не целиком.

Да, – сказал он, – ты прав. Полное название картины – «Конец западной цивилизации», столь же могущественной, какой была когда-то Римская империя. Только падет она от ударов варваров не с запада, как две тысячи лет назад, а с юга и востока.

И не факт, что варваров, – грустно улыбнулся я. –Слушай, что-то ты на меня совсем тоску нагнал. Долго ждал, чтобы выговориться? Никто больше слушать не хочет?

Да. Да, – кивнул он головой в такт моим словам, – никто не хочет слушать, никто не хочет думать, все верят в чудо. Евреи сами по себе помирятся с арабами, мусульмане в целом смирятся с нынешним распределением богатств на земле, китайцы перестанут размножаться, а начнут, так сказать, наоборот, английский язык в Америке снова станет главным, Обама принесет всем мир и покой и его выберут на второй срок, все получат наследство и начнут расплачиваться по кредитам и покупать новые автомобили, французские арабы примут решение жить на окраинах, ну и так далее… я действительно слишком загрузил тебя для первого урока. Моя ошибка.

А что, будет еще и второй? Ты кстати, в своем апокалипсисе ни разу не упомянул нашу с тобой родину. В ней-то какое чудо должно произойти?

В ней должно произойти сразу много чудес, как впрочем, и в Америке, разница лишь в том, что российские события давно уже не оказывают никакого реального влияния на мировой порядок. И если бы у России не было нефти и ракет, про нее давно бы забыли. Россия – это коммунальная квартира, единственная коммунальная квартира в подъезде, где все остальные квартиры выкупили добропорядочные буржуи, а эта никак не расселяется. Живет там такая старая бабка и говорит: здесь родилась, здесь и помру. Остальные соседи вроде бы уже согласны на окраину в отдельные квартиры переехать и top dollars в придачу получить, но старуха сумасбродствует. А остальные жильцы ничего не могут поделать – даже ремонт в подъезде, потому что только договорятся, так в лифте кто-нибудь нассыт обязательно. И думают они: ну чего ремонт делать, все равно в лифте будут ссать. Так все и продолжается.

За окном остановилась машина, и из нее выскочили мои братья – Андрей и Никита, тринадцати и одиннадцати лет соответственно, в теплых куртках поверх футболок Ювентуса. Красивые мальчики, если вообще так можно говорить о мальчиках. Они были как будто из другого мира, не того, про который с такой горечью рассказывал их отец. Такое смешение крови – русско-еврейско-ирландско-итальянской, воспитание, образование, три языка с детства, добрая любовь матери и требовательная любовь отца, а теперь и нежная любовь брата. Господи, им-то что делать со всем этим дерьмом. Я посмотрел на отца и прочел в его глазах те же мысли. Наверное, он долго-долго думал, прежде чем выбрать это самое лучшее на его взгляд из всех возможных худших решений.

Вечером Тесса отпустила нас в ресторан. Я предложил ей поехать с нами, но она покачала головой: «Он так долго ждал тебя, ты должен понять, что нужен ему сейчас больше, чем мы. Не старайся быть со мной лучше, чем ты есть. Ты и так хороший». Она поцеловала меня в щеку и засмеялась моему смущению: «Пойди, поиграй с мальчиками. Они так ждали, когда ты приедешь».

Когда они были совсем маленькими, играть с ними в футбол было легко и забавно, но с тех пор многое изменилось. Я уже не мог играть против двоих на газоне даже в двадцать метров, поэтому мы договорились играть по очереди один на один с одним вратарем до трех голов. К своему стыду я проиграл оба матча.

Вы здорово научились играть, – сказал я по-английски.

Говори с ними по-русски, – крикнул отец.

Солнце уже село, подул холодный ветер, и мы вошли в дом. «По-русски тяжело говорить?» – спросил я младшего Никиту, и он, смешно сморщив нос, сказал с непередаваемым акцентом: «Не очень».

А я думаю, что очень, – поддразнил я его, поднимаясь с ними по лестнице наверх, где были три спальни – мальчиков и отца с Тессой. Наверху еще был кабинет отца. Внизу кроме кухни и гостиной была маленькая гостевая комната, в которой меня разместили. Комнаты братьев были обычными комнатами подростков с компьютерами, плакатами и беспорядком. Разница была, наверное, в книгах: в комнате Андрея я обнаружил даже стихи Пушкина на русском языке.

Ты правда это читаешь? – искренне удивился я.

Немного, – ответил он, снимая потную футболку.

И что-нибудь знаешь наизусть?

Изусть? – переспросил он смущенно.

By heart.

Yes, sure, конечно, извини, – он еще больше смутился.

Почитаешь потом?

Да, если хочешь.

Не надо by heart, можно просто так, я очень хочу послушать, как ты читаешь.

И я, – в комнате появился Никита в банном халате.

И ты, – я обнял его. – Вы оба очень клевые, I mean you are cool. Все, я пошел вниз. Тоже приму душ, и мы с папой пойдем ужинать.

Я знаю этот ресторан, – сказал Никита, – папа всегда заказывает там стейк по-флорентийски. Он такой вкусный. В Штатах такого мяса нет.

Да ладно, – сказал я, – я думаю, в Америке есть все.

Ну да, – согласился он быстро, – просто так папа говорит.

По пути в ресторан отец сказал, что, несмотря на все ориентиры, в первый раз искал дорогу целую ночь, но так и не нашел. Пришлось на следующий день искать засветло. Я пересказал ему разговор с братьями. Он кивнул, соглашаясь заранее с теми выводами, которые я не сделал.

Да, им сейчас трудно. Им все это кажется провинцией. Но Тесса все понимает правильно. Я думаю, мы справимся.

А как у тебя с деньгами, если можно это спрашивать. Как ты все это себе представляешь?

Ты хочешь взять в долг? – он улыбнулся в мою сторону.

Нет. Пока нет. Скажешь?

Да. Как ни странно, деньги – это самое простое. Мы продали все там и купили дом здесь. При нынешнем уровне потребления и при том, что дети растут и так далее, того, что у меня сейчас есть, хватит лет на пять, это если я не найду работу и ничего не напечатаю.

Пять лет – это совсем немного.

Да, ты прав, но Тесса после смерти матери вполне обеспечена, не знаю точно, но думаю, у нее около трех миллионов. Долларов. Я посоветовал в долларах оставить по минимуму. Потом она готова работать.

Кем? – я не смог сдержать удивления. – Она ведь никогда не работала.

Да, не работала, но знает три языка плюс немного русский. Я думаю, в гостиничном бизнесе или магазине, почему нет.

Ты это серьезно?

Вполне.

Она готова работать продавщицей?

Да. Что тебя удивляет? Это не престижно? Брось, Костя, это все ваши комплексы. Здесь к этому другое отношение. Просто работа.

Не хочу спорить, но думаю, ты не прав. Это может для тебя не иметь значения и даже для нее, но для ребят, когда они будут учиться в университете, точно будет иметь значение, чьи они дети – профессора истории или продавщицы обувного магазина.

Я тоже не хочу спорить. Все это будет лет через пять, и никто не знает, что будет иметь значение через пять лет. Может быть, будут иметь значение запасы питьевой воды. Это шутка. Мы приехали.

Я и так понял, что мы приехали. Последние метров пятьсот узкая темная дорога вела к старой крепости или замку, четко прорисованному на фоне темного неба. Мы остановились на площадке между крепостной башней и мрачным одноэтажным зданием со слегка подсвеченной входной дверью. На площадке было еще две машины.

Сейчас ты отведаешь самого вкусного в своей жизни мяса, – сказал отец, подчеркивая, таким образом, важность момента.

Не буду обсуждать качество пищи, и впрямь превосходной, скажу только, что все вместе: еда, вино, атмосфера, невероятно почтительное отношение всех причастных к Dottore и его сыну – три человека по очереди подошли поздороваться и спросить, как дела – добавили отцу благодушия, и он перестал изображать угрюмого предсказателя, а с интересом выслушал полную версию моей жизни за последний год. Я рассказал ему все, даже про деньги, которые взял у Андрея. Именно на этих деньгах мы и закончили первую бутылку Valpolichello и заказали вторую.

Ты хочешь, чтобы я как-то это прокомментировал? – спросил отец, впитывая хрустящей корочкой хлеба соус с тарелки.

Не знаю. Да, наверное, хочу.

Тогда я буду говорить откровенно. Твоя жена мне не нравилась. Твоя работа тоже. Как ни странно, но твой бывший начальник действительно сделал благое дело. Даже два. История с девушкой из Англии звучит очень красиво, но правда в том, что это могла быть твоя единственная девушка, а могла быть одна из многочисленных историй, которые еще будут в твоей жизни. О некоторых ты будешь вспоминать с теплотой, некоторых будешь стыдиться – нет, не девушек – своего поведения. И как это ни печально прозвучит, но к главной девушке своей жизни ты еще просто не готов. Ты не узнал бы ее, даже если бы встретил. Тебе сейчас тридцать шесть. Много лет назад, когда мне было тридцать шесть, одна знакомая сказала, что это не возраст и весь кризис среднего возраста придумали психоаналитики. Тогда я не поверил ей, а сейчас скажу, она права. У каждого в жизни есть свой звездный час, только звезды эти находятся на разной высоте. Кто-то прыгнул на мировой рекорд и стал олимпийским чемпионом в двадцать, а потом всю жизнь идет вниз, кто-то сделал открытие и получил Нобелевскую премию в шестьдесят, кто-то в сорок пять получил или купил первую в жизни собственную квартиру и для него это не менее важно, чем нобелевская премия. Это если мерить жизнь ее внешними проявлениями. У каждого свой путь. Твой где-то за поворотом, который ты не можешь пока найти. Думаю, что найдешь, а может, и нет. Мне не понравилось, что ты взял деньги. Я бы не взял, но, наверное, у вас там, в России, это в порядке вещей. Старайся больше так не делать. Сколько у тебя сейчас? – неожиданно спросил он.

Почти полмиллиона евро.

И никаких обязательств.

Никаких. Представляешь, я еще целый год могу бесплатной рабочей машиной пользоваться. Потом придется покупать.

Ты счастливый человек, Костя, просто ты пока этого не понимаешь. Ты молод, здоров, умен, независим. Не пропусти свой поворот, когда встретишь. За тебя.

Мы успели сделать по глотку, когда в ресторан вошла компания африканцев, человек пять или шесть, все мужчины, сильные, крупные, некрикливые. Хозяин вышел им навстречу и поприветствовал так же тепло, как и нас. Наверное, среди них был свой dottore, к которому хозяин испытывал особое уважение.

Вот оно – будущее Европы, – мрачно проводил их отец взглядом. – Во Франции арабы, здесь черные, у вас там кто?

У нас таджики.

Что, чувствуется уже?

Да, последние два-три года чувствуется.

Сначала они приезжают, готовые выполнять любую черную работу, потом начинают быстро организовываться и плодиться. Проходит несколько лет, и ты первый раз видишь их в ресторане, куда привык ходить ужинать. Пройдет еще несколько лет, и этот ресторан будет принадлежать им.

Откуда они здесь?

С юга, через Сицилию, там они уже подмяли местных бандитов и целые города контролируют. Закат Европы, одним словом.

Тогда почему ты здесь?

Я уже говорил тебе, это лучший выбор из худших вариантов. А потом, перефразируя известного автора «There is no country for old men», еще фильм такой есть. Смотрел?

Да, но думаю, что только сейчас начал понимать, о чем идет речь. Я смотрю, ты в своей Америке прямо расистом стал.

Нет, – усмехнулся отец и повернулся в сторону вновь прибывших, которые вели себя вполне спокойно и уверенно, – я не стал расистом, просто у меня в отличие от европейцев и белых американцев нет комплекса вины за многолетнее угнетение чернокожих, индейцев, паков и так далее. Я им ничего не должен, поэтому способен воспринимать их такими, какие они есть.

В результате вторая бутылка вина пошла намного хуже первой. Разговор сбился отчасти еще и потому, что нам уже нечего особенно был друг другу сказать. Я понимал: когда отец говорил «нет места для стариков», он имел в виду не только возраст, а может быть, и вообще не возраст, и беспокоился он не столько за себя, сколько за братьев, за меня, за Тессу. Он готов был защищать нас, как мог, сколько хватит сил, и страшился того, что будет потом, когда не будет ни сил, ни его самого.

Я прожил у него еще два дня, а потом взял машину и поехал безо всякой цели на север по направлению к южному побережью Франции. Тесса снабдила меня списком гостиниц, где, по ее мнению, можно останавливаться, иногда я им пользовался. Некоторые города я проезжал, в некоторых задерживался на два-три дня. Здесь, под теплым небом Италии, без газет, телевизора и интернета, вслушиваясь в мелодичную речь, менявшую интонации с каждым новым градусом северной широты, я совсем перестал думать о том, что заполняло мое сознание год назад. Теперь это казалось смешным и нелепым, как детские обиды, о которых вдруг вспоминаешь в зрелые годы. Иногда, ближе к вечеру, я жалел, что со мной нет спутницы, и в эти минуты на ум приходила не Настя даже, а девушка Оля из маленького испанского курортного городка. Но это была не душевная потребность, а просто физиология. Снабженный кроме списка гостиниц англо-итальянским разговорником, через неделю я мог уже понемногу общаться в отелях и ресторанах. Мозг, привыкший к интенсивной, хоть и кажущейся теперь бесполезной деятельности, легко впитывал новые звуки и смыслы, оставляя непривычно много места для впечатлений и размышлений. Можно было сливться с разноцветной и разноязыкой толпой на соборных площадях, а можно было, отрешившись от всех, бродить по маленьким кривым улочкам старых городов, потом снова садиться в машину, растворяя в себе увиденное. За все это время я не видел и не слышал ничего, что подтверждало бы предсказания отца. Да, жаловались, что туристов стало меньше, хотя визуально это не было заметно, да и сезон настоящий еще не наступил. Да, в гостиницах говорили, что прогноз на лето плохой, но все равно впереди было лето, и люди продолжали обычную жизнь, которая вся почти состоит из надежд на лучшее. И каковы бы ни были последствия экономических катаклизмов, разве могут они сравниться с катаклизмами природными – цунами, землетрясениями, извержениями вулканов, эпидемиями, не говоря уже о войнах. А ведь и после них люди продолжали жить.

Я не то чтобы спорил с отцом или старался успокоить себя, а, может быть, мысленно, на расстоянии – и его. Нет. Я был очень благодарен ему за все наши разговоры, но не менее благодарен и за то, что, оказывается, у меня была семья, о которой я не знал. Чем более удалялся я от Тосканы, тем с большей теплотой вспоминал отца, братьев, Тессу, их дом, деревню, старого священника, маленькое деревенское кладбище с железной оградой и приоткрытыми воротами. И вдруг подумал, что ворота эти стали главным символом моего путешествия. Они не были открыты настежь и не были закрыты на засов. Один раз я даже сам закрыл ворота на этот засов, но на следующий день они опять были чуть приоткрыты.

Чем дальше от этого кладбища, тем меньше боялся я пропустить свой поворот. Каждый новый день был маленьким приключением, которые я, пусть и с помощью техники, преодолевал, чтобы в конце дня съесть в какой-нибудь таверне честно заработанную тарелку супа с теплым хрустящим хлебом, выпить домашнего вина и остановиться на ночлег, и обязательно почитать перед сном. Во всю длину своего сапога вытягивалась сзади чудесная страна Италия, я был свободен, здоров и еще молод и ехал навстречу еще большей свободе, оставив позади все, что было моей жизнью много лет подряд. Спасибо всем, кто помог мне вовремя остановиться, независимо от того, какими бы мотивами они ни руководствовались. Спасибо мировым воротилам бизнеса, рассуждающим на своих яхтах, самолетах и гольф-полях о том, какие еще пакости можно устроить и как их красивее продать. Спасибо чиновникам в министерствах, берущим взятки, и бизнесменам, эти взятки дающим. Толпам туристов в кроссовках, с неизменными рюкзаками и бутылкой воды, занимающих очередь, чтобы, не рассматривая, сфотографировать скульптуру Микеланджело и потом долго разглядывать фотографии. Человеку, который лучше всех умеет готовить мясо по-флорентийски, и всем, кто печет такой вкусный хлеб и делает такое чудесное вино. Боссам в моей бывшей компании, которые заплатили мне бонус за прошлый год и дали возможность прожить этот год без работы. Андрею, который многому меня научил и переспал с моей бывшей женой. Моей бывшей жене за то, что не стала обманывать меня дальше, хотя и могла бы. Насте, которая села рядом со мной в самолете и которую, может быть, я еще встречу на своем пути с юга на север или с востока на запад, но на этот раз я буду готов… Этим черным парням в спортивных костюмах, которые вовремя напомнили, что их надо опасаться. Отцу – за то, что я похож на него, и Тессе с ее загадочной улыбкой женщины, знающей, что такое семья и счастье.

Впереди долгий путь, который нужно проехать и пройти, прежде чем я узнаю, какой будет моя дальнейшая жизнь. Но уже сейчас я знал, какой она точно не будет.