ИГОРЬ СИМОНОВ

МАЛЕНЬКОЕ ПУТЕШЕСТВИЕ

ГЛАВА I

Позднее лето изменчивостью погоды похоже на молодую девушку. Раннее лето устойчиво в своих привязанностях, как зрелая женщина. И если уж потянулись в конце июня долгие жаркие дни, то хоть и пройдут по небу неровными пятнами облака, вселяя надежду на перемену, а все равно на следующий день опять надоевшая, никому не нужная в большом городе жара. Такая, например, как в прошлом году, когда кольца человеческих очередей удавами сжимали киоски с газированной водой, когда к полдню истощались запасы мороженого, когда на плавящемся асфальте городских дорог не только люди, но и машины выглядели изнемогающими, и глаза болели от сияния их отполированных поверхностей. Когда каждое слово в застывшем воздухе комнаты давалось с трудом и по три раза в день приходилось принимать душ и менять рубашки, чтобы поддерживать относительную форму. Такое выдалось лето, что, казалось, не дожить до конца июля, но дожил и вспоминал это теперь чуть ли не со смехом, как всякое тяжелое, но с успехом выдержанное испытание.

Но это было год назад, а сейчас уже целый месяц прошел, не торопясь, с постоянной оглядкой на не успевшую прожить свою жизнь весну, и город затаился, только и разговоров было, что о плохой погоде. И если предположить, что раннее лето действительно похоже на зрелую женщину, то в ближайшее время от жары страдать не придется, и остается только выяснить, хорошо это или плохо. На первый взгляд, несомненно, хорошо, потому что не те уже годы (да, поверьте, не кокетство – это воображаемому собеседнику, вечному спорщику, с которым бился за годы мысленных диалогов), и трудно переносить такое напряжение. Но это лишь одна сторона вопроса, с неизбежностью, подтверждаемой всем человеческим существованием, имеющая свою оборотную сторону. А оборотная сторона как раз и могла заключаться в некоей таинственной взаимосвязи материальных успехов с погодными условиями, откуда вывод следовал – при нынешней умеренной погоде следует ожидать несомненного отлива.

Сразу же нужно сказать, что шутливое это открытие, хотя бы и подпираемое мнительностью и суеверием (в каждой ведь шутке, как известно, есть доля правды), никак не могло огорчить такого человека, как Александр Львович. Так, интригующий намек, легкое щекотание нервов. Был уже опыт, была уверенность в себе, а, самое главное, не было страха. Нy, не будет, как в прошлом году, будет меньше, ну и что? Всех денег не заработаешь. Тут скорее и не деньги даже, а спортивный азарт, конкуренция. Поэтому и начало сезона не со страхом ожидалось, а с любопытством – Ну, что на этот раз?

А пока дни проходили, заполнялись на многочисленных вокзалах постоянные и дополнительные поезда, развозя в разные концы отдыхающих, и привозили обратно, рассеивая в побледневшей за зиму толпе признаки реальности этого лета – редкие еще загорелые лица. Тысячами привозили и других людей, и среди них абитуриентов, которых по всему городу поджидали укрытые от дождя стеклами объявления с предложением помощи в овладении необходимыми для поступления в институт знаниями.

Две группы, с которыми Александр Львович занимался в течение года, были полностью сохранены. Дети, освобожденные от занятий на время сдачи школьных экзаменов, должны были завтра снова приступить к занятиям, так что этот день был последним свободным, да и то относительно свободным, поскольку вечером уже предстояли встречи с родителями, а сейчас, в середине дня, Александр Львович собирался сделать то, что нужно было сделать уже давно – выкупить оставленные для него в книжном магазине справочники и программы для поступающих. Затраты копеечные, а стопка этих справочников на столе во время переговоров впечатление производит благоприятное: «У вас нет справочника? – Пожалуйста». Один из многих, не заслуживающих особого внимания фокусов. Справочники хранились в магазине уже несколько дней, и Александр Львович, поругивая себя за то, что не заехал раньше, остановил машину около кондитерского магазина, где по счастливому стечению обстоятельств была им куплена большая коробка конфет, что могло только радовать, как всякое немедленное воплощение вовремя пришедшей мысли. Потому что хорошие отношения – само собой, но нельзя же их эксплуатировать до бесконечности. И он уже не стал садиться в машину и отделявшие его от книжного магазина несколько десятков метров решил пройти пешком, несмотря на занудный мелкий дождик, которых из всего разнообразия красок оставил городу только две – серую и зеленую.

Однако это были не просто несколько десятков метров. Здесь, на одной из главных улиц города, между двумя солидными домами, на пространстве, которое, по мнению проектировщиков, должно было быть покрыто ровным, ласкающим взор газоном, помещалось единственное в своем роде, бросающее и улице, и домам, и проектировщикам вызов, некое самодеятельное учреждение – биржа, толкучка, клуб, как угодно можно назвать. Здесь, в обход специально предназначенных для этой цели организаций, сдавали и снимали жилую площадь. Здесь изо дня в день, несмотря на предпринимаемые органами общественного порядка профилактические меры, вытаптывался газон, вытаптывался до такой степени, что, кажется, и за год спокойной жизни ему было уже не прорасти. И все потому, что много было желающих снять внаем жилую площадь, кстати, гораздо больше, чем желающих ее сдать. И люди они были самые разные – студенты и военные, молодожены и нетерпеливые любовники, граждане без определенных занятий и профессиональные спекулянты и аферисты. Вся география большой страны была здесь представлена в момент наибольшего скопления людей. Что касается Александра Львовича, то место это ему было хорошо знакомо по собственным впечатлениям трехлетней давности. Было знакомо и эмоции вызывало отрицательные, потому что времяпрепровождение его здесь было безрадостное и бесполезное. Но все сглаживает время, и засевшая в памяти нелюбовь была уже нелюбовью пассивной, так что направляясь к книжному магазину (в те времена, кстати, и завел там знакомство), Александр Львович с любопытством разглядывал сегодняшних искателей, которых, вследствие неподходящего времени и погодных условий, было совсем немного – два молодых лейтенанта, укрывающиеся под маленьким козырьком над закрытым табачным киоском, какие-то восточного вида люди сплошь в коже, старичок (ну, этот, наверняка, не ищет, предлагает) и девушка, похожая на яркую ножку гриба под шляпкой из розового, абажуром, зонтика. Девушка, объект наблюдения для кожаных молодых людей, прикрывала зонтиком не столько себя, сколько пожилую, в сером платке женщину, которую пыталась в чем-то убедить. Александр Львович отметил все это про себя и прошел в магазин, где спросил о здоровье, вручил конфеты, уплатил за упакованную пачку книг и вышел минут через десять, чтобы в обратном направлении пройти то же расстояние в несколько десятков метров.

Мизансцена почти не изменилась: тот же дождь, лейтенанты выбрали более надежное укрытие в виде троллейбусной остановки, восточного вида люди исчезли, унеслись, видимо, по очередным своим неотложным делам, девушка, ярким пятном выделявшаяся среди унылых красок дождливого дня, переместилась на несколько шагов и с прежним энтузиазмом излагала очередной старушке смысл своих маленьких проблем. Александр Львович открыл машину, кинул пачку книг на заднее сидение и, закурив, включил «дворники». На мгновение очистившееся стекло дало возможность обнаружить появление на площадке нового персонажа – высокого мужчины в кожаном пиджаке. Он огляделся, обменялся взглядами со старичком в шляпе и неторопливо, но уверенно направился к девушке. Спиной своей он девушку совсем загородил, оставив на обозрение лишь выглядывающее из-за его спины розовое пятно зонтика. «Вот дрянь какая», – с неожиданным раздражением сформулировал свои чувства Александр Львович, потом, подумав еще немного, вышел из машины, бросил недокуренную сигарету в пузырящуюся лужу и пошел по направлению к занятой разговором паре. Мужчина со скучающим видом излагал девушке совершенно очевидную для него самого мысль. – Ты пойми, для нас же тут место дороже. Если бы, к примеру, мы кого обманывали, так мы бы тогда здесь не появлялись. Нам же место дороже, ты пойми. А так ты будешь тут год ходить. Поспрашивай вот, кто здесь нашел, чего хотел? Один на сотню....

– Извините, что помешал, – не очень пытаясь изобразить па лице улыбку, вмешался в разговор Александр Львович, – вы квартиру сдаете? – Он смотрел прямо в небритое лицо мужчины и давился закипающей желчью. – Нет, – ответил мужчина, не желая уточнять подробности, и сделал жест, приглашающий девушку отойти в сторону.

– А мне показалось, вы квартиру предлагаете, – повторил Александр Львович и повернулся за ненужным подтверждением к девушке. – Да нет, я же сказал уже, – ответил мужчина с досадой, после чего наступила пауза. Александр Львович решил, что покинет место переговоров вторым независимо от того, кто будет первым. Мужчина уперся в него злыми похмельными глазами, пошевелил губами, сдерживая по ситуации положенные слова, и молча отошел. По-видимому, конфликт среди бела дня в его планы не входил. Девушка в ожидании объяснения до предела раскрыла большие свои зеленые глаза. Она не сказала пока еще ни слова.

– Вот так, милая девушка, – менторским тоном начал Александр Львович свой монолог, – вот так люди устраивают сами себе неприятности. Вы знаете, кто это был? – он повернул голову, чтобы указать в направлении покинувшего их мужчины и чтобы спрятаться на мгновение от удивленного, но, в то же время, оценивающего взгляда больших, странного разреза глаз.

– Кто? – спросила девушка, не отводя глаз, и разрешила себе чуть-чуть улыбнуться. – Бандит, да? – голос ее показался Александру Львовичу удивительным – по-детски высоким, но идущим из глубины осторожно, как будто юная его обладательница остерегалась позволить ему взять над собой полную власть. Поощрительная улыбка не осталась незамеченной и позволила Александру Львовичу вернуться к прежнему тону.

– Нет, не бандит, но для вас почти что бандит. Мне не хочется вдаваться в излишние объяснения, да и времени у меня не слишком много... – ... тогда я вам вдвойне должна быть благодарна, ведь вы пожертвовали для меня своим временем, – она откровенно, но совсем не обидно, засмеялась. – Извините, это я ... от волнения ... «Вот и получай за то, что лезешь, куда не следует», – подумал Александр Львович, но решил все-таки объяснить девушке причины своего неожиданного появления. – Вы, как я понял, квартиру ищите, да? Так вот, смею вас уверить, в этой области опыт мой несравненно больше вашего. Не связывайтесь здесь с маклерами. Он ведь говорил, что найдет для вас то, что нужно, так? На самом деле, это и не маклеры даже, а просто аферисты. И специализируются они на таких вот, как вы, молоденьких и иногородних. Я не ошибся? Ну вот. Приведут вас в квартиру, вы расплатитесь, через некоторое время появляется хозяин и говорит, что знать ничего не знает. Такая примерно схема... Так что, милая девушка, ищите сами...

– Что же мне делать? – сказала она уже совсем серьезно. – Я ведь третий раз здесь и ничего подходящего, а мне так нужно, потому что общежитие на ремонт закрывают, а мне нужно быть в Москве, ну, в общем, такая история...

– Значит очень нужно? – спросил Александр Львович с пришедшей к нему в свой черед улыбкой.

– Очень, – грустно сказала девушка.

– Хорошо. У меня есть один знакомый, у него вечно кто-нибудь из приятелей куда-нибудь уезжает. Я дам вам номер телефона и предупрежу его заранее. Вы позвоните и скажете, что встретились здесь со мной, он будет в курсе дела. Может быть, он сможет что-нибудь сделать для вас, но я ничего не обещаю...

– Спасибо большое и ... извините, что я смеялась.

– Наоборот, – ответил Александр Львович, – именно поэтому я и решил вам помочь. – Она достала записную книжку.

– Только вы знаете, мне кажется, что так неудобно представляться. Вы ему скажите лучше, что позвонит Алена. Меня зовут Алена, вы запомните?

– Конечно. Меня зовут Александр Львович. А теперь я поеду. Вам в какую сторону? Могу подвезти...

– Нет, спасибо. Мне рядом.

– Тогда до свидания, – и, не затягивая сцены прощания, он пошел к машине, наслаждаясь сознанием совершенного только что почти благородного поступка и того, что объектом его была молоденькая приятная девушка, что вполне соответствовало беззаботности этого последнего перед решительными событиями дня. Планы на вечер включали несколько неутомительных встреч и телефонных звонков, среди которых заняла теперь свое место просьба об оказании помощи некоей девушке по имени Алена. Александр Львович завел машину и поехал по широкой промокшей улице, высматривая, пока была возможность, в зеркальце выделяющуюся в толпе на пешеходном переходе фигурку с розовым зонтиком-абажуром.

ГЛАВА 2

Многолетнее знакомство с Александром Львовичем приучило меня не удивляться, сколь разносторонни могут быть его интересы и, как следствие, необычна цель того или иного его телефонного звонка. Поэтому я не очень удивился ни его просьбе, ни облекающим ее в соответствующую форму телеграфным интонациям. Причем нет сомнений, что интонации эти не были вызваны дефицитом времени. Может быть, не совсем удобно было ему обращаться с такой странной, на первый взгляд, просьбой, может, он боялся многословием дать повод для насмешек, трудно сказать. Да и вообще выводы мои о причинах и последствиях тех или иных событий так же правомерны, как и выводы любого другого наблюдателя. Взять того же Сашу – жил себе, как полагается, – школа, университет, жена, аспирантура, ребенок, диссертация и вдруг излом, все по боку, а взамен сомнительное, хотя и бесспорно прибыльное ремесло, а вместе с ним и совсем другая жизнь. И кто объяснит, что послужило причиной? Конечно, деньги сыграли свою роль и немалую, но не в них одних дело, в этом я твердо убежден. Вот — судите сами.

В тридцать лет Александр Львович защитил диссертацию, оглядел со всех сторон свою успешную, по мнению окружающих, жизнь и остался ею недоволен. Он не интересовался наукой – защита была следствием инерции собственного мышления и боязни разочаровать окружающих, перспективы же дальнейшей научной деятельности не привлекали. Дома Александр Львович с удивлением обнаружил, что его отсутствие остается совершенно безболезненным, маленький сын последний год привык почти не видеть его и, в любом случае, был еще слишком мал, чтобы стать другом, жена была загружена работой и домом и, как всякий занятый до предела человек, с некоторым даже раздражением принимала попытки завести разговор на вечную тему о смысле жизни. «Ты знаешь, мы просто потерялись с ней, как теряются в магазинной толпе, только что вы разговаривали, но вот ты затянул какой-то длинный монолог, а когда оглянулся в ожидании ответа, то кругом другие, незнакомые люди...», – примерно так, образно, получая наслаждение от слаженности и стройности слов, ставил он диагноз своей семейной драме. (Кстати, был в Сашиной жизни период серьезного увлечения литературой, совпавший, кажется, с первыми годами аспирантуры. Он писал рассказы, показывал их кому-то и получал, по его словам, положительные отзывы. Но рассказы были журавлем, а диссертация синицей, которую ему настойчиво совали в руки. «Защитись, а там делай, что хочешь,» – таково было общее мнение... ). Итак, оглядевшись, Саша, подобно большинству людей, принял решение – начать новую жизнь, благо в старой удерживает мало что, но, в отличие от большинства, он решение это стал немедленно реализовывать, причем делал это с энергией и находчивостью, которые укрепляли в мысли, что решение было принято правильное. Он занялся репетиторством, точнее, подготовкой молодых людей по математике для поступления в высшие учебные заведения, нашел работу с минимальным временем присутствия и свел постепенно семейную жизнь к соблюдению юридических и экономических формальностей, отдавая предпочтение последним.

Мне трудно однозначно определить свое отношение к Саше, как всегда это трудно сделать в отношении человека, о жизни которого знаешь много ненужных подробностей, но одно является очевидным: он одарен пониманием жизни и это помогло ему не стать просто одним из многих репетиторов. Для этого нужно было посмотреть внимательно на происходящие процессы и сделать соответствующие выводы. А, может быть, ему и смотреть не надо было, он сам был сущностью и предметом этих процессов, человек, меняющийся вместе с большим городом. В свое время Саша решил для себя, что, во-первых, большинству людей нужны не знания, а определенная гарантия поступления, во-вторых, специализироваться нужно на институтах, пользующихся особой любовью если не детей, то родителей, и, в-третьих, нужна хорошая реклама. Их было много, появившихся одновременно энтузиастов новой волны, поставивших дело на широкую и экономически выгодную основу, но Сашины объявления, вывешенные в самых многолюдных местах, всегда отличались строгой красотой и завораживали таинственностью текста. Чего стоит, например, «психология экзамена» – слова, напечатанные мелкими буквами в уголке и принесшие, я думаю, немалый доход. Но не будем считать чужые деньги. Саша просто нашел свое дело.

Занятия с учениками проходили на квартире, где он, кстати, был прописан и проживал большую часть времени, и проходили, надо полагать успешно, потому что уже через два года Саша купил машину. Потом у него были какие-то маленькие неприятности, после чего он стал осторожнее и указывал в объявлениях телефон доверенного человека, который получал от абонента всю необходимую информацию, после чего в переговоры включался сам Александр Львович. И дело покатилось по проложенной верными расчетами дороге. Две группы в течение года вполне обеспечивали безбедное существование, а основной удар приходился на лето, в последний перед экзаменами месяц.

В разгар обретенного благополучия жизнь подготовила Саше испытание. Старый дом, где он жил с матерью, забирала после капитального ремонта какая-то организация, и это перед самым началом летнего сезона. Саше срочно понадобилась для занятий квартира в центре города, что и привело его в скором времени к знакомству с безрадостной процедурой снятия внаем жилой площади. Это была целая эпопея, и его знакомые еще долгое время забавлялись ее подробностями. Саша давал объявления в газету, обращался за помощью ко всем, кто попадался ему на глаза и, наконец, отчаявшись, стал ездить туда, где спустя несколько лет произошло его знакомство с девушкой Аленой. Он очень измотался за этот месяц безрезультатных поисков и совсем было потерял веру в людей. Особенно этому удивляться не приходится, потому что, согласитесь, сохранение этой веры во многом зависит от того, с какого места ты на людей смотришь. Ибо город наш, огромный и загадочный, представляется таким разным с высоты, например, номера «люкс» на двадцать каком-то гостиничном этаже и из окна районного отделения милиции. И директору музея изящных искусств трудно будет сойтись во взглядах на человека с директором, положим, овощной базы, поскольку очень разным они видят этого человека, который, по определению классика, «широк», отсюда и частое непонимание. Но все это так, к слову. Что же касается Саши, то жизнь его, так или иначе благополучная, совершив однажды излом, оставила за собой право тащить в такие дебри и такие тайники открывать... Хотя, впрочем, и дебрями-то их не назовешь, какие дебри, когда вот они, под боком...

По газетным объявлениям Саше звонили люди довольно странные. Один, например, предлагал квартиру на пять лет и просил деньги за все время вперед, женщина сообщала, что уезжает на три года и сдает одну комнату, а в другой будет проживать ее вполне самостоятельная дочь восемнадцати лет. Кто-то из знакомых нашел совсем замечательную квартиру с одним лишь недостатком – в ванной комнате жил крокодил. «А если я захочу помыться?» – спросил Саша. «Ничего, –ответили ему, – он не все время в ванной, он и по квартире гуляет». Скорее всего, это была шутка, и мы очень смеялись, когда Саша пытался представить, как выползающий на прогулку крокодил появляется в комнате, где идут занятия с учениками. Но больше всего впечатлений доставило ему живое общение с владельцами пустующей жилой площади. Довольно часто он приезжал ко мне после бесплодных своих упражнений и рассказывал, разбрызгивая во все стороны накопившуюся желчь. «Мне кажется, я становлюсь сумасшедшим, ну нельзя же поверить, что, наоборот, все люди вокруг сошли с ума. Я видел на днях пожилую женщину, она стоит и повторяет беспрерывно: «Сдам квартиру двум курсантам, сдам квартиру двум курсантам..». «Вчера познакомился со стариком, у него квартира около Белорусского вокзала, то, что надо. Двести рублей в месяц просит. Черт с ним, думаю, все равно выхода нет. Приезжаем смотреть, Бог ты мой, это натуральный хлев, там живет куча цыган, которые уезжают послезавтра. Я его спрашиваю, почему двести? Исключительно из любопытства спрашиваю, потому что решил уже, что не возьму. А как же, говорит, одноместный номер в гостинице – шесть пятьдесят, умножь, парень, на тридцать – вот тебе и двести. И еще двести за телефон. А это, спрашиваю, как же? А так, ты тут за месяц наговоришь с разными господами, а мне счет придет. Вот такой старичок. А видел бы ты этих маклеров, не маклеров даже, а просто аферистов, находят клиентов, обычно девок молодых, и дурят их почем зря. Сегодня встретился с одним ненормальным, он сдает квартиру при условии, что ему помогут вступить в дачный кооператив. Говорят, он уже третий месяц ходит. Господи, за что же мне такое наказание, почему я должен видеть каждый день всех этих людей!»

Всякой эпопее, однако, приходит конец. И по Сашиной же собственной теории, конец этот приходит всегда вовремя. В последний день июня, имея уже кучу учеников, с которыми было обговорено все, кроме места занятий, когда времени на поиски уже не оставалось и все могло закончиться для Саши очень плачевно, он познакомился с женщиной, разом разрешившей все его проблемы. Как это произошло, не помню, исходная точка этого важного для него события затерялась среди других, как лицо продавца счастливого лотерейного билета, принесшего крупный выигрыш. Женщина жила с дочерью в большой двухкомнатной квартире, расположенной в очень удобном районе, и нуждалась в материальной поддержке вследствие обычных семейных неурядиц. Так что все устроилось к взаимному удовольствию. Саша занимался в одной из комнат в течение всего года, а на летние месяцы доставал для девочки путевку в пионерский лагерь и оккупировал уже почти всю квартиру. Вот так и закончилась эта история, лишний раз продемонстрировав поразительное везение нашего друга Александра Львовича. Закончилась, но осталась в памяти, чтобы появиться в нужный момент и заставить его подойти к заброшенной на вытоптанный газон девочке с зонтиком. В общем, полагаю, что воспоминание о собственных неприятностях все же было одной из причин, подтолкнувших Сашу к благородному поступку — сообщить девушке номер моего телефона.

ГЛАВА 3

Вечером у Александра Львовича были назначены встречи с будущими учениками и их родителями, встречи разделялись получасовыми интервалами. Через день-два, когда знакомство граждан с развешенными в бойких местах объявлениями принесет основную волну желающих в месячный срок приобрести необходимые знания, такая роскошь окажется непозволительной и Александр Львович будет назначать встречи на одно время, используя для переговоров весь накопленный опыт и автоматически произнося те беспроигрышные, победами и неудачами просеянные фразы, которые крепкими нитями свяжут с ним выбранных учеников. Потому что занимался он далеко не со всеми. Репутация и высокий уровень занятий с некоторых пор были для него важнее определенного количества дополнительных рублей. Но и неудачников отбора он не бросал на произвол судьбы, а, проявляя заботу и понимание, давал им возможность заниматься со своими менее разборчивыми коллегами, так что все были довольны.

Совместные с родителями встречи нужны были, главным образом, для проверки знаний ученика и одновременной демонстрации родителям, что, за редким исключением, таковых знаний не существует. Результат достигался очень просто. Юноша (девушка) на поставленный вопрос, как правило, ответить не мог, но, пытаясь ответить, говорил все-таки разные слова, иногда очень уместные. Родители огорчались, а Александр Львович получал необходимую информацию. После этого грустного пролога и последующей демонстрации козырных тузов в виде прошлогодних экзаменационных билетов, имени-отчества председателя предметной экзаменационной комиссии (часто просто имени, с добродушной улыбкой, с какой вспоминают о старых приятелях, с которыми имелись в молодости общие грешки) и прочих атрибутов, необходимых для массового и индивидуального гипноза, визитеров одолевало лишь одно желание – добиться согласия на занятия у этого умного, обаятельного, знающего и, по-видимому, очень делового человека. И, к их радости, очень часто такого согласия добиться удавалось.

Разного рода попыток подкупа Александр Львович не терпел. Ему доставляло несомненное удовольствие сознание собственной принципиальности, хотя, вследствие привычной склонности к анализу собственных поступков, понимал, что принципиальность эта в основе своей имеет, весьма вероятно, невозможность согрешить. А согласиться помочь на экзаменах в институте, в котором не работаешь, и получить в результате успешного исхода вознаграждение – это уже деяние наказуемое и, хуже того, просто неприличное, как всякий обман, имеющий целью материальную выгоду. Другое дело с понимающей улыбкой кивнуть в ответ на стандартный вопрос: «Простите, а вы имеете отношение к институту?» Так кивнуть, чтобы не было больше желания задавать ненужные вопросы. А если клиент оказывался совсем настырным, то ответить сухо, что работает в Университете, но это, собственно, не имеет никакого значения. Причин для ссылки на Университет было две: во-первых, Университет большой и там без подробной информации человека не найти, а во-вторых, он действительно работал там когда-то и даже защищал диссертацию. Ну и потом, звучит солидно. Так что Александр Львович старался следовать в своей деятельности выработанным когда-то принципам, хотя за истекший период с некоторыми из них произошли довольно заметные изменения.

В качестве иллюстрации можно привести, например, прошлогоднюю историю появления в «классной комнате» милого рыженького мальчика Гагика, которого сопровождал жилистый чернобровый мужчина – дядя или старший брат. Не теряя времени на выяснение посторонних, лишних, с его точки зрения, деталей дядя спросил: «Ты в институте работаешь? Извини, что «ты» говорю, да... Мы люди простые». Александр Львович слегка поморщился и от неожиданной бесцеремонности и от необходимости прибегать к защитному варианту объяснения, который сильнее других походил на откровенный обман. Ответом его была снисходительная улыбка, одна из многих, разложенных по полочкам с номерами и надеваемых по необходимости, объясняющая способному понять человеку, что не надо задавать глупых вопросов, что и так все ясно. Дядя все понял правильно и отреагировал по-своему: «Надо, чтобы парень учился»,– сказал дядя с воодушевлением, – ты скажи, сколько, мы не обидим». Рыженький Гагик прислушивался к разговору с безразличным видом, но в изумительно синих его глазах торжествовала насмешка, которая и решила исход дела. «Гагик, выйдите, пожалуйста, в соседнюю комнату», – спокойно попросил Александр Львович, наливаясь постепенно строгим величием, прикрывающим броней своей оскорбленное достоинство, и... «Как вам не стыдно говорить подобные вещи, да еще в присутствии мальчика! Какого мнения будет он, когда станет студентом, о своих преподавателях и кем вообще станет в жизни, если будет начинать ее с подобных махинаций? Я не намерен даже разговаривать с вами, поскольку могу помочь подготовиться в институт, зная его специфику, но не беру взяток за устройство. Вы обратились не по адресу.». Он повернулся к окну, закуривая сигарету – хорошая концовка эффектного выступления. «Но Александр Львович, вы почему-то меня неправильно поняли?» – сказал дядя. Мальчик Гагик в результате так и не поступил в институт, поскольку не сдал экзамен по географии, но к Александру Львовичу претензий не было. Он остался в памяти Гагика и его дяди великолепным преподавателем, может быть, лишь чуть наивным и чудаковатым, ну, как, например, маленький старичок профессор из какого-нибудь древнего фильма. Гагик должен был приехать снова и в этом году привезти с собой еще двух юных жителей небольшого южного городка. Вот вам и вся наивность...

В шесть вечера, без опоздания, появились первые посетители – строгая, хорошо одетая молодая мама и растрепанный, несобранный, как будто неумытый, и уж совсем не похожий на нее сын. Кроме материнской любви, женщина имела при себе листок бумаги, в который время от времени заглядывала, не решаясь почему-то огласить его содержание. Александр Львович по обыкновению излагал суть дела. – Наш курс рассчитан на двенадцать занятий. В билетах около пятисот задач, и даже решая по двадцать за один день, мы сможем охватить лишь половину билетов. Поэтому курс строится следующим образом: первые шесть занятий – краткий обзор школьной программы на основе конкретных задач, а затем решение билетов. Заниматься будем три раза в неделю по три часа в день. Оплата стандартная. Вот, собственно, и все. А теперь, если вы не возражаете, попробуем разобраться в том, что знает и чего не знает ваш сын.

– Да, да, – сказала женщина, но невысказанная мысль продолжала ее занимать и ослабляла даже обычный родительский интерес к процедуре проверки способностей ребенка, которая в данном случае неожиданно затянулась, потому что растрепанный молодой человек на вопросы отвечал, и Александр Львович спрашивал его уже из чистого любопытства.

– Ну что же, неплохо,– подвел он итог, – неплохо, хотя есть и пробелы. Тригонометрию вы не знаете совсем, так? Так. – Александр Львович с улыбкой посмотрел на женщину, которая стала объяснять, что в момент изучения тригонометрии ее сын как раз долго болел. – Если у вас нет больше ко мне вопросов...

– Почти нет, вы знаете, почти, – передергиваемая суетливым ознобом, отвечала женщина, – сынок, пойди на улицу, мы тут еще кое-какие детали обсудим. – Сынок усмехнулся и вышел. – Вы понимаете, Александр Львович, это у нас с мужем единственный сын, и мы оба очень волнуемся, к тому же я сама заканчивала этот институт... – Александр Львович молчал и без особого интереса разглядывал взволнованную мамашу. В опыте общения с взволнованными женщинами он ненамного уступал врачу-гинекологу... – Вы знаете, на этом листке выписаны все преподаватели кафедры математики из института, и там нет никого с вашими инициалами. Кроме заведующего кафедрой Маслак А.Л....

– Маслак А.Л. зовут Анной Леонидовной, и мы с ней даже не родственники. Разве я говорил вам, что работаю в этом институте? – Нет, но я решила, раз в объявлении...

– Позвольте, в объявлении сказано, что я занимаюсь специализированной подготовкой в данный ВУЗ. Это соответствует действительности. Больше там не сказано ничего.

– То есть, вы хотите сказать, что хотя и не работаете там, но имеете необходимую информацию и знакомых, которые, в крайнем случае... – женщина дома еще решала, что если преподаватель в институте не работает, то ни о каких занятиях речи быть не может. Но он ей понравился и совершенно не выказывал заинтересованности, поэтому женщина высказала минимальные свои требования, чтобы услышать им подтверждение.

– Ну, вот видите, вы и сами все знаете, – с легкой иронией сказал Александр Львович. – А о крайних случаях говорить не нужно и думать о них не нужно. Мы для того и занимаемся, чтобы никаких крайних случаев не было.

Дело было улажено. Оставшиеся две встречи носили рутинный характер и не потребовали от Александра Львовича ни малейшего напряжения. Около восьми часов вечера он позвонил своему «секретарю» – и получил новый набор телефонов, итог истекшего дня. Пришла Нина – хозяйка квартиры, и спросила, будет ли он пить чай. Пока она накрывала на стол, расставляла тарелочку с нарезанным лимоном, другую тарелочку с нарезанным свежим кексом, баночки с медом и вареньем, пока заваривала чай и перекладывала варенье из большой банки в другую, маленькую, чуть не до локтя засовывая при этом руку в засохшее по краям отверстие, Александр Львович успел позвонить по полученным номерам, провести краткие предварительные переговоры и назначить на завтрашний день четыре встречи. Итого, получилось уже три укомплектованные группы, и это уже на второй день из отведенной на подбор учеников недели. Жаловаться было не на что.

Зато за чаем пришлось выслушивать жалобы Нины, озабоченной неприятностями на складе, где она работала заместителем заведующего. Александр Львович выслушал, не перебивая, попросил еще чаю и начал успокаивать, объясняя, что все это не повод для огорчений, а обычная работа и обычная жизнь, и куда лучше, например, подумать о том, как поедет она в субботу в пионерский лагерь и что повезет своей девочке, и как они вместе будут гулять в лесу...

– Ну ты прямо как доктор, Саша, что ты меня, как маленькую...

– Почему «как маленькую»? А может, ты и права, не могу уже, наверное, без поучений. Кстати, я оставил там на столе за июль деньги...

– Да, я видела. И чтобы мы только делали без тебя, а? – Ладно, ладно... Что бы вы без меня делали, что бы я без вас делал... Это еще померить нужно...

Они поговорили еще несколько минут, и Александр Львович стал собираться.

– Может, останешься? – спросила Нина, вытирая чашки, – все равно же тебе завтра с утра сюда ехать.

– Нет, – ответил Александр Львович, – спасибо, я поеду. Так я здесь завтра целый день, учти...

– А мне все равно, – сказала Нина, не оборачиваясь.

День закончился, последний не сумасшедший день перед страшным, напряжением и жарой заполненным месяцем, в котором будут слова, слова, слова и крошащийся мел в потных пальцах, внезапное, не контролируемое от предельной усталости раздражение, вызванное чьим-нибудь непониманием, и бесконечные телефонные разговоры с родителями, и радость от того, что кто-то красиво решил задачу, и обязательные слезы после первого экзамена... и деньги, много заработанных денег, которые он через каждые три часа будет вынимать из разложенных на столе конвертов.

ГЛАВА 4

Вполне допускаю, что за всеми прочими делами Саша мог и забыть об осчастливленной им девушке, но она о разговоре с ним не забыла и позвонила мне, выждав для приличия один день. И я, сняв трубку, вместе с тысячей извинений, с которых, как и полагается воспитанной девочке, начала она разговор, услышал в первый раз ее голос – маленький колокольчик, обернутый в плотную мягкую материю, забирающую его серебряный звук, и удивился ощущению его неожиданной близости. «Ну – ну, рассказывайте, барышня, что там у вас стряслось», – так я попытался спрятать за покровительственной интонацией первое свое ошеломление от звука этого голоса, а барышня Алена будто только и ждала приглашения и запела в трубку о подробностях своей скучной истории, в которой: собирались проводить дезинфекцию в общежитии и для этого всех выселяли, а ей обязательно нужно остаться в городе, потому что необходимо лечиться, и к тому же фониатор вышел из отпуска, и она уже записалась на прием... «Да, – сказал я, – все понятно», – хотя ничего не было понятно, что там у нее за заботы такие.

– И когда же вас выселяют? – Да вот уже послезавтра, представляете...

– И у вас никого в Москве нет?

– Да нет, в общем есть, но мне не очень хотелось бы, даже совсем бы не хотелось...

– Вот что, Алена, я вам могу предложить следующее. Я позвоню одному-другому из знакомых, может быть, они помогут, а если не получится, то у меня есть здесь газета такая с объявлениями. Вы ее возьмете и будете звонить тем, кто дает объявления, у них бывают лишние варианты, а когда голосок ваш услышат, то и последнее отдадут. Больше, к сожалению, ничего сделать для вас сейчас не могу.

– Что вы, что вы, спасибо большое. А когда я могу взять эту газету?

– Да можете, наверное, и сегодня. Только вам тогда придется самой приехать, потому что я из дома выходить никуда не собираюсь.

– Я приеду...

Безрассудный, скажете вы, поступок – ехать к совершенно незнакомому взрослому мужчине, который, к тому же, знает, что в городе нет у вас ни родственников, ни близких знакомых. Следствие инфантильности и полного незнакомства с той стороной жизни, которая «все время бьет по голове». Согласен и не буду спорить. Так или иначе, Алена приехала около шести часов вечера и я, считая неудобным просто отдать ей газету, предложил выпить чаю, в результате чего мы уселись за маленький кухонный столик, лицом друг к другу, и я разглядел ее широконькие скулы и большие раскосые зеленые глаза и, чужой на этом лице, с легкой горбинкой нос. Совсем необычное лицо, и первое впечатление о его детскости исчезало, оставляя наблюдателя в недоумении — сколько же лет этой девочке?

Но я все очень скоро узнал. История, рассказанная Аленой, действительно выглядела необычной, хотя может и не показаться такой в моем изложении, которое является просто перечислением слов, лишенных интонаций и чувства, запаха вечернего летнего воздуха, вдыхаемого настежь открытыми окнами – так, картинка из книги о вкусной и здоровой пище.

Оказывается, Алене было уже девятнадцать лет («даже скоро двадцать»). Пятнадцати лет она приехала с мамой в Москву, чтобы показать свои рисунки в институте, где учат на модельеров. К этому моменту девочка умудрилась закончить школу (одному Богу известно, как это могло быть) и даже поработала в областном доме моделей. Рисунки ее, кажется, понравились, но возраст не подходил, впрочем, это было уже не важно, потому что девочка решила стать певицей. Да, она решила сдавать экзамены в музыкальное училище. Мама была в ужасе, потому что считала образ жизни музыкальных деятелей очень далеким от усвоенных ею и переданных дочери понятий о морали (право, даже странно, почему вдруг для музыкантов и певцов такое исключение). Но девочка Алена, эта дюймовочка-акселератка, добилась победы в первом раунде начавшегося в тот год бесконечного поединка с родителями, и произошло маленькое чудо – мама, привыкшая в своем городе командовать целым крупным районом, уступила единственной своей дочери, оставив ее на «добрых людей» и уехала, чтобы в гуще административных забот утопить свои печали и волнения. В училище Алена поступила и оказалась на своем курсе первой ученицей, что, впрочем, не было для меня неожиданностью. В таком традиционно-сюжетном рассказе все должно было идти по возрастающей, чтобы затем, враз оборвавшись, привести Алену в теперешнее ее грустное положение. Я ожидал какой-нибудь несчастной любви, пересказанной с характерными для молоденьких девушек подробностями. Нет, традиционность избрала другой путь – путь болезни. Алена сорвала голос и, сдав все экзамены, кроме специальности – джазового вокала, оказалась в очень сложной ситуации: из общежития выселяют, временная прописка кончается, горло до сих пор болит, родители, получив в бесконечном споре решающие аргументы, настаивают на возвращении...

– Ну и что же ты решила?

– Я решила остаться, довести до конца лечение, работать, записаться в джазовую студию, снимать квартиру, – бледная решительная девочка.

Я не стал объяснять Алене, что ее решимость основывается прежде всего на незнании сути вышеперечисленных понятий, кроме, может быть, занятий в джазовой студии. Но я очень хотел поверить ей, такой маленькой в этом большом городе, жизнь которого не ограничивается воспитательными моментами. И не мог до конца поверить, потому что слышал уже много историй, поведанных с не меньшей искренностью, разве что не таким голосом, который... впрочем, хватит об этом.

– И когда же тебя просят покинуть общежитие?

– Да вы знаете, уже послезавтра, – она совсем по-детски виновато улыбнулась.

– И тебе совсем негде жить? Что же, и знакомых тебя нет? – Таких, чтобы можно было жить, нет. Есть один, ну знакомый мальчик, но я не хочу у него.

Она просидела у меня еще с час, занимаясь обзвонами указанных в объявлениях телефонов, а я провел этот час в комнате с закрытой дверью, пытаясь сосредоточиться на содержании умной и серьезной книги. Но соловьиное щебетание без заметных усилий разрушило глиняные конструкции моего уединения, что же, поделом, не следует пускать в камеру соловья, и я пошел на кухню, где застал задумчивую Алену перед раскрытой на уровне глаз пудреницей.

–Ну что?

–Пока ничего. Я поеду, а то, наверное, мешаю вам.

– Да, езжай, поздно уже, и приезжай завтра к обеду, если время будет. Я уеду и можешь допоздна звонить, может, что-нибудь и получится. Кстати, Алена, а финансовые ограничения ты испытываешь?

–Нет-нет, мне раньше родители много присылали, и я так тратила все бездумно, но у меня еще осталось, а потом я думаю, что они снова будут присылать, когда поймут, что я все правильно сделала.

Через некоторое время, когда растаяло в воздухе очарование недолгой встречи, я подумал, что если эта девочка хотя бы наполовину походит на героиню своего рассказа, то ничего нет удивительного, что Саша, который прекрасно разбирается в людях и обладает невероятным везением, обратил на нее внимание. Такой редкий цветок и где сорван... на помойке, прости Господи. И я позвонил Саше, чтобы рассказать ему об имевшей место встрече.

Он, оказывается, не забыл за своими заботами о девочке Алене и не делал вид, что забыл. Более того, он собирался сам узнать у меня, как обстоят дела. Всегда приятная дружеская искренность была в данном случае ответом еще на один, не заданный вопрос, – дела у Саши шли хорошо, иначе он был бы менее словоохотлив.

Результатом моего телефонного звонка была их вторая встреча, на этот раз у меня дома. Алена приехала днем, на улице опять шел дождь. Я оставил ее через некоторое время в обществе газеты с объявлениями и телефона, а по возвращении обнаружил ее, Сашу и накрытый к чаю стол, уставленный разными сладостями и фруктами.

– Мы не стали без вас пить чай. – Она встала при моем появлении, Саша наблюдал за этим из кресла в углу комнаты. – Это все Александр Львович принес, – она явно была смущена чем-то.

– Да, я догадался, – и мы с Сашей церемонно поздоровались.

Вечер прошел почти хорошо. Я расспрашивал Сашу о его делах, он меня – о моей работе. В присутствии Алены, которая совершенно не вмешивалась в разговор, а только слушала, но слушала внимательно, мы, наверное, хотели казаться такими умными, деликатными и обаятельными, и, думаю, что это нам удавалось. Саша, как всегда остроумно, рассказывал о своих учениках и вспоминал хлопоты с поисками квартиры, Алена разливала чай, терпеливо морщилась от сигаретного дыма – настоящая семейная идиллия. Потом она стала рассказывать о себе и не сказала ничего нового для меня, но Саша слушал с интересом, иногда лишь позволяя себе шутки, которые Алене не всегда были по нраву. И после одной такой шутки она вдруг собралась уходить.

– Куда ты? – сказал Саша, – уже поздно. – Она, недоумевая, посмотрела на него, потом на меня.

– Конечно, Алена, оставайся. Будем считать, что мой возраст гарантирует тебе личную безопасность. Здесь две комнаты, выбирай любую, а завтра с утра начнешь названивать.

Она снова посмотрела на Сашу. Его лицо было чистым от масок и добрым, и улыбался он просто и доверительно той улыбкой, которую так любили женщины. – А вот я, как раз, поеду. Ты оставайся, Алена, а я поеду. И не сердись на нас, то есть на меня, ты очень хорошая и милая девочка и мы твои друзья, – закончив таким неожиданным, но эффектным образом свое выступление, Саша помахал нам рукой и пошел к двери. Я сказал Алене, что провожу его до машины.

И я вернулся домой, где меня ждала девочка Алена с уже готовым вопросом: «Почему он все время издевался надо мной, ведь я же не сделала ему ничего плохого?» Я ответил ей, прежде чем мы разошлись по выбранным для сна комнатам: «Он не издевался, Алена, он играл с тобой, причем, очень ласково и осторожно, как играет со своим львенком любящая мама-львица. Она отталкивает его лапой, не выпуская когтей, не

– Ну что, нашел себе доченьку? – спросил Саша. – Она ведь нравится тебе, правда?

– Правда. А тебе разве нет? – Он ничего не ответил, сел в машину и только перед тем, как тронуться с места, скакал задумчиво, глядя на меня снизу вверх. – Мы просто сходим потихоньку с ума на старости лет, вот и все.

больно, но понятно. И не делай, пожалуйста, вид, что ты обиделась на него, все равно не поверю».

– Как с вами здорово,– сказала Алена, – вы все-все понимаете. У меня никогда раньше не было таких знакомых. – Все дело в возрасте.

– Нет, что вы, – она хотела начать какой-то новый рассказ, но я не дал ей развернуться, поскольку считал, что если мы опять начнем разговаривать, то это продлится до утра. – Спокойной ночи, Алена. – Спокойной ночи, приятных снов. Это я маме всегда так говорила.

ГЛАВА 5

В июле месяце Александр Львович не позволял себе излишеств. Не склонный к ним вообще, он сохранял себя в этот месяц как сознательный спортсмен перед ответственными соревнованиями или слабая здоровьем женщина в период первой беременности. Но на этот раз изменения в годами отлаженном графике начались на следующий же день после второй встречи с Аленой. Она позвонила, умудрившись как-то выпросить телефон, в самое неподходящее время, и нарвалась на высказанную холодным тоном просьбу не мешать заниматься делом. Положив телефонную трубку, Александр Львович вернулся к продолжению повествования о методах решения логарифмических уравнений и неравенств перед внимательной аудиторией из шести слушателей, но в потревоженной памяти остался звон колокольчика: «Это вы, Александр Львович? Это ничего, что я вам позвонила?» И после окончания занятия он решил позвонить Алене, чтобы раз и навсегда покончить с этим баловством. Но у него ничего не получилось. Строгая отповедь на полпути превратилась в запутанное, полушутливое – полуизвиняющееся предложение, ответом на которое сначала было молчание, а потом потонувший во вздохах голос маленькой девочки: «Я все понимаю, мне не нужно было без разрешения звонить, но... почему вы не могли по-другому как-нибудь сказать...» И Александр Львович стал просить прощения, потому что и в мыслях не имел обидеть эту чудесную девочку и обещался впредь этого не делать, с Алены же взял обещание звонить ему только в определенное время (обещание, которое она почти никогда не выполняла, потому что точное время было для нее таким же неведомым понятием, как Столетняя война). «Договорились?» – спросил он с облегчением человека, уладившего маленький конфликт со своей совестью.

–Договорились, – ответила Алена, – а что вы вечером делаете?

– Работаю.

– Целый вечер, да? Ну нельзя же так, в самом-то деле. Вы посмотрите только, погода какая. Ведь только-только лето, можно сказать, началось...

– Почти целый вечер, Алена. До семи часов.

– А потом?

– А потом я отдыхаю. Ты знаешь, я ведь довольно прилично устаю за день.

– А давайте вечером погуляем, а? Ну пожалуйста, – и она снова замолчала, испугавшись как будто собственной смелости. Ответ Александра Львовича был предопределен. Алена понравилась ему, но дело было даже не в этом — она была ему интересна, вот что определило ответ. Жизнь сталкивала его с молоденькими девушками и в роли преподавателя математики, и в других качествах, в результате чего у него сложился в голове некоторый коллективный портрет, на котором сорвавшаяся со старта толпа бегуний на длинную дистанцию, распихивая друг друга локтями и коленками, отдавала последние силы в стремлении вырваться вперед... Алены в этой толпе не было. Он не разделял сомнений своего приятеля относительно некоторой кинематографичности рассказанной Аленой истории только потому, что совершенно сознательно решил ей поверить, поскольку это ничуть ему не угрожало, а взамен могло доставить немало приятных минут. Так что Александр Львович ответил, что принимает приглашение, и они договорились о месте и времени встречи.

Алена опоздала на сорок минут. Он развалился в откинутом кресле, закрыл глаза и, отдыхая, слушал музыку, совсем не думая при этом о возвращении домой. Ему было очень спокойно и интересно, что будет дальше. Алена появилась совершенно не украшенной и одетой в те же казацкие шаровары и майку с верблюдом, что и вчера, и он встретил ее словами: «Ты знаешь, последний раз подобный случай был со мной, кажется, лет двадцать назад, то есть еще до твоего рождения». – Будем считать, что я специально родилась, чтобы напомнить вам о безвозвратно утерянной молодости, – ответила Алена, исполняя книксен и с трудом удерживая в отведенных границах разбегающееся смехом лицо. – Ну-ну, – сказал на это Александр Львович, и они поехали кататься, причем Алена почти сразу же попросила сменить музыку, потому что «не представляла себе, как это люди могут такую муру слушать».

Очарование теплого летнего вечера проникало в тесное пространство автомобильного салона через открытые окна. Тихая музыка совсем не мешала словам, но добавляла им точности. И они разговаривали. Александр Львович забыл о многочасовых словесных упражнениях и неизбежности этих же упражнений завтра и говорил, с ласковой грустью вспоминая о событиях своей жизни, о людях, с которыми она его сталкивала, о том, что сделало его таким, какой он есть, и видел, что Алена внимательно слушает, как всегда слушают человека, которого хотят понять. Только что она могла понять, усвоив к девятнадцати годам лишь черно-белые категории правды и неправды. Он рассказывал о том, как расстался с женой, о которой говорил когда-то, что они были такими одинаковыми на первый взгляд и такими разными по сути, как два похожих по оформлению магнитофона одной и той же фирмы – один попроще, а другой дорогой, наполненный разными сложными устройствами, которые могут понадобиться только профессионалам, а зачастую вообще никогда не используются. Алена слушала и шевелила припухлыми губами то ли в ответ своим мыслям, то ли в такт музыке. Он рассказывал о своих мечтах и о том, как они растворились в бесконечной суете, напоив ее на время горечью несбывшихся надежд. Он испытывал потребность рассказывать и рассказывал.

Потом они проезжали мимо рынка, и Александр Львович остановил машину, и из остатков принесенных с утра даров природы выбрал три розы, которые и преподнес Алене с комическим поклоном, скрывающим его удовольствие. Она сказала только: «Спасибо», но радость улыбки сказала все остальное, наверное, только этого букета не хватало ей сейчас для полного ощущения счастья, которое может подарить жизнь. Еще они гуляли по Ленинским горам, оставив машину у смотровой площадки, и Алена вырывалась вперед, маленькой девочкой прыгая между деревьями, устало покачивались изнемогающие от листьев ветви, и Александр Львович почувствовал, что пора возвращаться. «Старость, как известно, не радость, милая барышня, пора по домам», – сказал он, подавая Алене руку, и она пошла назад.

– Завтра мне надо уезжать из общежития, а я не знаю, куда, – сказала Алена уже в машине.

– Поедешь к нашему общему знакомому и поживешь пока у него, я уже договорился. А потом что-нибудь придумаем.

– Ой, а это удобно?

– Да, – ответил Александр Львович, – я не привык ставить людей... которые мне приятны, в неловкое положение.

– Господи, неужели это про меня! – не скрывая довольного смеха, сказала Алена и занялась букетиком.

Он долго не мог уснуть в эту ночь – от непривычно долгой прогулки, от легкого недовольства собой в результате сказанного сверх меры... Взбаламученные разговором, поднимались со дна мысли и образы, покрытые обычно тяжелым слоем времени, желанные гости бессонной ночи, и Александр Львович спорил с ними, объяснял что-то, недосказанное вовремя. Успокоение пришло со снотворным, и последние мысли на пути к бесконечной темноте сна были – хорошо, что лето, хорошо, что еще не так много лет, хорошо, что встретил Алену.

И все-таки в последующие дни он решил ограничить их общение телефонными разговорами. Алена сообщала, что перевезла часть вещей, что ей хорошо и спокойно, и она очень благодарна. Целый день она мотается по своим делам и ищет квартиру, а вечером они гуляют по бульвару со своим новым другом, который относится к ней ну совсем как к дочке, даже смешно, ведь она не маленькая уже... И еще она много узнала за это время и узнала, какой умный и интересный человек Александр Львович, только можно она больше не будет его называть Александром Львовичем – Александром Тигровичем, потому что слышит все время – Саша, Саша – и привыкла уже.

– Я была сегодня у фониатора, и он сказал, что горло уже почти в порядке и я скоро смогу петь, представляете, как здорово... Я уже пробую потихоньку, но еще не очень хорошо получается.

– Я очень рад за тебя.

– Да и вообще все здорово, только я вас совсем не вижу, а мне очень хочется.

– Будто бы и хочется?

– Да, но я не буду вам больше говорить об этом. Только скажите, что если у вас будет свободное время, то мы встретимся, хорошо?

В пятницу вечером Алена получила от своего временного соседа по квартире приглашение поехать за город, на дачу. Перспектива показалась ей в достаточной степени заманчивой, но она на всякий случай спросила, будет ли в компании присутствовать Александр Львович. Не прямо спросила, а так, между делом, и получила ответ, что не будет. «Хорошо, – сказала Алена, – поедем, наверное», но проснулась наутро с зубной болью, которая немного испортила ей настроение. Потом она пошла гулять и во время прогулки позвонила Александру Львовичу, чтобы сообщить о полученном приглашении. Оказывается, он уже все знал, предупрежденный своим приятелем, который, между прочим, просил не отговаривать Алену от поездки, потому что ей нужно на свежий воздух и так далее. Александр Львович обещал не отговаривать. – Так что же, мне ехать или нет? – спросила Алена.

– Не знаю, я не люблю решать за других. А почему бы тебе и не поехать?

–Вы не понимаете, да? Ну ладно... Только скажите, вы сегодня вечером тоже работаете?

–Нет, не работаю, но... Хотя, ты знаешь, Алена, я тоже тебя приглашаю. В ресторан, на день рождения. Ты как, любишь рестораны?

– Терпеть не могу, – ответила довольная Алена.

– Ну и правильно,– сказал Александр Львович, – мы все их терпеть не можем. Ну как, принимаешь приглашение?

– А что же мне еще делать остается...

На этот раз Александр Львович прождал ее в назначенном месте почти полчаса. Нарядная вечерняя толпа раскрылась на мгновение и выпустила ему навстречу неторопливо вышагивающую Алену в немыслимых желтых штанах, приковывающих к их обладательнице взгляды окружающих.

– Вы всегда всем дарите розы, да? – спросила она, увидав на заднем сиденье букет. – Только маленьким девочкам маленькие букетики, а большим женщинам – большие, да?

–Да, – ответил Александр Львович.

– Как же хочется поскорее стать большой, – кошечкой потягиваясь на сиденье, пропищала Алена.

В ресторан они приехали достаточно поздно, но, как и во всяком модном ресторане, жизнь здесь только начиналась. У Александра Львовича было время для размышлений о том, правильно ли он поступает, приводя сюда Алену, и он решил, что если и не правильно, то совсем ненамного. Это было место для нее чужое, для нее такой, какой он ее себе представлял, и люди тоже были чужие. Но Александр Львович был уверен в себе, уверен в том, что сможет помочь, если в этом будет необходимость, и, к тому же, он придерживался мнения, что сознательное сокрытие некоторых сторон жизни не является лучшим методом воспитания. Главное, это присутствие умного воспитателя, каковым он, вероятно, себя и считал.

Компания разместилась в угловой комнатке небольшого зала, куда почти не доносились звуки выступавшего в соседнем помещении балалаечного оркестра. Это был так называемый «русский зал», о чем, кроме названия, свидетельствовали картинки на стенах и изобилие икры на столе, за которым сидело семь человек, причем только две дамы, включая именинницу. Александра Львовича присутствующие встретили благожелательно, появление Алены вызвало радость только у мужчин.

– Саша, а я была уверена, что у тебя сын, –с милой улыбкой сказала именинница, принимая поздравления, – какая милая девочка, почему ты нас раньше не познакомил?

– Вы знаете, я родилась совсем недавно и Александр Львович еще не успел как следует со мной освоиться, – чуть-чуть покраснев от волнения, но тоже улыбаясь, ответила Алена. Кто-то засмеялся, и ее усадили в кресло.

– Так вы не дочь Александра Львовича? Саша, извини, ради бога, но дети сейчас так быстро растут... я думала...

– Ты все думала правильно, радость моя, – сказал Александр Львович, наклоняясь с поцелуем к руке именинницы, – если тебе нравится, чтобы была дочерью, то я ее сегодня удочерю. Сегодня твой день, и любое твое желание исполняется.

Прерванное их появлением течение вечера продолжилось по обычному сценарию – разговоры о том, кто где отдыхал или будет отдыхать, кто купил и кто продал машину, перемывание косточек отсутствующим общим знакомым. Пили много. После холодных закусок подали блины с икрой и грибы в сметане, это было очень вкусно, но Алена вообще ела немного, а сейчас к тому же откровенно скучала. Александр Львович почти не обращал на нее внимания и только иногда спрашивал глазами: «Как дела?» и она улыбалась, делая вид, что отлично. А что же тут могло быть отличного – сидят, курят, пьют и разговаривают, и разговаривают, и даже музыки никакой нет. В бар какой-нибудь с ребятами пойти, где кофе с орешками, и то интереснее. Две другие дамы тоже стали проявлять беспокойство. Неумеренные восторги по поводу отдельного кабинета, «где никто не будет мешать», оказались преждевременными и теперь в нем становилось нечего делать. Высказывались предположения о перемещении в другой зал или в бар, или еще лучше, за город и Алена уже решила намекнуть, что ей пора домой, когда среди неожиданной, на мгновение, тишины услышала спокойный и насмешливый голос Александра Львовича, объяснявшего свою точку зрения в споре с утерянным для нее началом.

– У меня была знакомая, вы ее тоже, может быть, знаете, она много лет занималась тем, что обеспечивала жителей нашего города разными красивыми вещами, привезенными со всего света. И была она всегда в центре внимания. Ее посещали известные певицы и менее известные проститутки, и вообще никому неизвестные люди, вроде меня и моей жены. И все желающие, при наличии денег, естественно, могли с ее помощью себя украсить. И билеты в театр у нее всегда были на премьеры, и продукты ей прямо на дом привозили и так далее. Но ей здесь не жилось. Ей хотелось жить там. Здесь все плохо, а там все хорошо. Теперь она живет в городе Франкфурте и два раза в год приезжает сюда делиться со старыми знакомыми тряпками и впечатлениями, причем последними бесплатно. И рассказывает о том, как не любит немцев. Так вот вопрос, почему она их не любит? Что они лично ей сделали плохого, спрашивается? А ничего, просто она им там не нужна. Ей там нечего делать, и она никому не нужна. Распространение дефицитных товаров там, сами понимаете, без надобности, а то, что она регулярно снабжает близлежащий магазин контрабандной икрой, так это ж разве занятие? Здесь она достанет на Новый год кому-нибудь нужное платье, так это же спасенная жизнь, можно сказать. А там, будет она приносить в магазин икру или не будет, потребление икры в городе от этого не изменится. Вот такие дела.

– То есть, вы хотите сказать..., – попытался перебить Александра Львовича кто-то из присутствующих.

– Я хочу сказать, что хорошо там, где нас нет. А там, где мы есть, там всегда проблемы, ни одни – так другие. И почти всегда бывает так, что человек, который в этой жизни способен на что-нибудь стоящее, везде найдет себе место. Заметьте, я говорю «почти всегда», поскольку исключения, конечно же, бывают. Да и хватит об этом, а то дамы загрустили, а доченька моя совсем уже глазки закрывает...

Здесь он был неправ, потому что Алена слушала его с большим интересом и даже стреляла глазами в тех, кто пытался возражать, и видно было, что она очень довольна, только стесняется это показать. Но потом, в машине, когда они распрощались с компанией и выслушали шутки насчет счастливого отцовства и так далее, она спросила: «Вы и правда так думаете?»

– О чем, радость моя?

– Не называйте меня «радость моя», вы всех так называете, мне неприятно. Ну вот о чем вы говорили... Я никогда не слышала, чтобы так говорили, потому что все ругают обычно, сами ничего не понимают, а ругают...

– Наверное. «Мысль изреченная есть ложь» и всегда в споре приходится становиться на более крайнюю точку зрения, чем хотелось бы. Но в целом я думаю именно так. Я не люблю людей, которые существуют за счет общества, ничего не давая ему взамен и иногда даже обворовывая, и этим же обществом выражают недовольство. Это лакейский подход, на мой взгляд.

– А вы-то сами?

–Что я?

– Вы всем довольны?

– Всем доволен может быть только идиот, и ты уже достаточно большая девочка, чтобы понимать это. Я доволен не всем. И по многим вопросам у меня есть свое мнение, ну и что? У каждого разумного человека есть свое мнение, только никому неизвестно, насколько оно справедливо.

–Значит, по-вашему, надо просто жить тихонько со своим мнением, а вокруг пусть что угодно происходит?

– Мне трудно с тобой разговаривать на эту тему, Аленушка. Мы с тобой, как бы это сказать, в разных весовых категориях выступаем. Но я попробую тебе объяснять. Надо заниматься своим делом и стараться делать его хорошо, всякое дело приемлемо, если оно, по крайней мере, не приносит вреда окружающим. И при этом можно иметь свое мнение. И поменьше болтать. А если мнение твое настолько станет тебя распирать, что больше уже жить по-старому не можешь – тогда иди, отстаивай, доказывай и это станет твоей новой жизнью.

– Разговаривайте со мной всегда так, – сказала Алена, – вы даже представить себе не можете, как мне интересно вас слушать. Может, вы и неправильно что-нибудь говорите, но это я потом еще подумаю, а пока со мной никто еще так не разговаривал, даже папа... Только... вам не очень противно, что я такая глупая?

– На комплимент напрашиваешься?

Алена засмеялась и погромче включила музыку. Они подъехали к дому, который на время стал ее жилищем. «Вы разве не зайдете со мной? – спросила она, гладя прямо перед собой.

–Кавалеры обычно провожают тебя до двери?

– У меня всего один кавалер был, – она повернула к нему лицо, – да и то, не кавалер, а так... и больше никого не было.

– Зачем ты мне это говоришь?

–Чтобы вы знали...

Чтобы он знал что? Видит бог, до этого момента Александр Львович был уверен, что расстанется с Аленой у подъезда по причине позднего времени, но это была уверенность пьяницы, дающего в очередной раз торжественное обещание. Алена стояла уже в темной прихожей квартиры, где он бывал столько раз и один, и не один, о чем она, наверное, догадывалась.

– Входите... ну, пожалуйста...

Она поставила чай и переоделась в нечто восточное, шелестящее и длинное. «Ты все время так ходишь, пощадила бы хоть нервы нашего друга», – последний раз попробовал он защититься шуткой, но слова растаяли, не дойдя до цели. Алена без надобности перебирала на маленькой кухоньке небогатый набор чайных принадлежностей: «Ну идите же чай пить... вы какое варенье будете... я из общежития две банки варенья взяла, мне мама всегда присылает. Вы знаете, у нас на даче сад такой, я когда приезжаю... и качели... я когда была маленькая...» и еще какие-то слова, отдаляющие ставший неизбежным момент, когда Александр Львович возьмет ее за руку: «Алена...» и она замолчит сразу, только губы вздрогнут, сбрасывая без звука недосказанное, и встанет из-за стола, упираясь коленями в его колени и прижимая почему-то к груди его усталую голову, и выговаривая совсем уже ненужное, но заполняющее эту пугающую тишину: «Вы не уйдете, да?»

Он поражен был гибким и гладким, без изъянов, телом, его покорностью и благодарностью, а, главное, неожиданным открытием, что не истосковавшаяся по объятиям женская природа привела ее в постель с малознакомым усталым мужчиной. Совсем не избавления от сжигающего пламени ждала она, поскольку и не подозревала еще о существовании такого пламени, но чего же тогда? «Не знаю, я думала, что так будет честнее, я хотела быть с тобой и думала, что так будет честнее. Ты не бойся, у нас все будет хорошо, обязательно будет, правда...» – говорила она, согревая его лицо вместе с шепотом вырывающимся воздухом. И они уснули, каждый со своими мыслями, усталые от напряжения всех этих последних дней, исполнивших, вероятно, для них двоих, свое предопределенное назначение.

ГЛАВА 6

Мы прожили с Аленой в моей квартире почти четыре дня и вполне естественно, что за это время я составил о ней некоторое, хотя, наверное, и очень субъективное мнение. Первое неожиданное впечатление – я ни разу не слышал, чтобы она пела. Часами могла она сидеть у магнитофона – с наушниками, чтобы не мешать мне работать, и лицо ее и фигура выражали при этом полный восторг, но я ни разу не слышал, чтобы она хотя бы пыталась запеть. Впрочем, она берегла горло. Алена была болезненно чистоплотна и по три-четыре раза в день принимала душ, кажется, даже холодный, совершенно не выносила разбросанных вещей и делала все очень быстро и весело. Вообще, у нее было такое свойство – мгновенно обживаться и чувствовать себя как дома – свойство молодости, надо полагать.

На второй день Алининого пребывания начались регулярные телефонные звонки некоего Коли, того самого мальчика, с которым ее связывала запутанная, полная драматизма (в ее интерпретации) история и которого она теперь совершенно не хотела видеть, что не мешало ей посвящать Колю в некоторые подробности своей новой жизни и вызывать у него, таким образом, перманентные приступы ревности. Они занимали телефон по целому часу, пока Алена в раздражении не бросала трубку: «Он меня просто мучает, вы представляете, и это после всего, что было...» А было, насколько я понимаю, следующее: Алене показалось, что она ждет ребенка (или она сделала вид, что показалось) и молодой человек, — тоже, кстати, будущий музыкант, — предложил своей возлюбленной отправиться в родной город, произвести там на свет в любви зачатое дитя и заняться на первых порах его воспитанием, он же, Коля, будет обеспечивать материальную основу этого процесса, а когда встанет на ноги, то они воссоединятся... Я полагаю, никто не сомневается, что предложение это (не самое циничное, на мой взгляд) было Аленой с негодованием отвергнуто. Теперь же, когда ребенок не состоялся, раскаявшийся Коля донимал Алену телефонными разговорами, а может быть, и не только телефонными. Грустная и поучительная история, и несомненно, что предательство любимого должно было произвести на молоденькую девушку тяжелое впечатление, но право же, столько было уже слышано этих историй, что никакой возможности нет пересказывать их серьезно.

Алена была, несомненно, умна, то есть в ней заложено было очень много, но так же несомненно она была и необразованна. С большим удивлением обнаружил я, что она совсем не знает литературы и что ее, как маленького ребенка, невозможно в течение хотя бы получаса удержать за книгой. У нас с ней получились хорошие отношения – шаловливой племянницы с добрым и строгим дядюшкой, и мне стоило определенного труда не показывать, что она мне безумно нравится, как может нравиться не старому еще одинокому человеку живущая в его доме очаровательная девушка. Потому что тридцать раз я могу анализировать ее достоинства и недостатки и даже написать на эту тему ученый реферат, но, право слово, Алена была прелестна, и это видели все, и мужчины и женщины, она была прелестным звенящим женщиной-ребенком, безо всякого усилия совмещая обе эти роли.

К Саше она была неравнодушна и не пыталась это скрывать, все время расспрашивая о его жизни и в каждом услышанном сообщении пытаясь отыскать подтверждение его невероятным умственным и прочим способностям. Так что я хоть и удивился, когда застал их в воскресенье в полдень у себя дома в состоянии полного умиления, но не очень – не сегодня, так в другой день, это было неизбежно, как встреча вышедших из двух пунктов навстречу друг другу автомобилей в любимых Сашиных задачах. Его присутствие в моей квартире с женщиной было явлением хотя и не частым, но достаточно привычным, и вел он себя соответственно этой привычности, но вот Алена... от нее можно было ожидать хоть намека на чувство неловкости... Хотя... сам ведь недавно говорил, что в любом положении чувствовала она себя совершенно естественно. И мне оставалось только не отставать от них. Мы съели купленную Сашей на рынке огромную дыню («Специально тебя ждали, не начинали», – весело сказал Саша. «А если бы я не приехал, тоже не начинали бы?»), и голубки мои занялись планированием расписания на остаток дня.

– Твое слово, Алена, – сказал Саша.

Скромная и воспитанная девочка ответила, что она не знает, что она, как мы. Совсем не обязательно им было куда-нибудь ехать, но кому же не знакомо это состояние, когда слишком много радости для двоих, когда она не дает покоя и чувствуешь необходимость выплеснуть чуть-чуть... что же, ехать, так ехать. Набравшее силу солнце широким лучом отодвинуло Алену в тень, к стене, она морщится от дыма Сашиной сигареты, но не выражает неудовольствия, а Саша видит и продолжает курить, такая у них, значит, игра, ну-ну...

– Меня приглашали сегодня на шашлыки, но это довольно далеко и потом я, честно говоря, устал и ехать не собирался.

– А кто приглашал? – спросил Саша. Мое объяснение его удовлетворило.

– Давайте поедем, а? Ну пожалуйста, я вас очень прошу, так хочется на природу куда-нибудь, – сказала Алена, которой даже и в голову не пришло, что приглашали-то ведь одного меня; конечно, ведь рядом был Александр Львович и одно его присутствие сразу разрешало все вопросы и сомнения.

Но на самом деле они оказались правы, и день в целом прошел чудесно. Мы приехали в безлюдное место, открытое год назад моими друзьями, где с тех пор они и занимались приготовлением шашлыков. Компания была разношерстная и по возрасту и по роду занятий. Девушки в ней менялись с частотой, превышающей смену месяцев в году, и Аленино появление было встречено поначалу равнодушно. Мы привезли с собой вино, зелень и фрукты; промокшая за много дней земля с наслаждением отдавала влагу солнечным лучам, было жарко, но разыгравшиеся комары сгоняли людей еще ближе к костру, рядом с которым двое энтузиастов загружали шампуры кусками истекающей соком баранины. Чуть дальше, в тени, приткнулись одна к другой три машины, одна из них через открытые окна разрывала воздух поднимающей настроение музыкой – в общем, рекламная картинка, если убрать из поля зрения пустые бутылки. Мы обменялись положенными приветствиями и незамысловатыми шутками и стали снимать с себя лишнюю одежду. Первой это сделала Алена — оставив в машине униформу из майки с верблюдом и казацких штанов, она вышла на общее обозрение с решимостью новичка в классе.

– Слишком много досталось ей за эти дни, – сказал мне Саша и передал с

Если бы меня спросили до этого, хороша ли Алена собой, я скорее ответил бы утвердительно, угадывая под нелепой ее одеждой нечто совершенное, но в этот момент она просто поразила меня, да и других тоже, и, кажется, даже Сашу. Перед нами на мгновение застыла на исходе своей решимости молодая, безупречно сложенная женщина – вечный идеал, воплощенный в гладкой белизны плоть. Кто-то присвистнул, Алена стала наливаться краской. Это была пьяная и дурашливо-веселая компания, и любое неосторожное замечание могло испортить ей настроение. Но к тому времени разделся и Саша, он подошел к Алене, наклонился и поцеловал ей руку, потом сказал, обращаясь к присутствующим: «Не обращай на них внимания, ты им так понравилась, что они последний ум потеряли...» – и дальше ей на ухо: «Все в порядке, Аленушка, пойди помоги девушкам». Обнаженность их сводила почти на нет разницу в годах. Алена сейчас не имела возраста, как не имеет его всякая красивая женщина, Сашина худоба и ребячливость сбрасывали с него сразу несколько лет. Наверное, я позавидовал ему в этот момент, как завидовал уже не раз, напрасно пытаясь призывать на помощь теоретически усвоенный набор вечных истин.

А через несколько минут со стороны расстеленной на траве огромной клеенки уже раздавался звон Алининого колокольчика: «Нет, что вы, я люблю загорать, просто мне врач пока запретил бывать на солнце. Да, я пою, точнее, учусь петь... да...»

юмористическими подробностями вчерашнее посещение ресторана.

– Зачем ты ее повез туда? Не нужно ей это вовсе. Да и тебе к чему дополнительные сложности?

– Какая разница? – обезоруживая доверительной улыбкой, ответил Саша. – Пожалуйста, не будь моралистом. – Он закурил сигарету. – Я очень благодарен за то, что ты приютил ее. Правда. Очень благодарен.

– Ну и что ты собираешься делать дальше? Кстати, хочу спросить, ты действительно веришь в эти разговоры о необычайных вокальных способностях? Ты действительно считаешь, что можешь помочь ей или...

–Посмотрим... – он не был расположен к продолжению разговора на эту тему. Их тянуло друг к другу, и излучаемое ими поле пробивалось через пьяные голоса, комариный писк, горячую влажность летнего дня и звук магнитофона, наполняющего воздух железнодорожными ритмами. Что же, мне оставалось, насколько возможно, радоваться за них и довериться Сашиной улыбке.

Подгоняемая дразнящими запахами компания к тому времени совершенно изготовилась к еде. Шашлыка было много и с избытком хватало на всех. Каким-то образом все уже знали, что Алена поет, но настойчивые приглашения продемонстрировать свое искусство вежливо ею отклонялись. Она мало ела и очень мало пила, но пьянела удивительно быстро и через некоторое время уже приглашала всех на будущий концерт, который «обязательно-обязательно состоится». Саша посмеивался и вгрызался в сочные куски мяса, набивал рот зеленью, по-видимому, он чувствовал себя замечательно, совершенно расслабившись после изматывающей недели, целиком посвященной зарабатыванию денег. Ему лень было даже говорить. Алена сидела рядом, прислонившись к его покрасневшему плечу, и пощипывала потихоньку зеленые веточки...

После принятия пищи последовало купание в не согревшейся еще воде, но Саша и Алена не купались. Он лежал на берегу, положив под голову свернутые штаны, а Алена, наклонившись, рассказывала ему что-то. По долетавшим до меня словам было понятно, что рассказывает она о своей учебе – какие-то ребята, малый состав, большой состав, какая-то программа, которую они вместе готовили, жаргонные словечки – ее маленькая жизнь, которой она оказалась лишена из-за болезни. Ничего нового. Саша лежал, укрыв плечи полотенцем, слушал, думая, наверное, о чем-то своем, а потом хрустальный звон перестал проникать в его сознание, покрывшееся на несколько минут темной тяжелой завесой, и удивленная Алена замолчала, подставив солнцу и мне свое бледное недоумевающее лицо.

– Не боишься сгореть? – спросил я. – И потом, тебе же вредно.

– Но я только чуть-чуть. Так хочется, знаете, странно даже, лето, а я совсем не загорела, – она оставила Сашу в покое и подошла ко мне.

– Вы сердитесь на нас, да?

–Нет, я не сержусь на вас. Да и за что?

– Не сердитесь, пожалуйста.

– Замуж тебе надо, Алена, – сказал я неизвестно зачем.

– За кого могу выйти – не хочется... – как бы соглашаясь, стала объяснять Алена, – я бы за него замуж вышла, не задумываясь, но он женат. Вот всегда так бывает, правда? – она говорила все это в надежде услышать от меня какое-нибудь разъяснение относительно Сашиной личной жизни, но надежда была напрасной. Мне всегда казалось, что одной из причин его формального пребывания в браке была как раз возможность сразу воздвигать барьер на пути возможных претенденток на его свободу. Но разве мог я это сказать Алене?

– А вы знаете его сына? – спросила она.

– Да, знаю, хороший мальчик, – все было так просто: она хотела говорить о Саше, а я – нет. Но в этот момент предмет нашего разговора очнулся, обвел картину гуляния бессмысленным взглядом и пошел к воде умываться. Алене снова стало весело.

Вскоре мы поехали назад, и чем ближе подъезжали к городу, тем более грустной становилась Алена, отвечавшая печальной улыбкой на все попытки отдохнувшего Саши развеселить ее. «Я опять неизвестно когда увижу тебя», – решилась она сказать наконец. Из чего следовало, что она опять собирается ехать ко мне. Я не возражал, конечно, но неплохо было бы спросить и мое мнение. Саша промолчал.

– А почему бы тебе не поговорить с Ниной, ночевать ты там почти никогда не остаешься, деньги уплачены..., – сказал я ему.

– Я тоже об этом думаю, – ответил Саша и, не откладывая, остановил машину у ближайшего телефона-автомата. Разговор его продолжался совсем недолго.

– Кто такая эта Нина? – не скрывая настороженности, спросила наша маленькая добровольная пленница. Передо мной ей нечего было скрывать. Я ей все объяснил, после взятой на размышление паузы она хотела еще что-то спросить, но подошел Саша, который сказал, что все улажено и самые необходимые вещи они заберут прямо сейчас. Я не возражал.

Так мы и сделали, и через час с небольшим они покинули мою квартиру, чтобы продолжить Аленино странствие. Она трогательно и нежно попрощалась со мной, попросила разрешения звонить «так, иногда...» и оставила воспоминанием чисто убранную квартиру, запах духов с лавандой и регулярные в течение нескольких дней звонки страдающего Коли, причем мне было строго наказано не давать ему нового телефона. Саша выслушал наказ с безразличным видом, интересно, был ли он уже посвящен в эту роковую тайну? Ну да бог с ними, с этими звонками. Я пожелал им счастливого пути и остался один с грустью о несостоявшейся доченьке, о том, что не повторятся больше невинные наши прогулки по бульварам отдыхающего города, о том, что даже хрустальные с серебром звоночки ее голоса я не услышу уже такими, как в эти четыре дня.

ГЛАВА 7

Жизнь хороша тем, что постоянно преподносит сюрпризы. Только для этого нужно не сидеть сиднем по вечерам у телевизора, а что-нибудь делать – любить, творить, ломать, вот тогда и будут сюрпризы. Так, по крайней мере, считал Александр Львович, и жизнь с удивительным постоянством подтверждала эту немудреную истину.

Кто бы мог подумать, что страшный, изнурительный, вычеркнутый из всех аспектов жизни, кроме материального, июль способен к середине своей превратиться в необыкновенный летний месяц, в котором очень много работы, очень много забот, очень много солнца и еще больше – радости. Когда в девять часов утра Александр Львович открывал дверь квартиры, он слышал пение. Звуки проникали из ванной комнаты через стены, плотно закрытую дверь, через шум сильной душевой струи, под которой Алена пробуждала в этот момент свое непривычное к строгому режиму тело. Но она оказалась дисциплинированной девочкой и к положенному времени отведенная для Александра Львовича комната оказывалась полностью готовой к занятиям, губка была смочена и мел разложен, а на столе стоял стакан сока. Ну, как тебе здесь? – спросил Александр Львович в первое утро. «3до - ро - во, – ответила Алена и засмеялась: – Ты знаешь, Нина такая милая, и она к тебе очень хорошо относится; мы с ней до четырех утра проговорили, она мне все рассказывала про свою жизнь, про мужа и как они разошлись, и как ты ей помогаешь. Ты знаешь, как она тебя уважает? Мне просто здорово здесь и все время петь хочется. Ты просто волшебник, Саша, раз – и все по-твоему получается».

В этот день он проводил занятия с особым блеском. Алена порывалась несколько раз заглянуть в комнату, и ему стоило большого труда сердитыми взглядами отправлять ее на кухню. После занятия он несколько задержался, отвечая на вопросы, и тут Алена вошла и показала рукой на часы – ученики обернулись и обомлели – у нее было целых два часа на подготовку желаемого эффекта.

–В чем дело? – довольно резко спросил Александр Львович.

– Время, – без всякого смущения сказала она и осталась в комнате.

– Почему ты вмешиваешься в мои дела?

– Потому что тебе надо отдохнуть и выпить молока. Потом я сделаю тебе массаж. Омлет приготовить?

Александр Львович согласился на массаж, но от омлета отказался. Во время занятий со следующей группой. Алена появилась у открытой двери в обезоруживающих желтых штанах и сообщила, что идет на рынок, а телефон отключила. Ученики переглянулись между собой, потом девушки, почти ровесницы Алены, понимающе посмотрели на Александра Львовича; кажется, им даже на секунду в голову не пришло, что она может быть его дочкой. Зато во втором перерыве на кухне его ожидал приготовленный обед и фрукты на десерт. «Это ты купила?» – спросил Александр Львович.

– Да, а что?

– Ничего. Спасибо. Если тебе понадобятся деньги, скажешь. И, пожалуйста, Алена, не заходи ко мне во время занятий, а то мы поссоримся.

– Хорошо, хорошо, не сердись. Просто так странно, ты рядом и голос твой рядом, а тебя не вижу... Так хочется зайти иногда и помешать чуть-чуть.

В общем, все у них было замечательно в эту первую неделю узнавания друг друга. Они очень много разговаривали и странно то, что измученный за день Александр Львович оживал на эти несколько вечерних часов и говорил с Аленой серьезно, и отвечал на ее многочисленные вопросы, не пытаясь, как обычно, свести все к шутке или сменить тему.

Однажды она спросила: «Почему ты перестал писать, ведь ты говорил, что у тебя хорошо получалось, и ты столько знаешь всего и так здорово объясняешь?» Сколько времени уже никто не задавал ему этого вопроса, как должное принимали его предыдущее занятие, как должное принимали новое. Но Алена, чувства которой были обострены, как у всякой женщины, сознательно или бессознательно занятой завоеванием мужского сердца, и на этот раз попала в цель. Так рождается то, что мы обычно принимаем за духовную близость – ее иллюзия. Что он мог ответить? Что источник, который давал когда-то тоненькую струйку свежей чистой воды, достаточную, может быть, для того, чтобы напоить нескольких близких людей, просто-напросто высох, лишенный ухода, а может, и просто иссяк. Грустное объяснение, более других приближенное к истине. Но было и другое: в какой-то момент Александр Львович сделал для себя странное открытие: хорошая литература так же бесконечно далека от жизни, как и плохая. И ударение здесь нужно ставить не на «так же», а на «бесконечно». Математическая аналогия – отрезок прямой, так же как и вся прямая, содержит бесконечное множество точек. К реальной жизни нельзя приблизиться, как нельзя приблизиться к линии горизонта. И сколько ни посвяти времени изучению людей или даже одного человека, он останется таким же загадочным, как случайный прохожий, увиденный в чужом городе из гостиничного окна. То есть мотивы его поступков останутся такими же неопределенными; версия писателя – одна из многих допустимых версий. И в книгах, даже самых прекрасных, все всегда красивее, чем в жизни – даже несчастья, даже страдания, даже боль, не говоря уже о смерти. А прекрасны эти книги просто потому, что писали их великие иллюзионисты и нам никогда не понять секрета их фокусов. Поэтому лучше просто смотреть на жизнь, зная, что все равно ничего не поймешь, как не поймешь, например, ее, Алену...

– Меня понять легко, – сказала Алена. – Я засыпаю с мыслью – скорее бы проснуться, и просыпаюсь с мыслью, что скоро увижу тебя. Все очень просто. – Был теплый вечер, они сидели на скамейке бульвара . Александр Львович выглядел усталым, элегантным и рассудительным, а Алена была полна юного очарования. Такими и бывают счастливые моменты, неузнанные, как обычно, среди житейской суеты и долгие годы потом раздражающие память призраком чего-то, что было так близко...

Были и другие вечера – с Ниной, заполняющей комнату ненужными подробностями жизни книжного склада, но это редко, а чаще катались по городу или гуляли и строили разные планы – как отыщется квартира («Хотя ты знаешь, мы с Ниной подружились так и она говорит, чтобы я всегда жила у нее, но я же понимаю, что тебе это мешать будет, и потом, нам нужна такая квартира, чтобы она была наша, правда?»), и как Алена до конца выздоровеет и будет целый год заниматься в студии, чтобы сдать свою дипломную работу, а он будет ей помогать и найдет, кому из специалистов ее показать, и все это выполнимо; конечно, и трудности есть, например, с пропиской, но они что-нибудь наверняка придумают.

– И все это будет так здорово, правда, Саша?

–Не знаю, Аленушка, – наверное.

– Ты знаешь, Саша, я просыпаюсь иногда и думаю, неужели все это со мной происходит? Ведь месяц только назад, да меньше даже, что там месяц, все ужасным казалось – диплом не защитила, это я-то, ведь я же у них прима была, жить негде, родители требуют, чтобы назад вернулась единственный друг, кому верила, дрянью оказался – ну все, все хуже некуда. А потом – раз, как по волшебству... Ну а потом, что же будет, опять плохо, да?

– Может быть, и плохо. Ты знаешь, есть такая детская игра, называется «Маленькое путешествие». Это такая коробочка, и по белой гладкой дорожке нужно закатить шарик в ворота, а на пути всякие препятствия и отверстия, так что почти всегда шарик оказывается в одном из этих отверстий и до цели не докатывается. Вот так примерно я представляю себе нашу жизнь. Кто еще катится, а кто уже в своей яме.

– Ну а мы с тобой?

– Ты, наверное, в начале пути и миновала благополучно кое-какие препятствия, а я благополучно разместился в одной из самых теплых и сухих дыр где-нибудь на пригорочке и сижу в ней.

– Перестань, Саша, мне не нравится, когда ты так говоришь... и потом, в твоем рассказе ничего не говорится о тех, кто все-таки докатывается до ворот.

– Вот это самое интересное. Я думаю, что, к своему удивлению, они обнаруживают за воротами еще одно такое же поле с препятствиями и так далее...

–Так в чем же тогда смысл?

– Наверное, в этом самом движении, которое и есть жизнь, хотя, Аленушка, ты задаешь мне вопросы, на которые, кажется, никто еще толком не ответил. Поэтому хватит на сегодня, давай-ка я лучше угощу тебя мороженым, если в этом городе еще продают где-нибудь мороженое....

Иногда Александру Львовичу казалось (не следует забывать, что по роду своей деятельности он не мог не быть психологом), что Аленина страсть к мороженому, ее неожиданная откровенность или немыслимые пустяковые обиды – не то, что осталось от маленькой девочки, а специально взятый с собой в дальнюю дорогу реквизит для исполнения этой выигрышной роли. Ну и что из того? Кто ее знает, эту Алену, что там у нее на уме, но ему было так хорошо с ней, так трудно уже было представить день, не заполненный звоном ее голоса, прохладой рук, детским упрямством, непривычной заботой и ничуть не схожей с бесстыдством легкостью обнажения ее красивого сильного тела.

Самыми лучшими бывали для них минуты после ухода последней группы учеников, когда Алена бесшумно подсаживалась к Александру Львовичу, застывшему на диване в неловкой позе с лениво дымящейся сигаретой: «Я тебе не помешаю... я тихонечко...» и ненужная сигарета исчезала и прекращала свое существование, раздавленная неумелыми движениями, и Алена начинала командовать шепотом – разденься и накройся простыней, расслабься, вот так, закрой глаза и не думай ни о чем – и сжимала его виски сильными, широко расставленными пальцами, как бы включаясь в одну с ним цель, и Александр Львович чувствовал, как с тупыми уколами уходит из головы напряжение и течет, не нарушая гладкости рук, к мягким плечам и бледному лицу: «Ах, Алена...» «А теперь в душ, – продолжала она командовать, – в душ, в душ». И он шел в душ, чтобы выйти оттуда через несколько минут молодым, здоровым и, кажется, даже влюбленным, и выпить крепкого чая с только сегодня приготовленным клубничным вареньем, и порадоваться, что впереди еще целый свободный вечер, а июль незаметно подошел к своей середине... Кстати, о варенье. Как-то утром Алена, извинившись, вызвала его в другую комнату и сообщила, что Нина попросила купить на рынке клубники и сахара, но забыла оставить деньги. Александр Львович, оставляя на рубашке следы от испачканных мелом пальцев, вытащил из нагрудного кармана двадцатипятирублевую бумажку: «Хватит?» После ухода учеников он переложил в один из конвертов содержимое нескольких других и принес на кухню Алене, испытывая при этом странное чувство неловкости, хотя процедура передачи в разные руки денежных сумм давно уже стала привычной. Ему одновременно хотелось и не хотелось, чтобы Алена взяла эти деньги, и он положил конверт на кухонный столик рядом со стаканом молока, сопровождая свои действия соответствующими словами.

– Саша, не надо, мне не нужны деньги, и потом, мама скоро приедет...

–Возьми, Алена. Мало ли что...

– Хорошо, спасибо, я отдам тебе потом, – она засунула согнутый пополам конверт в карман джинсов: – Саша дурачит бедных деток, а на вырученные денежки содержит молодую любовницу. – Она сказала это с дразнящим смешком, который должен был компенсировать некоторую резкость слов.

– Алена, я никого не дурачу, и мне очень жаль, если ты думаешь обратное. Из десяти занимающихся у меня детей девять поступят в институт. Это очень хороший результат. Где же обман?

– А обман в том, что те родители, у которых нет денег платить тебе, ставят своих детей в худшие условия. Вот в чем обман.

– Алена, если у тебя перед конкурсом вокалистов появится возможность позаниматься с самым лучшим педагогом, ты откажешься, чтобы не отличаться ничем от остальных?

– Нет, не откажусь.

– В этом все дело. Я не хочу повторять избитую истину о том, что жизнь — это борьба, ты уже сама немножко в этом убедилась, точнее, начала убеждаться. Родители, чьи дети занимаются у меня в течение года, отдают мне почти четыреста рублей, но за это время я их учу тому, чему их не смогли научить в школе, и что им наверняка понадобится в институте и потом в работе – я их учу математике и учу думать, учу по собственной, мной разработанной методике, включающей индивидуальные задания, и учу, судя по результатам, очень неплохо. Так что я никого не дурачу...

– Извини, Саша, мне не надо было...

– Нет, Аленушка, как раз надо. Я не хочу, чтобы у тебя были ложные представлениямя о роде моих занятий. – Давно уже ему не приходилось отстаивать моральные аспекты своей деятельности с таким энтузиазмом. Увы, и следа раздражения нет у Александра Львовича от необходимости отвечать на эти вопросы, только удивительно непривычная нежность и какая-то грусть, что ли...

– Помнишь, как мы с тобой встретились в первый раз? – Аленины глаза, поднятые наконец от незаконченного узора на скользкой поверхности кухонного столика, загораются смешинками. – Ты такой важный был и смешной. И так все объяснял...

Однако не только разговорами занимали они свой досуг, а также проводили время в ресторанах за безалкогольным ужином, в Доме кино за просмотром фильмов, в прочих малознакомых Алене местах. У Александра Львовича, благодаря его знанию человеческих слабостей и весьма значительным материальным возможностям, знакомых везде было много, и нет ничего удивительного в том, что он казался иногда Алене волшебником, совсем на похожим на друга Колю, звонки которого в последнее время, кстати, возобновились. Занятый своими делами Александр Львович даже не спросил, откуда у Коли номер телефона. Алена разговаривала с ним сухо, но подолгу. Каким бы ни был ребенок вундеркиндом, а все равно тянет его поиграть иногда в солдатики, потому что от возраста своего убежать трудно, тем более так сразу. Александр Львович на разговоры эти не сердился, только когда ему срочно нужен был телефон, он говорил: «Заканчивай» и протягивал руку. Алена успевала бросить какие-нибудь обидные слова вроде: «Ну все, мне некогда с тобой разговаривать», нажимала на рычажок и с безразличным видом протягивала трубку. Через минуту с кухни слышалось пение.

Алена в эти дни была влюблена, в этом нет сомнения. Но она крепилась изо всех сил, чтобы как можно реже этот факт демонстрировать. Что удавалось ей далеко не всегда.

– Расскажи мне о своем сыне. Ты говорил, ему тринадцать лет, да? Странно, мне так недавно было тринадцать, а тебе уже так давно – девятнадцать ... Ты часто его видишь?

– Стараюсь, чтобы было часто. Что тебе рассказать... Неглупый мальчик, любит футбол, пишет стихи и ходит в математическую школу.

– Почему в математическую?

– Так хочет мама. Хотя, в общем-то, он неплохо учится, а математика в разумных дозах еще никому не вредила.

– А стихи он пишет хорошие?

– Ты знаешь, Аленушка, я ведь лицо заинтересованное, но мне кажется, что неплохие. Время покажет. Нормальный развитый современный мальчик, по крайней мере, я его именно так воспринимаю.

– А он тебя?

– Не знаю, не спрашивал. Мне кажется, что у нас хорошие отношения.

– Господи, как мне хотелось бы увидеть его и подружиться, я уверена, что мы подружились бы... и ничего, ничего этого не будет, – она уткнулась лицом в подушку, но, кажется, не заплакала. Александру Львовичу вдруг захотелось сказать ей что-нибудь очень нежное, чтобы успокоить, хотя бы,... но он ничего не сказал, потому что одним из основных своих достоинств считал умение справляться с состоянием, которое позволяет совершить бесконтрольные поступки.

ГЛАВА 8

Несколько лет назад Саша уже пережил период интенсивного общения с молодыми девушками; он любил тогда в плане объяснения цитировать понравившееся высказывание (относящееся, впрочем, совсем к другому человеку, кажется даже историческому лицу), что дело не в извращенном интересе начинающего стареть мужчины (то есть не в физиологическом только аспекте), а в том, что он по природе своей учитель и от учениц своих требует одного: тяги к знаниям и успехов в учебе. Что же, успехи, по-видимому, наблюдались не часто, и Саша без особых переживаний расставался с недобросовестными ученицами. Но и их тоже можно понять. Он привлекал многими своими качествами, которым по молодости лет так легко присвоить неточное определение. Мне кажется, то же происходит с ребенком, которому понравилась в магазине сложная и красивая игрушка. Мама говорит, не надо, ты еще маленький и не знаешь, как с ней обращаться, но ребенок плачет, обещает научиться и все-таки уговаривает купить. А в результате – он ходит с ней целый день, не расставаясь ни на минуту, и укладывает с собой на ночь в постельку, а потом бросает и часто даже забывает про нее, потому что действительно не знает, что с ней делать.

Пришло время, и Саша понял, что поиски в этом направлении могут продолжаться до бесконечности, и перенес свои нерастраченные педагогические запасы на более благодатную почву, оставив для женщин все остальное, что, по его мнению, им полагалось. Так что для меня, например, вся эта история с Аленой была в определенном смысле неожиданностью, рецидивом старой болезни, но, с другой стороны, и причины для этого рецидива тоже были налицо.

А что же Алена? Думаю, что Алена была влюблена. Она ведь довольно часто звонила мне, пока Саша занимался в соседней комнате — по-видимому, с другом Колей нельзя было поделиться всем комплексом новых ощущений, Нина же больше любила говорить, чем слушать, так что я превратился в постоянного собеседника и по изменчивости ее интонаций понимал, что она мучается и храбро старается не показать своих мучений (так мне, по крайней мере, казалось).

A месяц июль тем временем перевалил уже за середину и вместе с установившейся теплой погодой несколько уравновесил и отношения нашей влюбленной пары. Все свободное время они проводили вместе, иногда оставались ночевать у меня, и Алена, несмотря на раннее время, всегда вставала и уезжала вместе с Сашей. По вечерам ко мне заходили знакомые, и было очень забавно наблюдать за Аленой, которая в каждой женщине видела потенциальную соперницу, мгновенно вооружалась и, надо сказать, довольно остроумно отражала попытки уколоть себя. К концу месяца Саша стал заметно уставать, и бывало, что мы сидели с ним в комнате вдвоем, лениво перебрасываясь словами или вовсе молча, а Алена, отчаявшаяся вывести нас на прогулку, разгуливала до темноты между пятиэтажными домами, напевая свои песенки и стараясь долгим отсутствием вызвать у Саши беспокойство.

В первых числах августа он собирался уехать в санаторий, и чем более приближался этот день, тем чаще они обсуждали ближайшие свои планы. Хозяйка квартиры Нина успела уже, оказывается, предложить Алене жить у нее «столько, сколько будет нужно», временную прописку можно было продлить еще на целый год, так что все вроде бы складывалось как нельзя лучше. Саша предлагал Алене поехать отдыхать вместе с ним, но через несколько дней, когда он договорится об устройстве ее в гостинице. Алена соглашалась и говорила, что ничего так не хочет как этого, но при этом становилась грустной и выяснялось, что весь этот замечательный план находится под большим вопросом, потому что не учитывает очень важного обстоятельства – приезда мамы.

Мне кажется, что Саша, увлеченный любовными утехами и зарабатыванием денег, не придавал должного значения существованию мамы, способной наложить вето на самый благоразумный их проект. Я знал от Алены, что мама очень обеспокоена ее теперешним положением. Присутствие около дочери какого-то постороннего мужчины-обольстителя (а то, что посторонний мужчина может быть лишь более или менее замаскированным обольстителем, ни у какой здравомыслящей мамы сомнений не вызывает), который «очень, очень мне помог, мамочка, ты даже себе не представляешь, как помог», совершенно маму не устраивало. И она решила отложить на время важные административные дела своего города и приехать в столицу для выяснения обстоятельств дела. О чем нам и сообщила Алена в один прекрасный день. «И когда же это будет?» – беспечно спросил Саша, на почувствовавший, как ни странно, в этом сообщении никакой для себя угрозы. «Не знаю, – ответила моя грустная птичка, – скоро».

– И надолго ли? – кажется, лишь вежливости ради поинтересовался Саша.

– Пока не устроит мои дела.

– А что под этим подразумевается?

– Пока не выдаст меня замуж, вот что.

– За кого? – как всякий человек, расслабившийся после долгого утомительного дня, Саша с трудом настраивался на неожиданную серьезность разговора.

– Не волнуйся, не за тебя, – ответила Алена, явно недовольная таким непониманием важности происходящих в ее жизни событий и, по обыкновению, оставила нас вдвоем, отправившись на прогулку, и на этот раз не возвратилась до тех пор, пока мой встревоженный и рассерженный друг не пошел ее искать.

Конечно, он привязался за это время к Алене, но, вместе с тем, и привык к ощущению ее постоянной, иногда даже чересчур постоянной близости и своей необходимости для этой новой для нее формы существования. Намечающийся приезд мамы вывел его на время из состояния равновесия, но лишь на время. Следующее утро с обычным ранним пробуждением расставило все по местам – работу, Алену, маму, усталость конца июля. Это были их последние безмятежные дни, точнее, его безмятежные дни, я видел ее внутреннее напряжение, она боролась с чем-то в себе, и исход этой борьбы был непредсказуем.

Мама приехала в первый день августа, в первый день относительной Сашиной незанятости, когда он просидел у меня несколько часов в ожидании Алены, занимаясь какими-то своими вычислениями, которые, по мере приближения к завершению, приводили его во все более благодушное состояние. Алена, уехавшая по своим делам еще с утра, все не появлялась. Мы пошли с ним обедать в ближайший ресторан, оставив на двери записку со своими координатами, но нетронутая записка дождалась нашего возвращения.

– Она не имеет никакого представления о времени — интересно, как она в училище ходила? Она никогда не знает, сколько сейчас времени, даже приблизительно. Это что, свойство всех артистических натур? – с любопытством, прикрывающим легкую растерянность, спросил Саша.

Алена пришла в восемь часов вечера с большой коробкой, в которой, судя по размерам, должна была находиться обувь. Мама приехала, – сказала она и виновато улыбнулась. – Я позвонила Нине, а она говорит, что мама звонила и оставила адрес, куда мне ехать». Я налил ей чаю. Мы помолчали. «А в коробке что? – передышки ради спросил Саша. «А в коробке сапоги, такие, как я хотела, представляешь...». С сапогами все было ясно, с остальным предвиделись затруднения. Саша отвез Алену туда, куда ей было нужно, а сам поехал домой. Веселого вечера на этот раз не получилось.

Отдыхать он уехал через три дня. Кажется, они виделись еще один раз, перед самым его отъездом. Ей с трудом удалось уговорить маму отпустить ее на несколько часов, поскольку остальное время своенравная доченька занималась с маминой помощью укрощением своих разгулявшихся на свободе желаний. Наиболее критические моменты процедуры укрощения Алене приходилось заедать привезенными мамой фруктами, остужать недолгими, под присмотром, прогулками или, в крайнем случае, изливать мне по телефону. В середине августа, в разгар Сашиного отдыха, она позвонила мне и сказала: «Помогите, она хочет меня увезти». «Ты не сумка, – ответил я, – тебя нельзя увезти». «Но она правильно говорит, что мне негде жить и нет прописки, а без прописки не возьмут на работу, и вообще, столько всего говорит, и я не знаю, что делать, и Коля еще этот мучает звонками своими...»

– Ты рассказывала что-нибудь Саше?

– Нет, зачем, пусть отдыхает. Он ведь плохо себя чувствовал последнее время. Извините, что я прошу вас, но поговорите с моей мамой, пожалуйста, я так растерялась, вы знаете, все одно к одному...

Как будто с его отъездом она потеряла опору. Увы, даже при большом желании я не смог бы ей эту опору вернуть. Соглашаться на разговор с мамой, не будучи уверенным в успехе, не обладая Сашиными решительностью и обаянием, было чистой авантюрой, но я согласился, поскольку чем еще мог ответить на услышанный по телефону призыв о помощи. И мы встретились на бульваре около памятника и уселись с мамой на скамейку, чтобы на фоне уютной летней декорации и шума разыгравшихся фонтанов высказать свои соображения по поводу будущего покинувшей нас на время разговора Алены.»

– Я не возражала против встречи с вами, поскольку, по словам Алены, вы являетесь другом Александра Львовича, который продолжает звонить моей дочери, хотя я считаю, что это совершенно ни к чему. Я очень признательна вам обоим за то, что вы сделали для моей девочки, но поначалу хотела просить вас, чтобы вы как можно реже встречались с ней, а теперь просто решила увезти ее отсюда, потому что заметила в ней признаки распущенности, которые будут только прогрессировать, если она останется здесь одна, без присмотра.

– Позвольте, – попытался я вставить несколько слов: – но ведь как раз мы о Александром Львовичем могли бы оказаться здесь в некотором смысле полезными для вашей дочери, помочь ей продолжить учебу, следить за ее духовным ростом, если хотите...

– Милый мой молодой человек, – решительно сказала мама, которая была ненамного старше меня, – я слишком хорошо знаю мужчин, слишком много семейных трагедий прошло у меня перед глазами, и я знаю, что скрывается за их словами. Вся ваша так называемая забота ставит только одну цель — не надо себя обманывать. Мне гораздо больше были по душе юные чистые отношения, которые связывали мою дочь с ее сокурсником Колей, хотя и он в последнее время стал волновать меня своей настойчивостью. Так что я приняла решение. Там, дома, под моим присмотром Алена сможет наконец определить для себя истинные ценности...

Было высказано еще несколько подобных деклараций. Погода располагала к сидению, Алена не появлялась, и мы с мамой поговорили еще на разные темы, причем, сбросив с себя гнетущую воинственную броню, мама оказалась вполне нормальным человеком, трезво оценивающим окружающий мир и способным на здравые рассуждения. Но все мои попытки вернуть разговор к Алене и попытаться хоть в чем-то убедить маму наталкивались на минное поле и сопровождались новыми декларационными разрывами. Алена появилась в момент, когда мы с мамой обсуждали изменения, происшедшие в Москве за последние годы.

–Ну, вы подружились, да? – как будто весело спросила Алена.

– Почти, – милостиво, но без улыбки, согласилась мама. Мне оставалось только неопределенно пожать плечами.

– А смотри, мамулечка, что я купила, – и Алена показала маме маленький цилиндрик на цепочке.

– Что это? – настороженно спросила мама.

– Это такие часы, их на шею вешают, я так давно хотела, а сейчас зашла в комиссионку – и как раз они есть. А то говорят, что я совершенно за временем не слежу.

– Где ты взяла деньги? – тоном готового к расправе классного руководителя спросила мама. И мои сомнения относительно будущего торжества маминых воспитательных принципов получили еще одно подтверждение.

– У меня были. Ты ведь мне раньше много присылала, вот я и откладывала, – спокойно глядя матери в глаза, ответила Алена.

Они уехали через три дня. Мы встретились с Аленой утром, в день отъезда. Она выглядела грустной и усталой, но дело не только в этом. Что-то новое появилось на этом начатом временем портрете, и я понял, что никогда уже не увижу приводившую меня в восхищение Алену начала июля. «Я приеду, – сказала она себе и мне, – я обязательно приеду. Но ничего не говорите Саше. Ничего. Обещайте мне». – Она прижалась ко мне и поцеловала в щеку. Слез не было. Потом она пошла и затерялась среди людей, двинувшихся навстречу открытым дверям троллейбуса. К многолетнему счету прибавилось еще одно расставание.

ГЛАВА 9

Первого августа основная часть учеников Александра Львовича сдавала письменный экзамен по математике. На следующий день утром он встречался с ними и проверял черновики их работ. Это занятие, на которое уходила половина дня, преследовало сразу две цели. Во-первых, он и после окончания сезона обучения продолжал оставаться в глазах родителей настоящим педагогом, теперь уже бескорыстно тратящим свое время ради помощи детям. С практической же точки зрения Александр Львович, затрачивая минимум усилий, получал целый набор вариантов письменных работ, которые мог использовать в своей дальнейшей деятельности. Единственным отрицательным аспектом этих встреч были непременные огорчения, слезы, а иногда даже истерики. Александр Львович оказывался в роли врача, сообщающего родственникам больного результаты анализов. Со всеми вытекающими последствиями.

Не обошлось без огорчений и на этот раз . Девочки и мальчики делали ошибки везде, где их можно было сделать, и иногда даже там, где их сделать было нельзя. «Но ведь мы же решали с вами эти примеры, эти же самые, ну как так можно, ребята? Вы меня просто в гроб загнать хотите», – в который уже раз за этот день с грустью выговаривал Александр Львович. Особенно расстроила одна девочка, за которую был уверен, а, главное, отец которой занимал достаточно ответственный пост в городе, куда Александр Львович собирался ехать отдыхать, так что при необходимости его можно было попросить помочь устроить гостиницу для Алены. Девочка получила во всех задачах правильные ответы, но в одной из них правильный ответ получился несмотря на ошибку в решении. И такое бывает. «Эх, как бы нам зачеркнуть эти две строчки», – вслух размышлял Александр Львович, стараясь смотреть мимо заплаканных глаз сидящей напротив него милой и умненькой девочки. «Ну да ладно, не огорчайтесь раньше времени, постараемся что-нибудь придумать», – сказал он, чтобы утешить ее. Сказал машинально, потому что придумать, конечно же, ничего было нельзя, и единственная надежда была на то, что проверяющий, удовлетворенный ответом, не будет вникать в ход решения. В этом случае для девочки, окончившей школу с медалью, все было бы успешно закончено.

Далее следовала еще одна неприятная процедура – сообщение результатов проверки родителям. Александр Львович сразу сообщал и приятные и неприятные результаты, не дожидаясь вопросов. Это тоже было принципом – не избегать неприятных разговоров, а начинать их первым в том случае, если они действительно были неизбежны. К четырем часам все было закончено, и в активе оставался вечер с Аленой, которой удалось все-таки уговорить маму отпустить ее; впрочем, мама, ободренная перспективой его отъезда, и не очень сопротивлялась.

Они встретились в маленьком кафе, занявшем после ремонта помещение популярной на памяти Александра Львовича шашлычной. Приглушенно журчала из невидимых динамиков итальянская музыка, щелкали бамбуковые занавески, заменявшие дверь, было тихо и уютно, Алена похрустывала солеными орешками, а впереди был его отъезд, разрывающий лето и еще что-то, пока неосознанное, на две неравные части.

В машине после долгого молчания Алена сказала ему: «Это невыносимо, Саша, мне противно и стыдно от того, что я ничего не значу для тебя, что я просто – твоя любовница, одна из многих, что мне никогда не придется жить с тобой нормальной жизнью, иметь семью, детей. Это все невыносимо, Саша. Последние дни мне все время хочется плакать, я изо всех сил держусь, но все ускользает из рук и, наверное, один маленький кусочек остался – сегодняшний вечер... я не могу так больше...»

– Все это не так, Алена, – сказал Александр Львович как можно мягче: – ты не права.

– Перестань, перестань, Саша. Ты знаешь прекрасно, что все, что я сказала – правда и просто притворяешься сейчас...

– Может быть, ты и права, но только в том, что тебе, как и всякой почти женщине, хочется выйти замуж. И, наверное, тебе нужно выйти замуж... хотя бы для того, чтобы не думать больше об этом. Но только я не гожусь на роль супруга, Алена, потому что прошел уже все стадии супружеской жизни и она не может дать мне ничего нового, потому что я одинокий, эгоистичный, упрямый человек, потому что я знаю, что свадьба – это удачный конец для фильма, а в жизни никогда ничего не заканчивается одной сценой, потому что для тебя любовница — это неприличное слово, а для меня это женщина, которую любят... Ты очень много значишь для меня, Алена, и я счастлив близостью с тобой, но из нашего брака ничего бы не вышло.

– Как ты можешь это знать наперед, – грустно сказала Алена, – как ты можешь быть во всем уверен?

– По опыту, Аленочка, по тому самому опыту, которого у тебя, к счастью нет и который говорит мне, что человек не становится счастливым от обладания желаемым. И потом, есть еще одна сторона дела. Ты столько времени убеждала меня, что не можешь жить без музыки, что собираешься стать профессиональной певицей и хорошей певицей к тому же. Так неужели ты не понимаешь, что слишком много взваливаешь на себя в свои девятнадцать лет...

– Скоро двадцать, – улыбнулась Алена.

– ... ты хочешь семью и детей, и хочешь сама их воспитывать, серьезно учиться музыке и петь, участвовать в конкурсах и побеждать. Но, Аленочка, так не бывает, это фантазии. Реши что-нибудь и выбери, и знай, что я всегда твой друг и помощник...

– Не надо, Саша, я все поняла... Наверное, ты прав. Я обязательно решу что-нибудь, только все это очень грустно.

– Это не грустно, Алена, это жизнь. Больно, смешно, страшно, радостно – все вместе. Только не сдавайся. Ты – сильная, красивая, талантливая, и ты пройдешь через все препятствия и окажешься у заветных ворот.

– Чтобы увидеть там точно такое же поле?

– Ты помнишь?

– Конечно.

Поздно вечером, когда Александр Львович собирал дома вещи, Алена позвонила и шепотом, чтобы не разбудить маму, сказала, что про все подумала и он прав, и больше всего на свете она хочет поскорее снова увидеть его. Он почувствовал себя легко и радостно, как в молодости, и прилетел на следующий день на курорт в самом замечательном расположении духа.

Уже несколько лет подряд в августе месяце Александр Львович ездил отдыхать и лечиться в один и тот же санаторий, где его помнили и любили, как любили почти везде, где знали. И в этом не было ничего удивительного, поскольку обаяние было для него не только чертой характера, но и профессиональной принадлежностью.

Комнаты в новом корпусе санатория были рассчитаны на двух человек и имели все необходимые удобства, балкон выходил на море и был достаточно широк для размещения шезлонгов. Все это вместе с нежаркой для начала отдыха погодой было так мило и так далеко от последних суматошных дней в Москве, что только здесь Александр Львович мог осознать окончательно, что очередной утолительный сезон закончен, что впереди отдых и необременительное лечение, что все в целом складывается замечательно. Но и расслабившись под ласковыми солнечными лучами, он не забыл о деле, последнем, может быть, неприятном, но необходимом. По прямому телефону, минуя секретаршу, он позвонил местному большому начальнику, дочка которого за день до этого плакала в квартире у Александра Львовича по поводу совершенной ею в письменной работе нелепой ошибки. Он представился, но больше ничего сказать не успел.

– Ах, дорогой мой человек, как благодарить тебя буду! – загремел в трубке голос счастливого отца. – Звонила мне вчера девочка, все рассказала, сказала, что на тебя одна надежда, а только сейчас опять звонила – «пять» получила она. Понимаешь? Все, студентка, прости, дорогой мой, сейчас времени нет, завтра вечером не уходи никуда, встретимся, поговорим. Благодарю тебя еще раз...

«Что это? – с ленивым удовлетворением размышлял Александр Львович, развалившись в шезлонге. – Неужели до такой степени везение сжилось со мной, что случайно брошенная фраза переворачивает все в мою пользу? Только зачем же говорить о везении и о случайности? Просто я стал профессионалом, а все остальное – неизбежная награда за присутствие этого редкого качества». И неожиданно пожалел, что рядом нет Алены, с которой можно было поделиться новостями. Пожалел с такой радостной для самого нежностью, что еще лучше стало на душе, хотя, посмотрев со стороны на Александра Львовича, так и хочется задать вопрос – куда же еще лучше?

Вечером того же дня произошло знакомство с соседом по комнате. Сосед выглядел по возрасту ровесником Александра Львовича и был явно восточного происхождения, что и подтвердилось при знакомстве – его звали Рашид. У Рашида были хитрые и насмешливые маленькие глаза и целый набор безукоризненно отглаженных костюмов. Соседи назвали друг другу не только имена, но и род своих занятий и прозвучало это так: «Научный работник. – Литератор». «Такой же литератор, как я научный работник», – подумал Александр Львович, разглядывая доброжелательно улыбающегося Рашида, и ошибся. Потому что Рашид оказался настоящим литератором, более того, его можно было считать воистину разносторонним деятелем искусств, поскольку он являлся членом трех творческих союзов – писателей, кинематографистов и журналистов. Все это выяснилось на следующий день, когда оба соседа, люди еще в общем-то не старые и не страдающие от финансовых затруднений, позволили себе выпить после обеденного отдыха за знакомство бутылочку хорошего коньяка, усугубив его аромат купленными на рынке фруктами.

– Как же это ты умудрился все успеть? – с искренним удивлением выспрашивал Александр Львович, – ты же еще совсем молодой мужик. Написал-то хоть много?

Рашид совершенно не обиделся на то, что собеседник не знаком с его творчеством и разъяснил, не снимая с лица доброжелательной улыбки:

– Семнадцать рассказов написал. Зачем много писать? Надо не много писать, а дело писать. Все семнадцать в журнале печатали. Книга вышла. Десять в газете печатали. Потом по ним три фильма сделали.

– Это ты здорово, – с уважением сказал Александр Львович, – это же надо, чтобы человек семнадцать рассказов написал, и чтобы все напечатали. Это надо талант иметь. Ну давай тогда выпьем за талант, печатают его или не печатают – за талант.

В этот момент в дверь постучали. Со словами: «Простите, Александр Львович здесь проживает?» в комнату вошел аккуратно одетый, выбритый и подстриженный молодой человек в сером костюме. «Здесь», – ответил Александр Львович и встал от неожиданности с кресла.

– Артем Георгиевич прислал за вами машину.

– Зачем? – спросил Александр Львович, напрягая память в поисках следов человека с названным именем. И нашел, приведя, таким образом, в норму неожиданно нарушившийся ритм сердцебиения. Артем Георгиевич, местный начальник, был отцом девочки-абитуриентки, вчерашним телефонным собеседником. Александру Львовичу стало смешно.

– Вам придется подождать несколько минут, пока я соберусь, – с очень серьезным видом сказал он молодому человеку.

– Я подожду внизу, – ответил тот и, попрощавшись с Рашидом, вышел.

Рашид дождался, пока перестали рассыпанными орехами стучать по коридору шаги Александра Львовича и вышел на балкон. Он увидел, как молодой человек в сером костюме открыл перед его недавним собеседником заднюю дверцу блестящей черной машины и уселся сам спереди рядом с шофером. Рашид покачал головой и сделал для себя определенные выводы.

А Александра Львовича уже везли по улицам яркого нарядного города, и на его вопрос о цели этой неожиданной поездки молодой человек отвечал, вежливо улыбаясь: «На месте узнаете». Все это было в достаточной степени забавно, поэтому что когда он в сопровождении своего аккуратного и предупредительного попутчика поднялся на второй этаж известного в городе ресторана, настроение у него было приподнятое. Местный административный механизм сработал исключительно четко, и Александр Львович появился в зале в положенное время. Там было так же жарко, как и на улице, и ветер, с усилием раздвигавший тяжелые шторы на окнах, почти не приносил облегчения собравшимся в зале людям. «А вот и наш дорогой гость!» – раздался голос радушного хозяина, оказавшегося совсем не пожилым человеком с очень гладкой кожей на лице и располагающей полнотой. После этих слов хозяин неожиданно крепко для первой встречи прижал к себе Александра Львовича влажными руками: «Ну, прошу за стол, дорогие мои». После того, как стартовый застольный шум вошел в устойчивый ритм, хозяин произнес тост, показавшийся Александру Львовичу необычайно трогательным, хотя и не совпадающим с реальностью в некоторых деталях.

– Дорогие друзья, – говорил хозяин хорошо поставленным голосом, – вы знаете о причине нашего сегодняшнего торжества. Я праздную сегодня поступление в институт единственной дочери. Но вы не знаете, конечно, кому обязан я в первую очередь этой огромной радостью. Вот этому человеку... Два месяца назад, когда моя дочь сообщила о твердом решении ехать поступать в институт в Москву, я растерялся. Да, я не боюсь признаться, что в тот момент я растерялся. Поэтому вдвойне счастливым оказалось сначала заочное, а теперь и очное знакомство с Александром Львовичем, который не только блестяще подготовил мою дочь по математике, но и в трудную минуту оказал ей помощь, которой больше не от кого было ждать. Поэтому я предлагаю выпить этот бокал за моего нового друга, перед которым я чувствую себя теперь неоплатным должником. А отдавать долги я умею, присутствующие, которые знают меня не один год, это подтвердят. За твое здоровье, Александр Львович! – они церемонно раскланялись, и через мгновение охлажденная до нужной температуры жидкость с жжением стала прокладывать себе путь по пищеводу.

Александр Львович был смущен поначалу излишне красочной рекламой своих скромных способностей, но потом сделал вывод, что к утру гости все перезабудут и в памяти у них останется лишь обильное угощение, и стал осваиваться в непривычной обстановке. Он оказался в обществе самых уважаемых людей города (например, слева сидел начальник ГАИ, а еще через одного – директор местного Торга), однако это вовсе не избавляло от необходимости много пить, скорее наоборот. Но плохо ему стало только по дороге назад, а там, в ресторане, много было еще всяких тостов, разговоров, заверений и обещаний, трогательное прощание с милейшим Артемом Георгиевичем, буквально требовавшим «в случае надобности не стесняться, а звонить». Но потом все-таки стало плохо, и лишь воспоминание о безмятежном сне соседа-сочинителя, не попавшего в свидетели ночных страданий, несколько сглаживало разбушевавшиеся наутро угрызения совести. Ибо Александр Львович провел ночь отвратительно и дал себе слово остальные двадцать дней посвятить исключительно отдыху и лечению. Вечером он позвонил Алене, пересказал в юмористических тонах события вчерашнего дня, спросил, как у нее дела, и сообщил, что очень скучает.

– Я тоже, – сказала Алена.

– Аленочка, придумай что-нибудь и приезжай.

– Я постараюсь, Саша, но не знаю, как получится...

И поплелись цепочкой необременительные, но лишенные разнообразия санаторные дни. Процедуры, пляж, столовая, бесполые ухаживания за отдыхающими дамами, редкие вечерние беседы с Рашидом и, конечно, телефонные разговоры с Аленой. Их было три, не считая первого, причем, последние два раза к телефону подходила мама и была безукоризненно вежлива, что Александр Львович, оторванный от центра событий, принял за хороший знак. Но Алена приехать в ближайшие дни не обещала, новое что-то появилось в ее голосе, но слова были все те же, а разве возможно разобраться в каких-то еле заметных изменениях интонации, когда говоришь из телефона-автомата далекого южного города, а в нескольких метрах тебя ждет веселая компания.

Но пришел момент, когда телефонный звонок оказался безрезультатным и следующий после него – тоже. На этот раз веселая и шумная компания показалась ему слишком веселой и шумной, и в подступившем вдруг совершенном одиночестве он вспомнил, как Алена говорила ему: «Ты знаешь, если я просыпаюсь и знаю, что увижу тебя, то ничего не могу делать целый день – только ждать, мне ничего не хочется, только видеть тебя и быть с тобой, неужели так бывает, Саша...» Что он ответил тогда, пресыщенный плодами своих реальных успехов и мнимых достоинств и добродетелей? Как всегда, наверное, дурацкой шуткой или длинной сентенцией с переложением чужих мыслей. Но угрызения совести на этот раз проявились лишь мелким уколом, и Александр Львович успокоил себя тем, что природа лучше нас разбирается в наших делах, нужно лишь уметь различать ее таинственные знаки. Он в общем-то правильно объяснил отсутствие Алены – подумал и решил, что она неожиданно уехала с мамой домой или отдыхать, и вернется к его возвращению. Ничего другого ему и в голову не могло придти, ведь он даже и не пытался заглянуть по ту сторону экрана, на котором разворачивалось действие лирической летней комедии – кто там, что там? И все-таки он был куда более прав, чем Аленина мама, с непростительной слепотой принимавшая временные успехи локального характера за выигрыш всей компании. Вкусивший свободы редко расстается с ней добровольно и уж никак не навсегда.

По возвращении домой Александр Львович ждал некоторое время известий от Алены, а потом навестил своего друга и узнал от него фактическую сторону дела. Он мало кому верил в этой жизни, а Алене поверил, и получалось, что она его обманула. Бог знает какие мысли были у него во время разговора, да и потом, но чувство собственного достоинства не позволяло поделиться ими с кем бы-то ни было, и Александр Львович лишь позволил себе закончить обсуждение грустным афоризмом: «Женщины хуже, чем кажутся на первый взгляд, лучше, чем на второй, и все-таки хуже, чем на третий...» И после некоторого размышления добавил: «Впрочем, это относится, наверное, к людям вообще».

ГЛАВА 10

Алена позвонила мне через два месяца после Сашиного возвращения из санатория, которое, вместе с некоторыми природными явлениями, стало уже традиционным признаком скорого конца лета. Вся эта летняя история становилась для меня уменьшающимся со временем пятнышком, как белый островок на подожженном со всех сторон листе бумаги; чем все это было для Саши, сказать трудно, потому что более мы не возвращались к этой теме в своих разговорах. Точнее так, право на возвращение имел лишь Саша, но он им не пользовался. Лишь сказал однажды: «Все в жизни бывает когда-нибудь в первый раз, вот и я дождался, чтобы женщина меня оставила. Все-таки новый опыт», – сказал совершенно спокойно, без горечи, ну что же, значит, так он все это для себя решил. Искать Алену он не пытался, да и не до этого ему было. В конце сентября Саши обострилась язвенная болезнь, устоявшая против активного санаторного лечения, и через две недели он оказался в больнице, то есть даже не в больнице, а в специальном институте, где и провел полтора месяца. Я был там у него один раз и понял, что этим разом можно ограничиться, поскольку Саша относится к тем людям, которые не любят демонстрировать свои слабости и не ищут сочувствия. Кажется, часто к нему приезжал только сын. Что же, наверное, им было о чем поговорить.

Так вот, в это как раз время, в середине октября, мне и позвонила Алена. «Здравствуйте. Как вы живете?» – как ни в чем ни бывало пропела она в трубку. «Как ты живешь? Где ты? – сказал я. – Рассказывай».

Она была в Москве и жила у Коли («ну, помните, я вам про него говорила») и собиралась выходить замуж. За кого? Да за Колю же. «Как же это ты так вдруг?» – спросил я, лишний раз показывая полное непонимание сложных изгибов женской души. «Почему же вдруг, – предъявила Алена на подготовленный ответ, – совсем не вдруг, мы еще летом заявление подали, за день до моего отъезда». Мне показалось, что вся эта информация предназначается совсем другому человеку, не мне, но Алена и на этот раз выиграла очко в нашем заочном соревновании: «Я хочу попросить вас ничего не говорить Саше. Я знаю, что вы подумаете, что раз я так прошу, то наоборот, надо сказать, да? Но я по-настоящему вас прошу...»

– А зачем же ты тогда позвонила? Не звонила бы, и не надо было бы просить.

– Я не могла не позвонить. Мне нужно было кому-то сказать, мне так легче. Если можно, я и дальше буду вам иногда звонить, потому что вы оба столько сделали для меня, вы даже не представляете, сколько я поняла за это время... Только, пожалуйста, не говорите ничего Саше...

– А как же мама?

– Что мама... Поплакала, попричитала, а, может, и обрадовалась. Я думаю, ей там со мной тяжело приходилось, а здесь приличная партия...

– А Коля?

– А Коля меня любит, правда, он очень хороший и любит меня...

Я не стал задавать положенный в этих случаях вопрос: «А ты?» И так все было ясно – девочка выбрала свой путь, а правильность выбора может подтвердить только жизнь. Я выполнил ее просьбу и ничего не сказал Саше о телефонном разговоре по тем же соображениям – она выбрала свой путь, и мы сыграли в этом выборе отведенную роль, теперь пришла очередь других подавать положенные реплики. И о последующих звонках тоже ничего не сказал, да и было-то их, кажется всего три. «Показалась бы, что ли, – сказал я, – хочется посмотреть на тебя в новом качестве». «Обязательно, обязательно», – прозвенела Алена и обещала появиться, как только управится с делами. На том все и закончилось. Я успел узнать, что Алена с Колей живут у его родителей в их большой квартире, что она занимается в какой-то студии и готовит какую-то большую программу и что так здорово, что «можно заниматься музыкой и больше ни о чем, ни о чем не думать». Она звонила мне в те минуты, когда снимала надетые жизнью новые впечатления и чувствовала, как побаливает в старой ранке маленький, укрытый от посторонних взглядов, гнойничок; она выдавливала его содержимое по капельке с каждым звонком. Это даже я понимал и поэтому сказал себе однажды с неизбежной грустью: «Счастливого пути тебе, Алена».

Но это было уже в декабре, напоминавшем нам о зиме своим названием, но оставившем город без снега, с голыми застывшим деревьями, мокрой землей и лужами на асфальте, словно все мы присутствовали при каком-то обряде, смысл которого никому не был понятен. Но время шло, и приближался Новый год. Я поехал в гости к Саше, который уже несколько дней как вышел из больницы и теперь, хотя и без особого энтузиазма, пытался минимизировать материальные потери от проведенных без дела месяцев. «Все было в жизни, теперь можно сказать, что была и зима без снега, – такими словами он встретил меня. – Пойдем на кухню чай пить, у меня сегодня большой приемный день». На кухне, из-за стола навстречу мне встал худенький бледный мальчик. «Помнишь его?» – спросил Саша и кивнул в мою сторону головой. «Помню, – ответил мальчик, чуть покраснев, и поднял ко мне прикрытые длинными ресницами голубые глаза. «И я тебя помню, – сказал я, – только ты очень изменился за это время». Чаепитие было продолжено. Они говорили до моего прихода о чем-то серьезном, и Саша, увлеченный своей мыслью и не делая положенной ради приличия паузы, продолжал разговор, обращаясь к сыну, а я слушал его и наблюдал за притихшим мальчиком, за спиной которого на маленьком цветном экране красочными призраками без звука проносились хоккеисты. Мальчик слушал, а правая рука его машинально управляла чайной ложкой, разрушавшей контуры прилипшей к блюдцу медовой лужицы.

– Кто-то из писателей, сейчас уже не помню точно, – говорил Саша, – сравнивал жизнь с узором на гигантском, необозримых размеров, ковре. И говорил, что смысл этого узора разные люди понимают по-разному, часто совершенно противоположно. Но мне кажется, что его просто нельзя понять, именно потому, что ковер бесконечен и его рисунок нельзя рассмотреть до конца. И у человека, посветившего этому жизнь, есть два пути – выделить из этого узора одну нить, проследить ее путь, насколько для этого хватит жизни, но это будут лишь даты, зарегистрированные факты и ничего более, либо, вырвав мысленно из ковра малюсенький кусочек, попытаться разобраться в его переплетениях. Ты меня понимаешь? – Да, – кивнул мальчик, не отрывая глаз от блюдца, поверхность которого была уже ровно покрыта медовой пленкой. – Но все это такая мука, милый мой, такая радость и такая мука. В отличие от мамы я не буду тебя отговаривать писать стихи, и не потому, что считаю тебя правым, а потому, что отговаривать бесполезно. Отговаривать бесполезно, мешать подло, а помогать трудно. Кстати, – он повернулся ко мне, – вот еще один человек, который может с тобой поговорить на эту тему. Напугай его чем-нибудь, мама очень просит, – совершенно серьезно сказал Саша, а я ответил, что пугать не буду, и сказал мальчику: «Приезжай ко мне, когда будет время, вот мой телефон, привози свои стихи и мы с тобой поговорим, хорошо?» – Хорошо, – ответил он, не веря, кажется, до конца в серьезность моего предложения и взглядом обращаясь к отцу за подтверждением.

Через некоторое время он сказал, что ему пора ехать. «Не боишься? – спросил Саша. – Ведь поздно уже и темно». «Нет, – сказал мальчик: – здесь ведь метро рядом и у нас рядом метро. Папа, можно я возьму у тебя Булгакова, ты не бойся, я аккуратно буду, я обложку взял с собой, чтобы не испачкать». «Я не боюсь», – ответил Саша, и мы попрощались с мальчиком, который ушел в вечернюю слякоть с завернутой в обложку и упрятанной в целлофановый пакет книгой.

– Не рано ему Булгакова? – спросил я.

– Откуда я знаю. Мне кажется, что рано не бывает. Бывает только поздно.

– Да нет, наверное, и поздно тоже не бывает.

– Может быть, ты и прав, – согласился Саша, думая о чем-то своем. – Кстати, о стихах. В больнице со мной лежал один парень, то есть как парень, чуть помоложе нас. Он много лет приобщал желающих к искусству игры на гитаре и зарабатывал этим делом очень и очень неплохо. Женился на раскрасавице, завел две машины и все было бы совсем замечательно, только вот в тридцать с небольшим лет он начал писать стихи. Можешь себе такое представить? И, на мой взгляд – очень неплохие стихи. Так вот, теперь он уезжает куда-то, лесничим, что ли, жена в трансе, машины ржавеют, ему их даже продавать лень. Очень приятный, кстати, человек. Ну, как тебе нравится?

– Очень нравится.

– Так вот, среди всех этих неплохих стихов, которые он мне показал, были две строчки и они мне показались лучше и точнее всех остальных: «В твоих руках похрустывают дни и годы, разменянные в розницу и оптом».^* Чем-то мне все это очень близким показалось, таким близким, что даже тошно стало...

Я возвращался домой через весь огромный разросшийся город в подземном поезде с редкими уже пассажирами, и когда он выезжал на поверхность, то вдали виделись дома, украшенные электрической мозаикой окон, много-много домов. И за каждым из этих освещенных окон люди ссорятся, любят, обманывают, решают свои обязательные, кажущиеся такими важными вопросы. Потом я стал думать о Саше, его сыне и сказанными ими словах. Я понял, что Саша не сказал сыну самого главного. Мы действительно не в силах понять смысл этого веками складываемого рисунка человеческой жизни. Но отсюда не следует, что чистота его линий не зависит от каждого из нас. Философы говорят, что тысячи дорог уводят нас от цели и лишь одна ведет к ней. Но даже не отыскав среди прочих эту единственную дорогу, мы все-таки можем пройти по своей, не забывая, что прокладываем нить в этом бесконечном, представляющемся нам хаотическом переплетении. Вот о чем мы не должны забывать и тогда, может быть, наша собственная жизнь приобретет смысл и снова покажется прекрасной, как освобождаемая слой за слоем от многолетней пыли картина работы великого мастера...

1982