Часть 1

Глава 1

Он проснулся от резкого скрипучего голоса проводницы, которая призывала просыпаться и сообщать, кто будет пить чай. Мысли с трудом занимали свои места в тяжелой, затуманенной снотворным голове. Он посмотрел на часы, с трудом различая в полутьме положение стрелок, — так и есть, до прибытия еще больше двух часов, которые следовало чем-то занять. Он полежал еще несколько минут, постепенно приходя в себя, неловко изогнувшись, надел штаны и рубашку и спустился с верхней полки, чтобы покорно занять место в очереди в туалет. «Так кто чай будет?» — еще раз прошла мимо проводница. Он решил отказаться от чая и, чтобы занять время, пошел завтракать в вагон-ресторан. После умывания и прогулки по обледенелым стыкам между вагонами он замерз и с аппетитом съел в ресторане горячее и выпил кофе. Вернувшись на свое место, он застал проводницу, которая с остервенением сдергивала простыни с его верхней полки. «А белье-то кто за вас будет сдавать, а?» На мгновение ему показалось, что сейчас она швырнет эти смятые серые простыни ему в лицо. «Извините, — сказал он, – я очень виноват перед вами. Я очень виноват перед вами». Со всех сторон на него смотрели кто с сочувствием, кто с осуждением. Но проводница удовлетворилась сказанным и, бормоча что-то под нос, отправилась по вздрагивающему вагону в направлении своего купе. Через полчаса они уже были в Москве.

С вокзала он отправился в баню, где просто помылся, не став париться, побрился, надел чистые белье и рубашку. Следующим пунктом была автостоянка. Отъехав на порядочное расстояние, он остановился и проверил, всё ли в машине на месте. Все лежало на месте. В запасе оставалось почти два часа. Он остановился у кинотеатра и взял билет на ближайший сеанс. В темноте полупустого зала, невидящими глазами обратившись к экрану, он сосчитал приблизительно свой пульс и в первый раз за сегодняшний день позволил задать себе вопрос: «Ну, ты готов?» И удовлетворенно отметил, что тень сомнения не заслонила утвердительного ответа. «Значит, так тому и быть», — сказал он себе, выходя из кинотеатра посреди сеанса. Скомканный билет он выбросил в урну здесь же, у дверей. Через пятнадцать минут он подъехал к ресторану, где вскоре должен был появиться человек, которого он ждал.

Вот уже несколько дней неохотно выпадавший и тут же таявший на грязных промокших улицах снег неожиданно сменился крупными и густыми, кружащими в воздухе хлопьями. Он вышел из машины, чтобы надеть «дворники», и в этот момент к дверям ресторана напротив подъехали красные «Жигули», из которых через минуту вышла компания крепких молодых людей в ярких спортивных куртках и по-хозяйски направилась внутрь. Среди них был и тот, кого он ждал. Сердце замерло на мгновение, а потом быстрее, чем обычно, погнало по венам кровь. Пока все шло по плану. Впереди новое ожидание. На этот раз оно должно было занять от часа до двух. И он задал себе вопрос, который не раз уже задавал последнее время: «Ты сможешь пройти через все это еще раз, если сегодня ничего не получится?» Неожиданное молодечество овладело им. Ужасно захотелось тоже войти внутрь, раздеться, съесть чего-нибудь, победно поглядывая на окружающих, даже на этих парней, зная, в отличие от них, что произойдет через час или два, но он этого не сделает. И не потому, что его могли заметить или запомнить, а потому, что любая непредвиденная мелочь могла помешать ему осуществить то, ради чего он находился здесь. Это была бы непомерная цена, и, зная это, он остался на месте. Прождав терпеливо столько лет, он способен вытерпеть и этот последний час, тем более, что через некоторое время надо уже было менять позицию, потому что нужный ему человек мог выйти в любое время, так что требовалось быть готовым в тот самый момент, когда тому понадобится машина, и попасться ему на глаза. Хотя, наверное, около часа в запасе все-таки было. Вряд ли тот выйдет из ресторана, не пообедав.

Все произошло именно так, как он предполагал, потому что ему хватило времени, чтобы предусмотреть самые разные варианты. Он отъехал на исходную позицию, откуда хорошо просматривались выход из ресторана и стоянка такси. На этот раз очереди на стоянке не было, а машины были. Поэтому в тот момент, когда парень, застегивая на ходу куртку, сыто и пьяно, по-хозяйски поглядывая по сторонам, направился в сторону стоянки, он медленно тронулся с места в направлении парня по маленькой дорожке, стараясь не особенно смотреть в его сторону и все-таки повторяя про себя, как гипнотизер: «Ну же, ну, подними руку, подними руку, подними руку, сволочь». Машина почти поравнялась с парнем, когда тот поднял руку. Всеми силами сохраняя спокойствие, мужчина приоткрыл дверцу и взглядом спросил: «Куда?» Ответ он знал заранее. Мгновение он как бы колебался, потом кивнул небрежно: «Садись». Всей тяжестью здорового, откормленного тела парень плюхнулся на переднее сиденье рядом с мужчиной. Они поехали. Парень закурил. Мужчина выдвинул пепельницу. Он не хотел заговаривать первым. У него был козырь, небрежно брошенный на заднем сиденье. Он знал, что парень видел этот козырь, потому что специально проехал на метр дальше, прежде чем остановил машину по сигналу поднятой руки, и обратил внимание, как парень стрельнул глазами на заднее сиденье, когда называл адрес. На заднем сиденье лежал полный пакет, из которого выползали запечатанные в целлофан новые видеокассеты. Мужчина знал, что парень спросит про них, даже если они ему не нужны. И парень спросил. Игнорируя пепельницу, он выбросил окурок в окошко, обернулся назад, не спрашивая разрешения, взял кассету, покрутил ее в руках и потом спросил: «Купил, что ли?» Мужчина сделал паузу, прежде чем ответить. Он знал, что теперь, когда все сбылось, главное было — правильно сыграть свою роль. Он сделал паузу и устало-безразлично ответил, глядя прямо на дорогу:

— Купил, мать его так.

— А чо? Кинули, что ль?

— Да нет, видишь, в одном месте взял, а просил в двух, пришлось и во втором брать. То нигде, то везде, мать их так... А мне столько и не надо. Теперь вот мотаюсь весь день. Продаю. Бабки нужны, уезжаю вечером. Вот везу в твои края.

– Ты чо, серьезно, что ль, отдать не можешь? Да их у тебя с руками-ногами оторвут, их же нет нигде.

— Оторвут, ага, я сам отрывал, когда надо было. А теперь вот продать надо, так хрен тебе. Того нет, этого нет, а мне сегодня надо.

Во время этого короткого разговора он так и не посмотрел на парня, но чувствовал, что тот внимательно его разглядывает.

— А чо, много у тебя там?

— Есть кое-что.

— Ну и почем?

Красный сигнал светофора. Они остановились. Мужчина позволил себе в первый раз повернуть голову и посмотреть на собеседника. Расстегнутая куртка, под ней спортивный костюм, рельефная мускулистая шея и здоровая, раскормленная морда. В руках он все еще крутил кассету, как будто не собирался возвращать ее на место.

— А у тебя что, интерес есть?

— А чо, можно и взять. Вон свет зеленый, поехали...

Ему снова удалось выдержать паузу, после чего он спросил как бы с недоверием: «Ну и сколько ты возьмешь?»

— А сколько есть, столько и возьму, если по цене сойдемся.

— Но мне же до вечера надо...

— За бабки не беспокойся, ты свою цену говори и сколько у тебя там, а с бабками разберемся. Ну, давай, не менжуйся...

— Ну, в общем четыре коробки я могу отдать, это значит сорок штук, по полтиннику, итого две штуки.

— Сорок-то всего, а разговору, блин, что у тебя там вагон стоит. Ладно, беру твои сорок, по полтиннику много будет. Я же разом беру, и бабки сразу, так что давай, земляк, по сорок пять, и все дела. Ехать-то далеко?

— Ехать-то недалеко, да вот...

— Ладно, чего ты, я же разом беру, двести туда, двести сюда, однова живем, поехали, земляк, возьмем, расплатимся, я по делам, ты отдыхать. Куда едешь-то?

— В Ригу, — все еще нерешительно проговорил мужчина.

— Ну-у. Не был, — с одобрением сказал парень. — Как там с телками-то?

— Нормально, — ответил мужчина.

— Бабки будут, так везде нормально. — Он потянулся на сиденье до хруста в костях. — Сейчас дело с тобой сделаем, и нормально.

— Крутой ты парень, — то ли с уважением, то ли с недоверием сказал мужчина, — по две тысячи с собой носишь...

— Подумаешь, две тысячи, может, я в день столько делаю. Ну, долго там еще, а то я так с тобой опоздаю.

— Да нет, сейчас вот направо — и приедем.

Они завернули направо и оказались среди серых неуютных башен нового строящегося микрорайона. Было видно, что некоторые дома только что заселились жильцами, около одного подъезда стоял фургон с мебелью и суетились люди, над самым дальним домом во весь рост вытянулся подъемный кран. Они остановились. Дом выглядел безжизненным.

— Ну, пошли, деньги-то у тебя точно с собой? — спросил он, будто жадность еще не окончательно взяла верх над осторожностью.

— Да ты чего, блин, — вскипел парень, расстегнул куртку и показал кошель, пристегнутый на ремне, надетом поверх спортивного костюма.

— Ладно, ладно, пошли, лифт только здесь пока не работает, пешком придется.

— Высоко?

— Десятый этаж.

— Эх, мать твою. Только въехал, что ль?

— Позавчера.

— Кооператив?

— Ага.

Шаги и голоса гулко отдавались в шахте запасного выхода. Лестница и перила были покрыты строительной грязью и пылью. Мужчина шел впереди, парень — сзади. Между седьмым и восьмым этажом мужчина рванулся вверх, резко повернулся, и парень, оказавшийся на узкой площадке рядом с полуразбитым окошком, одновременно увидел направленный прямо на него ствол пистолета с глушителем и услышал неприятно вздрагивающий от напряжения голос мужчины: «Стой, сволочь, и не шевелись». В наступившей на мгновение тишине было слышно, как щелкнул предохранитель. Их разделял один пролет лестницы в двенадцать ступенек.

— Ты чего, дядя, сдурел, тебе чего надо? Убери пушку. — Парень сглотнул слюну. Не разбираясь в том, что происходит, и руководствуясь звериным инстинктом хищника, он чувствовал, что в один прыжок достать противника и обезоружить его не удастся, поэтому надо потянуть время. — Ты это брось, мы так не договаривались.

Мужчина левой рукой стал поддерживать правую, в которой держал пистолет. Ствол чуть опустился и оказался на уровне груди. В доме по-прежнему была тишина. Мужчина заговорил, и хриплый голос выдал его волнение:

— Меня интересует, где твой дружок, Матвеев Иван.

— А зачем тебе?

— Говори, сволочь...

— И что дальше?

— Где он и с кем живет, считаю до трех, раз...

— Живет с матерью, переехали, Буденного, 13, квартира 5. Всё?

— Телефон?

— Нет телефона. Ну, всё, что ли?

— Яровенко Дмитрий?

Парень опустил глаза. До него стал доходить страшный смысл происходящего. И пока страх не парализовал еще полностью, он постарался использовать свой единственный шанс на спасение. Ничем не выдавая своих намерений, с ненавистью посмотрел на мужчину, пробормотал, будто вспоминая: «Яровенко Дмитрий», — и рванулся вниз по лестнице. Но мужчина был готов к такому повороту событий. Скованные напряжением руки вовремя повернули влево ствол пистолета, и палец нажал на курок. Пуля ударила парня в левый бок, под поднятой для удержания равновесия рукой, толкнула его об стену, и он с криком упал лицом вниз, проехав по лестнице несколько ступенек. Мужчина прицелился и выстрелил лежащему в голову. После этого он несколько секунд вслушивался в наступившую абсолютную тишину, свинтил глушитель и положил его в карман куртки, пистолет — в специально приделанный большой внутренний карман и пошел по направлению к трупу или к тому, что в ближайшее время должно было стать трупом. В этом не было никаких сомнений. Осторожно, стараясь не испачкаться, он проверил карманы своего недавнего попутчика, вытащил из кошеля скомканные купюры и снял с левой руки плоские красивые часы на кожаном ремешке. Потом, не оглядываясь, решительно пошел вниз.

С момента, когда они вдвоем вошли в подъезд, прошло не более пяти минут. На улице ничего не изменилось. Было так же мокро, скользко, ветрено и безлюдно. Он сел в машину и осторожно тронулся с места. Голова раскалывалась, и он подумал, что среди всех своих приготовлений, которые при ближайшем рассмотрении оказывались столь же тщательными, сколь и безрассудными, он совсем упустил одну деталь — положить в эту куртку анальгин, и ему придется теперь терпеть до ближайшей аптеки.

Через несколько часов мужчина, переодетый в другую куртку и брюки и избавившийся по дороге от чужих денег и часов и собственного пистолета, поднялся по эскалатору станции метро «Рижская». Не торопясь, пересек он проспект, вытоптанный скверик и трамвайные пути и вошел в старое провинциальное здание вокзала, чтобы через несколько минут затеряться в многолюдье плацкартного вагона. Две таблетки снотворного, выпитые сразу по отправлении поезда, помогли ему отключиться от внешнего мира.

Утро в Риге было таким же промозглым, как и в Москве. Гостиница находилась недалеко от вокзала, и он пошел до нее пешком, с удовольствием вдыхая особенный, только этому городу свойственный запах. Вестибюль гостиницы, несмотря на раннее время, был оживленным: у стойки портье толпились туристы из только что прибывшей группы, нагруженные на тележку яркие чемоданы и сумки преграждали дорогу к лифтам. Ключ у него был с собой. Он поднялся на десятый этаж и с приятным удивлением обнаружил на ручке двери своего номера оставленную еще позавчера и никем не снятую карточку, содержащую переведенный на разные языки призыв к горничной не беспокоить хозяина. После глубокого ночного сна, от которого он еще не отошел полностью, несмотря на утреннюю прогулку, было впечатление, что он никуда не уезжал. Он открыл холодильник, достал и открыл бутылку «Пепси» — пенящаяся жидкость с радостью вырвалась на волю, рассеивая в воздухе невидимые пузырьки. Мужчина разделся, вошел в ванную комнату, наполнил ванну водой и с наслаждением опустился в нее. «Это невероятно, — подумал он, — если бы я написал сценарий и по нему стали снимать фильм, то в этом случае отступлений от сценария было бы гораздо больше, чем их было в жизни». Мокрой рукой он взялся за трубку телефонного аппарата, поставленного на пластмассовую табуретку рядом с ванной, и набрал шестизначный номер. Несколько протяжных гудков, и заспанный женский голос полушепотом: «Да».

— Дунечка, как жизнь?

— Это ты, — сказал женский голос, лишенный вопросительных или утвердительных интонаций.

— Хватит спать, завтракать пора, скажи всем, что пора завтракать.

— Кому всем?

— Ну, кому-нибудь всем.

— Если бы ты, Андрюша, был такой дурак не только до завтрака, но и целый день, это было бы совершенно невыносимо.

— А так?

— А так ничего. Так — на грани допустимого. Как твои дела?

— Отлично.

— Хорошо поработал?

— Отлично.

— Больше не будешь бросать меня на своих идиотов-приятелей?

— Только когда ты этого захочешь.

— Но и тогда не будешь?

— И тогда.

— Ладно, тогда жди. Через полчаса.

— Целую.

Он положил трубку на место и с закрытыми глазами, зажав пальцами уши и ноздри, погрузился с головой в воду.

Глава 2

Мужчину звали Андреем Ивановичем, и он находился в Риге, если так можно выразиться, в творческой командировке. Девушку, которую он называл Дунечкой, на самом деле звали Катя, она училась на последнем курсе института. Ей было двадцать два года, и она была ровно в два раза моложе Андрея Ивановича, что было одной из причин, позволявшей ему называть ее Дунечкой. Другая причина заключалась в том, что, придя однажды домой, он застал Катю спящей в кресле, при этом голова ее была повязана большим красивым расписным платком. Она мерила его перед зеркалом, потом хотела показаться ему в платке, потом не дождалась и заснула перед телевизором. Он стоял перед ней, и ему было очень хорошо на нее смотреть. Потом он сказал неожиданно для себя: «Просыпайся, Дунечка».

Они познакомились два года назад в такой день, какие редко случаются в жизни и запоминаются потом надолго, потому что удача в этот день сопутствовала Андрею Ивановичу во всех его начинаниях с самого раннего утра. А к обеду он оказался в центре города в маленьком кафе и в ожидании горячего фасолевого супа разглядывал полупустой по такому времени зал. Заинтересовавшая его пара сидела через столик. Входя в зал, он выбрал место так, что лицом к нему оказалась девушка, и девушка ему очень понравилась. Он не очень назойливо разглядывал ее, видел, что девушке скучно, что она жалеет, что пришла сюда, поддавшись на уговоры своего молодого человека, а на уговоры поддалась, может быть, потому, что поссорилась с другим, более важным для нее молодым человеком, или потому, что была надобность в этом молодом человеке, но сейчас она все равно жалеет и с нетерпением ждет удобного момента, чтобы, извинившись перед кавалером, сказать ему про свои неотложные дела. В ожидании супа Андрей Иванович думал обо всем этом с пониманием и грустью опытного сорокалетнего мужчины и, забывшись, поймал себя на том, что разглядывает девушку уже безо всякого стеснения, то есть, попросту говоря, пялится на нее. Девушка тоже заметила это и своеобразным способом выделила Андрея Ивановича среди других разглядывавших ее, потому, что он сидел прямо напротив, а может быть, и потому, что взгляд его, лишенный стеснения, также был лишен и наглости. Выделила она Андрея Ивановича тем, что, улучив удобный момент, когда ее спутник зачем-то наклонился или отвернулся, она показала Андрею Ивановичу язык, после чего продолжила вяло ковырять вилкой содержимое тарелки. Андрей Иванович изумился, засомневался в увиденном, вновь посмотрел на девушку и очень развеселился. За супом у него созрел хулиганский план, вызвавший помимо смущения учащенное сердцебиение и неожиданное чувство радости. Он достал из кармана визитную карточку и шариковую ручку, написал несколько слов и, дождавшись официантку, передал ей визитную карточку вместе с десятью рублями и соответствующей просьбой. Официантка знала Андрея Ивановича в лицо как приличного и серьезного посетителя, здоровалась с ним и просьбе ничуть не удивилась. Она передала девушке визитную карточку в тот момент, когда та на несколько минут осталась в одиночестве. Девушка взяла карточку и, не читая, положила ее в сумочку. На одной стороне визитной карточки были написаны его имя, отчество и фамилия без указания рода деятельности, а также домашний телефон. На другой Андрей Иванович написал следующее: «Прошу Вас извинить меня за столь бесцеремонную попытку обратить на себя внимание. Если это возможно, не сочтите за труд позвонить завтра или послезавтра в первой половине дня по указанному на обороте телефону. Даю Вам слово, что никакими действиями не поставлю Вас в положение, когда Вы пожалеете о своем поступке. С уважением...»

К вечеру следующего дня, вспоминая об этой авантюре, Андрей Иванович не то чтобы жалел о посланной записке, но с удивлением задавал себе вопрос, зачем все это нужно. То есть радость и некоторая новизна ощущений были связаны с самой запиской, а в перспективе же могли ожидаться обычные хлопоты. Андрей Иванович решил, что было бы лучше, если бы девочка оказалась совсем хорошей и не позвонила, но она позвонила утром следующего дня.

— Здравствуйте, Андрей Иванович, — сказала девушка очень хорошим спокойным голосом.

— Здравствуйте, — неуверенно сказал Андрей Иванович, будто бы не зная, с кем говорит.

— Меня зовут Катя. Я вам звоню потому, что вы меня заинтриговали своей запиской.

— Да, — сказал Андрей Иванович. — Спасибо. Я очень рад. Может быть, вы будете столь любезны и найдете время пообедать со мной. Как видите, в этом плане я не очень оригинален.

— Хорошо, — сказала Катя. — Может быть, вы будете оригинальны в чем-нибудь другом.

— Где? — спросил Андрей Иванович.

— Мне все равно.

Они договорились о встрече. Ему понравилось, как она говорит. В какой-то момент разговора он почувствовал, что очень хочет ее увидеть.

Первая встреча прошла немножко сдержанно, но без напряжения.

Они не задавали друг другу неправильных для первой встречи вопросов, включая совсем уже скучный: «А зачем?» Андрей Иванович смешно рассказывал, и ему показалось, что она не делает вид, а действительно слушает, и ей нравится. После обеда они погуляли немножко по Арбату, а потом Андрей Иванович довез ее до ближайшей станции метро. Так она попросила. Ей некуда было звонить, и они договорились, что она сама позвонит ему через неделю. Теперь ему уже очень хотелось, чтобы она позвонила. Чтобы на самом деле проявить оригинальность, он приготовил ей настоящий сюрприз. В день, когда она должна была позвонить, он даже разволновался и хотел было рассердиться на себя за это, но не рассердился, потому что она позвонила точно в назначенное время.

— Катя, — сказал он, — я очень рад. Я приготовил для тебя сюрприз. Хочешь честным способом заработать немножко денег на такси?

— Это безвредный честный способ? — спросила она.

— Абсолютно безвредный и, может быть, даже приятный.

— А что мне надо будет делать?

— Посидеть немножко за столиком со скучающим лицом, потом тебе официантка принесет записку, ты ее небрежно засунешь в сумочку, потом погуляешь немножко по улице, зайдешь в пару магазинов, потом к тебе подойдет симпатичный мужчина...

— И это будете вы...

— К сожалению, нет...

— Та-ак, — протянула Катя. — Интересная история. И что же потом?

— Потом ты с нежностью посмотришь на него...

— И?

— И всё. Потом, если у тебя будет время и желание, мы сходим с тобой в театр, а если не будет времени или желания, я отвезу тебя домой. Ну, идет?

— Здорово, — сказала она, — а вы при всем при этом будете?

Какие бы мысли и чувства ни переполняли девушку Катю в результате сделанного предложения, она приложила все старания, чтобы оставить их незамеченными. Она как должное восприняла в качестве места встречи кафе, где они увиделись в первый раз, то, что посторонние люди усадили ее за тот же столик, а перед этим причесали и еще долго советовались, стоит или нет ее переодевать. В кафе было мало посетителей, зато стояли юпитеры, магнитофон голосом известного певца раз за разом прокручивал грустную песню про любовь, а сам певец сидел на старом месте Андрея Ивановича, открывал в такт словам рот и при этом томными глазами поглядывал на Катю. Андрей Иванович, представивший Катю съемочной группе, стоял теперь в стороне, засунув руки в карманы плаща, и с улыбкой смотрел на Катю. «Ну что мне сделать, чтобы быть с тобой», — пропел голос певца в тот момент, когда та же самая официантка передавала ей записку. За время съемок присутствующие выучили песню наизусть. Потом все переместились на улицу, где произошла долгожданная встреча Кати с обезумевшим от любви молодым человеком. Вся процедура заняла больше четырех часов, и все порядком устали, но, кажется, были довольны. Певец пригласил Катю на свой концерт и оставил ей номер телефона.

— Видишь, в театр-то мы опоздали, — сказал Андрей Иванович.

— Не страшно, — сказала Катя, — у меня, правду сказать, и желания-то большого нет.

— Не любишь?

— Нет, просто устала. — Они сидели в машине в ожидании того момента, когда сами собой найдутся нужные слова. — Очень хочется вас спросить.

— Спрашивай.

— Тогда я спрашиваю: какое вы ко всему к этому имеете отношение? Я надеюсь, ваша роль не сводится к тому, чтобы отыскивать на улицах, э-э... подходящих девушек?

— Ты хотела сказать симпатичных...

— Ну допустим, от этого суть дела не меняется.

— Хорошо, я отвечу, но, в свою очередь, тоже задаю один вопрос.

— Идет.

– Моя роль сводится к тому, что я всю эту ерунду сочиняю, я имею в виду сюжет, если здесь позволительно употребить такое слово.

— То есть вы сценарист?

— Что-то вроде этого. Теперь мой вопрос. Где ты научилась так хорошо говорить?

— То есть?

— Ну, так хорошо и правильно говорить. Это теперь большая редкость.

— А что, правда хорошо получается?

— Очень, — ответил он.

Она усмехнулась довольно и быстренько посмотрела на него. По-видимому, выражение его лица удовлетворило ее, и, состроив смешную гримаску, она поудобнее устроилась в кресле.

– Ты правда мне тогда язык показала, или мне почудилось? — спросил Андрей Иванович, не отводя от нее взгляда.

— Правда.

— Куда ты хочешь поехать сейчас?

— А вы меня отвезете, куда бы я ни сказала?

— Да, — ответил он и сразу успел испугаться, что услышит что-нибудь неприятное.

— Вы знаете, я бы с удовольствием посмотрела какое-нибудь смешное глупое кино.

— Тогда я приглашаю тебя к себе домой.

— Тогда я принимаю ваше приглашение.

Так она первый раз оказалась в квартире Андрея Ивановича, доставшейся ему по наследству от родителей, со старой красивой мебелью, прямоугольниками картин на стенах, книжными стеллажами, как бы отгораживающими ее обитателей от городской суеты. По дороге Катя не задала ему ни одного из вопросов, которые следовало бы задать. Она не спросила, куда они едут, не спросила, как понравилась ему на съемках. Так с первого дня по взаимному умолчанию установился кодекс их отношений. Они не задавали друг другу вопросов помимо тех, что были связаны непосредственно с их отношениями. Катя осталась у него, но уехала наутро в институт, не спросив, не пообещав, и он еле догадался не спросить ее в дверях: «Ты хоть позвонишь?» или «Я тебя увижу еще?» Он только погладил ее в дверях по коротко стриженной светлой голове с торчащими по моде волосками и, наклонившись, поцеловал пахнущую мылом руку. Она прижалась к нему на мгновение и побежала вниз, рассыпая по лестнице стук каблуков. Пять дней было предоставлено Андрею Ивановичу на размышления о том, что было бы для него лучше: чтобы так красиво и кинематографично закончилась для него эта милая любовная история или получила бы продолжение, влекущее за собой неизбежные радости, хлопоты и огорчения. Пять дней не звонила девушка Катя, а потом позвонила, скрывая свое смущение вопросом: «Ну, какой же вы сюрприз приготовили мне на этот раз, хорошо, если бы это не было сообщение, что вы не помните, с кем говорите?..» «Что ты, — сказал он, — что ты говоришь такое? Вот с сюрпризом сегодня плохо дело обстоит, потому что вряд ли можно считать сюрпризом мое страстное желание тебя увидеть».

Так и продолжались их романтические отношения, о которых Андрей Иванович думал, что если бы ему довелось написать про них историю, то никогда бы не осмелился он представить эти отношения столь безмятежными. Иногда Катя оставалась у него на два-три дня, один раз прожила неделю. Но могла неделю и не появляться, предупреждая об этом заранее телефонным звонком. Точно так же она и не приезжала никогда без звонка. Со временем Андрей Иванович узнал, что она учится в институте, что она приезжая, что она снимает с подругой однокомнатную квартиру без телефона, что учеба дается ей легко, а будущая специальность не очень интересует. В отличие от своих сверстников, она любила читать и иногда просто поражала Андрея Ивановича своим выбором толстых серьезных книг. Еще она дважды в день принимала душ, делала зарядку, но очень не любила заниматься хозяйством. Катя никогда ничего не просила. Это было феноменально. В лучшем случае она могла попросить горячего чаю. Но и ни от чего не отказывалась: ни от скромных сначала подарков, ни потом от денег, хотя при этом Андрей Иванович точно знал, что, забудь он эти деньги дать, она бы их никогда не попросила. Что это было: хорошее воспитание, безразличие ко всему или тонкий психологический расчет, основанный на хорошем знании людей, — Андрей Иванович никогда особенно об этом не задумывался. За два года Катя практически ни разу не дала повода серьезно рассердиться на нее.

Катя, в свою очередь, со временем узнала, что Андрей Иванович постоянно живет один в этой доставшейся ему от родителей квартире, что зарабатывает себе на жизнь сценариями для фильмов, музыкальных клипов, рекламы и т. д. достаточно для того, чтобы обеспечить свои весьма средние по нынешним временам потребности, что он очень порядочный, надежный человек и что... Впрочем, дальше идут одни гадания. Через несколько месяцев после первой съемки Андрей Иванович предложил ей еще один сюжетец, который, по его словам, он придумал, глядя, как она умывается, что вызвало у него весьма странные ассоциации. Речь шла о рекламе какого-то кооператива или организации, занимающейся очистными работами. По сценарию Катя возвращалась поздно вечером домой, например, после пьянки, с ужасом смотрела в освещенной ванной комнате в большое зеркало на свое искаженное, постаревшее, с размазанной кое-где косметикой лицо с немым вопросом: «В кого же я превратилась?» Осторожно, не отводя глаз от зеркала, включала воду и намоченной губкой проводила по лицу, осторожно, осторожно, еще раз, еще, потом уже без всякой осторожности пригоршнями плеская в лицо воду и растирая его, чтобы навсегда смыть следы той женщины, в которую она чуть было не превратилась. И все это под мощную органную музыку было смонтировано с беззвучной работой экскаваторов и другой необходимой техники, вгрызающейся в землю, чтобы возвратить ей первозданный вид. Катино лицо, все чище и свежее после каждого прикосновения, уже трудно понять, рук или ковшей, темп нарастает, и... достойный финал: чистое, умытое, незаметно подкрашенное для усиления эффекта девичье лицо, вымытые, расчесанные и тщательно уложенные светлые волосы, огромные сияющие глаза, на которые наплывает камера, чтобы превратить их в водную гладь только что воссозданного пруда среди заново высаженной сосновой рощи.

Съемки этой небольшой сцены перед зеркалом вместе с умываниями, косметикой и прочим продолжались целый день. Катя очень устала, и, отпаивая ее вечером крепким чаем с лимоном, Андрей Иванович сказал, что ему очень понравилось.

— Ты настоящая актриса, — сказал он. – Я не шучу и не подлизываюсь к тебе. У тебя очень здорово получается, может быть, тебе нужно попробовать в кино? Канны, свет прожекторов, вечернее платье, мужчины в смокингах. Не скажешь же ты, что не хочешь сниматься...

— Ты знаешь, — носком тапочка она водила по узору на линолеуме, — я думала об этом и раньше. Все девчонки, наверное, думают об этом. И теперь, конечно, после того, как познакомилась с тобой, но ведь одно дело так вот, один день то, что тебе нравится, и когда ты еще рассказал всё — что и как, и совсем другое дело каждый раз, и подолгу, и когда не получается... Нет. Наверное, знаешь, как правильно? Я хотела бы сниматься там, где мне понравится и когда захочется самой, а все время — нет...

Они вернулись еще раз к этому разговору через несколько месяцев, когда у Кати появились уже новые предложения, и некоторые она принимала, а от некоторых отказывалась, и при этом всегда советовалась с ним или, по крайней мере, ставила его в известность. В антракте спектакля, обсуждая нелепую актрису на сцене, которую режиссер безуспешно позиционировал как красавицу, они снова вернулись к этой теме. И Катя повторила то же, что сказала в первый раз.

— Ты совершенство, — сказал Андрей Иванович, — ты знаешь, мне иногда начинает казаться, что это именно я воспитывал тебя всю твою жизнь и воплотил в тебе все свои мечты. Но в то же время внутренний голос подсказывает, что если бы этим занимался я, то результат вряд ли был таким совершенным...

— Ох, ох, а может быть, всё гораздо проще. — Она взяла его за руку, приблизила лицо и зашептала в ухо: — Может быть, я просто твоя дочь, а? Может быть, много лет назад на каком-нибудь курорте ты соблазнил мимоходом мою мамочку, что совсем нетрудно предположить, а потом и забыл, а? Может быть, мы с тобой кровосмешением занимаемся в свободное от умных разговоров время, а?

Она поддразнивала его, переполняемая молодостью, красотой и уверенностью в себе. Андрей Иванович с грустью и нежностью смотрел на умную красивую девочку, благодаря которой оказался как бы в центре тайного внимания в тесном от людей театральном фойе. Ох, как бы много всего мог он ей рассказать в ответ на ее дурачества. Например, о том, как хотел когда-то написать рассказ про одного мужчину, который мучился и метался всю жизнь, потому что ему казалось, что он никак не может отыскать свое истинное назначение. Он пробовал заниматься живописью и музыкой, политикой и бизнесом, но каждый раз чего-то чуть-чуть не хватало для настоящего успеха, и он так и прожил свою жизнь, не узнав, что много лет назад в результате его мимолетного знакомства с дежурной в гостинице одного южного города родился мальчик, которому суждено было стать человеком, нашедшим способ исцеления от неизлечимой ранее болезни. Смысл рассказа был в том, что человеку за короткое время его жизни не суждено понять ее смысла. У Андрея Ивановича часто возникало при встречах с Катей такое настроение, что он мог ей рассказать многое из того, что давно уже никогда никому не рассказывал, и ему стоило немалых усилий перебарывать себя. Но на этот раз, когда и причин особых не было для перебарывания, а была лишь обычная боязнь, что она его не поймет, он почти что начал говорить, но услышал рядом женский голос и, обернувшись на него, увидел на фоне рассеянно движущейся толпы женщину с обращенным к нему с неприкрытой ненавистью лицом. «Я вижу, ты не скучаешь», — сказала женщина, удерживая себя на грани, за которой начинается истерика. «Ты хочешь мне что-то сказать?» — как можно мягче спросил почти пришедший в себя Андрей Иванович, таким вопросом принимая на себя ответственность за любой ответ. «Да, — сказала женщина, — я хочу сказать тебе, что ты был всегда мразью и подонком, а за эти годы еще больше в этом преуспел. Вот что я хочу тебе сказать».

— Это была твоя жена? – спросила Катя, когда прошло несколько минут после того, как женщина, не дождавшись ответа, отошла от них, напрягая тело в неестественной прямоте.

— Да, — ответил Андрей Иванович.

— Мне показалось, что она не совсем трезвая...

— Может быть.

— Вы давно не живете вместе?

— Почти пять лет.

— У тебя есть дети?

— Нет.

— Мы пойдем в зал?

— Да.

Глава 3

Андрей Иванович правдиво ответил на все заданные ему Катей вопросы. Эта женщина с бледной натянутой кожей на когда-то жизнерадостном лице действительно была его женой. И у них действительно не было детей. В настоящем времени. В прошедшем же у Андрея Ивановича была шестнадцатилетняя дочка Алена. Она была хорошенькая светловолосая девочка, легко красневшая, отчего на тонкой, почти прозрачной коже выступали очень стеснявшие ее большие красные пятна. Она была очень похожа на свою маму в молодости, только она была еще и тоньше, и утонченнее. И эта вот его девочка однажды теплым майским вечером почти пять лет назад была изнасилована и убита в подвале пятиэтажного дома, стоявшего на обычной улице обычного подмосковного городка. История эта наделала в свое время много шума, о ней писали почти во всех московских газетах, и была даже специальная передача по телевидению, но потом забылась, будучи отодвинутой с газетных полос и в человеческом сознании разными другими событиями. И навсегда осталась лишь в памяти нескольких причастных к ней людей.

Семейная история Андрея Ивановича вплоть до трагического майского вечера столь типична для любого большого города, что не нуждалась бы, наверное, в подробном пересказе, если бы... не этот проклятый майский вечер. Он женился по молодости в двадцать лет, на третьем курсе института, на хорошенькой девочке, только что закончившей школу. Женился потому, что уже два года был без памяти в эту девочку влюблен, потому, что она была такая хорошенькая, потому, что родители его возражали, но не сильно, а главное, потому, что оба они и родители их знали, что через некоторое время у них будет ребенок.

Итак, они поженились. Ребенок родился девочкой. Девочку назвали Еленой, потом близкие и друзья стали называть ее Аленой. Сначала у них была небольшая купленная родителями двухкомнатная кооперативная квартира. Потом, когда скончался пожилой отец жены Андрея Ивановича, произошел почему-то обмен, и они стали жить в большой квартире вместе с его вдовой, то есть с Алениной бабушкой. Сначала Андрей Иванович доучивался в институте, и было очень трудно с деньгами, несмотря на помощь родителей. После института он на два года оказался в армии офицером, после армии работал в научно-исследовательском институте и учился в заочной аспирантуре, и тоже очень тяжело было с деньгами, потому что жизнь все время дорожала, Алена росла, и ей все больше было нужно, и жене было нужно, потому что сначала у нее была радость, что она первой вышла замуж (из класса), потом, что у первой своя квартира, но потом нужно было первой что-то еще и еще, что, в отличие от замужества и ребенка, стоило денег. Потом все говорили, что нужно откладывать, потому что неизвестно, что будет. Молодой Андрей Иванович тоже сначала все радовался своему новому положению, серьезности и ответственности. Не способный заниматься коммерцией, он все-таки нашел выход. Через каких-то знакомых его приобщили к репетиторству, которое приносило вполне достаточные для обеспечения семьи доходы. Но все было сочетать очень трудно, и Андрей Иванович после некоторых размышлений решил бросить то, к чему меньше всего лежала душа и что могло принести пользу лишь в очень отдаленной перспективе. Он бросил аспирантуру. Работал, два, а потом и три раза в неделю занимался с учениками, для чего снимал в центре города комнату, и все было хорошо. Так, не сбавляя скорости, подошел он к своему тридцатилетию, которое, может быть, и проскочил бы, отметив соответствующим количеством гостей и бутылок, если бы не одно предшествовавшее тому тревожное и драматическое обстоятельство. Накануне как раз тридцатилетия в больнице с тяжелым инсультом оказался его отец. Он часто, особенно в первые недели, приезжал к отцу и, с каждым разом все глубже погружаясь в больничные запахи, капельницы, доставание лекарств и продуктов, всю атмосферу палаты для тяжелых больных, чувствовал, как под возрастающей тяжестью старой и новой ответственности с непривычной болью в сердце и столь же непривычной бессонницей овладевают сознанием беспокойные тяжкие думы. «Как дома, как дела, как Алена?» — с трудом разбирал он риторические вопросы отца и отвечал на них с привычным оптимизмом, для которого, как стало ему казаться, не так уже много оснований. Он выбежал несколько лет назад на трассу своего марафона, и каковы же результаты? Он не сошел с дистанции, продолжает бежать, не распихивает никого локтями, что само по себе уже неплохо, но дальше-то что? Работа, работа, работа, не приносящая никакого удовлетворения, потом первые болезни, снова работа, снова болезни и — конец. То есть в жизни его не будет больше уже ничего интересного и неожиданного? Он не прославится, не создаст ничего великого, не увидит мира, не познает безумной любви. Он все предопределил в своей жизни уже несколько лет назад. Ему становилось страшно, он слышал как-то, что наибольшее число самоубийств у мужчин приходится на возраст между тридцатью и сорока годами, и теперь он думал, что понимает этих мужчин. Женщина, которая играет в детстве в дочки-матери, за редким исключением реализует свои жизненные планы. Мужчина, который играет в детстве в охотника, летчика или разведчика, вынужден всю жизнь заниматься делами, далекими от детских мечтаний. В этом противоречии его трагедия. Несколько раньше, чем это обычно происходит, Андрей Иванович подошел к переосмыслению своей жизни, результаты которого не вызвали у него никакого удовлетворения. Внешне это выразилось в его неразговорчивости и уходе в себя, внутренне — в мучительных терзаниях. Все это вместе нагоняло на окружающих тоску. Он вступил в противоречивый период своей жизни, но не знал, что путь его еще очень далек.

В вечной спешке он никогда раньше не задумывался, как ему живется, а если бы спросили, то наверняка ответил бы, что хорошо. Теперь дома он стал чувствовать себя непонимаемым и одиноким. Все вроде бы было устроено, и вокруг него была размеренная семейная жизнь. Алена уже четвертый год училась в школе. По вечерам она еще обнимала его перед сном худыми ручками, и он вдыхал перед поцелуем аромат чисто вымытых белокурых волос, за которыми она начала очень следить в тот год, но он уже думал о том, что все это ненадолго. Вообще ему стало казаться, что еще немного — и он будет никому не нужен, разве что как добытчик денег, с помощью которых его женщины смогут удовлетворять свои потребности в тряпках. Жизнь проходила, протекала между пальцами. «В твоих руках похрустывают дни и годы, разменянные в розницу и оптом», — повторял он про себя услышанные когда-то строчки и от всего этого чувствовал себя совсем несчастным.

Всё это вместе плюс холодное и раздраженное непонимание или равнодушие жены вылилось в то, что однажды, так и не заснув к часу ночи и устав уже от нестерпимой жалости к себе, он прошлепал на кухню, где на покрытом клеенкой столике записал в интервалах между равномерными появлениями кукушки на часах маленький незамысловатый рассказик, основанный на фактах, слышанных от выздоравливающего старичка, лежавшего в той же палате, что и отец. Он писал не отрываясь. Он не понимал еще, что рассказик копился и созревал в нем все это время и бился, как в клетке, в поисках выхода. Ему стало легко и спокойно. Он быстро заснул и проспал на следующий день на работу, а вместе с ним проспала и вся его семья, потому что в его обязанности входило вставать первым и всех будить.

Так началась новая жизнь. То есть внешне она почти совсем не отличалась от предыдущей, только Андрей Иванович лишних два раза стал бывать в комнате в центре города, где занимался с учениками. Там у него стояла теперь бутылка коньяка, и он выпивал обычно одну-две рюмки, прежде чем садился за стол, поскольку уставал на работе и ему обязательно нужно было расслабиться. А другого времени и возможности писать у него не было. Он никому не рассказывал о своей новой деятельности, но жить ему стало намного легче, он снова стал привычно спокойным и ко многому даже безразличным. До лета он написал еще три рассказа, уже не таких простеньких и давшихся ему с гораздо большим трудом. После каждого из них он какое-то время отходил, прежде чем приступить к следующему. В мае непонятно чем заболела Алена. Кожа ее покрылась сыпью и все время чесалась. Она очень мучилась и, сгорая первые дни от температуры, все время просила, чтобы с ней был папа. Врачи говорили все разное, и из районной поликлиники требовали, чтобы Алену положили в больницу. Но Андрей Иванович с женой и тещей, которая раньше была врачом, посовещавшись, оставили ее дома и все, что нужно, делали сами. Андрей Иванович многие часы проводил с дочкой, и ему часто хотелось плакать, глядя на нее. Выздоравливая, Алена стала много капризничать и бояться, что на коже у нее останутся пятна. Сидя около дивана, на котором лежала Алена, Андрей Иванович сочинял для нее историю, с каждым днем наполнявшуюся все новыми подробностями. Это была история про то, как вместе с ними в квартире жила Джангочка, которую могли видеть и про которую знали только Андрей Иванович и Алена. Эта Джангочка была таким зверьком, похожим немножко на козочку и немножко на собачку. У нее были длинные ушки и длинный носик. Она очень любила сидеть по вечерам в уголке глубокого мягкого кресла и на все обращенные к ней вопросы отвечала, закатывая глазки: «Ме-ме». С ней случалось много всяких интересных приключений, и каждый день Алена требовала все новых. Было даже странно, что такая уже большая девочка привязалась к этой игре. Алена постепенно выздоравливала, и по этой причине атмосфера в доме была самая теплая и дружелюбная. Жена и теща очень хвалили Андрея Ивановича за его истории. «Тебе просто нужно писателем быть», — неосторожно сказала ему теща, и потерявший иммунитет Андрей Иванович прочитал вечером жене два своих рассказа. Он очень волновался, потому что читал их вслух в первый раз. Результат был совершенно неожиданным. Он так и не понял, понравились жене его рассказы или не понравились, но она тоже выразила мнение, что ему нужно быть писателем. Потом он понял, что рассказы ей, скорее всего, не понравились, но очень понравилась перспектива стать женой писателя, поскольку открывала в жизни некие новые возможности, обещавшие рассеять сгущавшуюся над их домом скуку.

Конечно, как у всякого почти пишущего человека, у Андрея Ивановича была честолюбивая мечта опубликовать свои рассказы. Но все это в мечте выглядело далеким и таинственным. Сейчас ему важнее было все-таки просто писать. Прагматический ум жены быстро изменил приоритеты. Следующим же вечером в обстановке общего радостного подъема по поводу выздоровления дочери она представила на рассмотрение пока что только одного Андрея Ивановича цельный и продуманный план, по которому он обязательно должен был оказаться приобщенным к кругу избранных. Эти избранные характеризовались тем, что им не было нужды ходить на работу, они получали большие гонорары и имели помимо этого и другие возможности для повышения материального благополучия, у них были свои дома отдыха и поездки за границу и т. д. Конечно, Андрей Иванович мог бы возразить, что многое из перечисленного уже и так есть в наличии, а другого можно добиться и помимо довольно мучительных для него писательских занятий, но для подобной аргументации и неотвратимо последовавших в ответ возражений время еще не пришло. Пока что он просто радовался пусть даже и такому неполному и однобокому пониманию своей новой деятельности, на которое не очень рассчитывал перед началом разговора.

Итак, жена составила план и на начальной стадии даже взялась за его реализацию. Начальная стадия выражалась в отыскании нужных людей. Нужные люди отыскались самые разные. Среди них были: преподаватель из Литинститута, администратор из ресторана ЦДЛ, начальник капитального строительства в Литфонде. Они должны были вывести уже на непосредственных распорядителей его судьбы. Андрей Иванович в это время писал полудетективную-полулюбовную повесть и, сколько было сил, откладывал встречи с нужными людьми. Когда в состоянии полной апатии он закончил свою повесть, причин откладывать встречи уже не было. Так начались его полуторалетние мытарства по редакциям журналов. За это время он очень много понял, но это, пожалуй, оказалось единственным положительным итогом последних полутора лет. Во всем остальном его ожидал полный крах. Люди, от которых непосредственно не зависела публикация рассказов и повести, говорили хорошие слова и разводили руками. Люди, от которых что-то зависело, хороших слов не говорили, а, пробегая глазами рецензии, намекали на сложности современного литературного и издательского процесса и советовали пересмотреть взгляды на жизнь. К тому моменту, когда Андрей Иванович, пусть и с некоторым опозданием, осознал абсолютную бесперспективность своих попыток, он осознал и те изменения, которые произошли с ним за это время. Он понял, что только очень безмятежный и счастливый человек, каким он был два года назад, мог меланхолически размышлять о запрограммированности своей дальнейшей жизни. Повернув не в том месте, он выехал на совершенно незнакомую улицу, где действовали совершенно другие правила движения, к которым было очень тяжело и болезненно привыкать.

Обстановка в доме постепенно, но неуклонно менялась в сторону непонимания и нетерпимости, и, положа руку на сердце, следует сказать, что сам Андрей Иванович сыграл в этом не последнюю роль. Ему было плохо, и волны его неудач стали захлестывать окружающих. Жена сначала пыталась помогать ему, потом немножко жалела, а потом перестала пытаться понимать его, и ей все это надоело. Самое же ужасное заключалось в том, что он пропустил момент, когда Алена перестала обнимать его перед сном и ритуальным поцелуем в чисто вымытую и пахнущую шампунем светлую головку, когда они перестали вспоминать в хорошем настроении приключения доброй и веселой Джангочки и ходить по воскресеньям в кино. Подведение итогов выливалось в бесконечный реестр промахов и неудач. Неуверенно пристроившиеся на другой чаше весов, пусть даже и неплохие написанные им рассказы ничего не могли перевесить. Ему казалось, что все более чем плохо. Он нашел в себе силы сделать попытку всеобщего примирения. Он перестал писать, перестал суетиться по редакциям и взял еще одну группу учеников. У него появилось вроде бы больше свободного времени, но дома он стал бывать все меньше. Худой мир не принес облегчения. Он мучился своей непонятостью. Он не представлял теперь свою жизнь без занятий литературой, но и здесь у него перестало получаться то немногое, что получалось. Он просыпался по утрам с тяжестью мыслей о предстоящем дне.

Большое облегчение для человеческого существования заключается в том, что никакое состояние не длится вечно. Всему приходит конец, и иногда этот приход выискивает для себя самые неожиданные и причудливые формы. Пасмурным осенним вечером Андрею Ивановичу, который заканчивал свой день с выпрошенным на два дня самиздатовским изданием, позвонила его прошлогодняя ученица и с тысячью извинений попросила позаниматься с ней несколько раз, потому что дела на первом курсе института у нее шли неважно и она никак не могла одолеть какую-то домашнюю контрольную работу, а потом зачеты... Андрей Иванович безо всякого желания согласился на один раз. Он сам не знал, почему согласился. У него не было никакого интереса к предстоящей встрече. Когда же встреча произошла, Андрей Иванович сразу смог отметить, что за прошедшие несколько месяцев девушка очень изменилась и стала вызывающе взрослой. Они немножко поговорили ни о чем, потом сели за раздвинутый для занятий стол, Андрей Иванович принялся за объяснения, но на первых же подступах к теории голова девушки наклонилась к нему так близко, что пряди ее волос стали вздрагивать у него на виске, жаркие волны окутали их обоих, и, помимо всего прочего, Андрей Иванович ощутил учащенное сердцебиение. Он приостановил объяснения, положил шариковую ручку на лист бумаги и посмотрел на девушку. Ее большие карие глаза с длинными накрашенными ресницами смело встретили его претендующий на укоризну взгляд. Он ничего не смог сказать, она тоже молчала, тяжело дыша чуть приоткрытым ртом. Потом он все-таки собрался сказать какую-то расхожую глупость, но девушка опередила и, отодвинув стул, прислонилась к нему в неловкой позе с закрытыми глазами. Он встал, поддерживая ее, после чего, как пишут в романах, их губы встретились.

Всякий мужчина среднего возраста хотя бы раз в жизни да желал оказаться в подобной ситуации. Для Андрея Ивановича к тому же это была хоть и не самая желанная, но все же компенсация за длинную череду неудач последнего времени. Для девушки недолгий и не принесший особых радостей роман с Андреем Ивановичем был не более чем приключением от скуки (а может, и попыткой частичного возврата истраченных на время подготовки в институт денег). Для него это было замещение пузырька воздуха в наполненном жидкостью сосуде. Лишь этот мечущийся вдоль стенок пузырек мешал переходу в новое состояние. Сосуд открыли, пузырек исчез, и переход состоялся.

Может быть, он просто не был приспособлен для семейной жизни, может быть, у его жены был дурной характер, может быть, он просто слишком рано женился и слишком долго и добросовестно тащил этот воз — в любом случае принято окончательное решение, Андрей Иванович почувствовал редкое за последние годы облегчение. Он снял квартиру, где и занимался с учениками, отдавал половину денег жене и чувствовал себя свободным и вполне состоятельным человеком. Он занимался с учениками, писал для себя, не предпринимал ни малейших попыток пристроить свои сочинения, впрочем, их было совсем немного и ничего серьезного, вечера проводил вдвоем с книгой или с очередной знакомой девушкой. Он и раньше смутно осознавал, что нравится женщинам, теперь же получил подтверждение. Он был такой стройный, печальный, остроумный и воспитанный мужчина еще даже не средних лет. Последнее из перечисленных качеств уравновешивало сравнительно скромные материальные возможности.

Нет большего наказания для человека, чем занимать в жизни не свое место. Человек с маленьким, комнатным голоском, но очень широкими плечами и сильными руками будет всю свою жизнь несчастен, если вместо занятий физическим трудом будет сравнивать себя с Карузо и стремиться к его славе. Однако он вполне может быть счастлив, если будет работать, любить жену и детей и петь иногда под гитару в приятной дружеской компании. Но и образованного и достаточно энергичного человека многолетнее склеивание картонных коробочек способно довести до состояния, близкого к самоубийству. Хоть какие-то качества, составляющие отличие этого конкретного человека от тысяч ему подобных, должны получить ответную реакцию окружающего его мира. Тогда пусть хоть на время, пока соберется с силами, человек найдет в этом свое спасение. Андрей Иванович утратил все, что составляло фундамент его бытия. Еще несколько лет назад живший такой правильной и устроенной жизнью, он не понимал теперь, что он есть сейчас и, главное, чем будут заполнены дальше его, по всей видимости, не такие уж и короткие годы. Более всего он опасался, что так, то есть никак, теперь будет всегда. Он уже давно понял, что с человеком обычно не случается ничего очень плохого и ничего очень хорошего, а все бывает очень средне. Но здесь он ошибался, по крайней мере, в отношении себя.

Из всех потерь настоящее огорчение Андрею Ивановичу доставляли изменившиеся отношения с дочерью. То есть изменившимися их можно было назвать год назад. А теперь, когда Алене исполнилось шестнадцать лет, их можно уже было назвать никакими.

В другой жизни остались их общие с Джангочкой переживания и приключения, худенькие голые ручки, обхватывающие его шею. «Какой ты колючий», ритуальный поцелуй на ночь с запахом невинности и детского шампуня. И он не был настолько наивен, чтобы полагать, что все это может длиться вечно, тем более при их не очень-то семейных отношениях последних лет. Он готовил себя к изменениям и потерям, но изменения происходили слишком быстро, и он не успевал за ними угнаться.

Неудачником является тот, кто себя таковым считает. Как счастливый человек создает вокруг себя поле радости и надежды, так в поле неудачника живут жалость и уныние. И нет ничего удивительного в том, что всякое существо, полное сил и жажды жизни, стремится вырваться из этого поля. Последние год-два жизни Андрея Ивановича в семье никто из знакомых или просто впервые встретившихся с ним людей и не подумал бы посчитать его неудачником, но это жило внутри него самого и смрадным дыханием отравляло все, что попадалось на пути. Любовь могла спасти его в этот момент, но он к ней не был готов. Жене постепенно все стало безразлично, родители его мучались, наверное, но не знали, чем помочь. Алена же была еще слишком мала для того, чтобы разбираться в происходящем. Инстинкт самосохранения и детского эгоизма вытолкнул ее на иную жизненную орбиту, где не надо было вдумываться и вслушиваться в горькие слова отца, которому «вечно все было не так», а можно было просто сказать: «Да, папа» или «Хорошо, папа» и почувствовать при этом одобрительную усмешку мамы или бабушки, а потом разом переключиться на свои заботы.

Так было, когда они жили вместе, и ничего не стало лучше после того, как он снял квартиру. Даже слова: «Да, папа» стали для Алены теперь необязательными. Нетрудно было предположить, что именно выслушивала Алена от мамы и бабушки, когда речь в той или иной связи заходила о ее отце. «Конечно, — думал Андрей Иванович, — она не настолько мала, чтобы просто нуждаться в отцовской ласке, но и не настолько взрослая, чтобы понимать все, что происходит с нами. Пройдет еще немного времени, и я все смогу объяснить ей». Он и смог бы, если бы она захотела слушать. Объясняя, обвиняя и предъявляя претензии, он так и не признался, что слишком был занят собой и своими неудачами, сжился с ними, и ему уже даже неприятно становилось, что есть на свете и другая какая-то жизнь, помимо его собственной с его собственными неудачами. Он замерзал в своих неудачах, и каждый шаг давался ему с все большим трудом. И какого другого отношения мог он ожидать от своей пятнадцатилетней девочки? Маминой дочки и бабушкиной внучки, распахивающей дверь в мир новых занятий и развлечений, в котором и для учебы-то места уже почти не остается, а мысли заняты новыми сапогами, юбкой и свитером, и новым бельем, и первыми французскими духами на день рождения («Спасибо, папочка» — и всё, а чего же еще? «Мог бы и "Poison" подарить, не разорился бы, слава Богу, знаю, сколько он там с учеников своих гребет»), и бесконечными телефонными разговорами по вечерам, когда из-за них уже начинаются ссоры с мамой, и дискотеками с неприятными, но обязательными сигаретами, и попытками кавалеров обнять, прижать, поцеловать, погладить, и своим опьянением от того, что нравится, нравится, смотрят, и можно запретить, накричать, а можно сказать: «Ну, хочешь...»

При всем этом, конечно, Алена была обычной девочкой своего возраста и своего круга — в меру доброй и в меру злой, в меру послушной, и всего остального тоже в меру. Она очень нравилась мальчикам и, наверно, начинала нравиться мужчинам. Она была среднего роста, светловолосая девочка с нежной, почти прозрачной кожей, очень милым лицом, чуть хрипловатым голосом и очень складной, тоненькой фигуркой, на которой только очень внимательный и искушенный наблюдатель мог заметить намечающуюся чрезмерность для такой тонкости и чистоты в окружности бедер. Ту чрезмерность, которая должна была в будущем доставить ее обладательнице целый ворох радостей и разочарований. Но пока все это было в стадии приобретающих явность намеков. Андрей Иванович, постучавшись уже гостем в дверь комнаты своей обожаемой дочурки и отворив ее, так и не дождавшись ответа, увидел Алену стоящей спиной к двери и лицом к зеркалу. Белая майка скрывала хорошо знакомые ему худенькие плечи, и белые изящные, тонкие руки, и не оформившиеся растопыренные грудки, а черные колготки сливались с незнакомым прелестным и потому пугающим уже женским телом его недавно маленькой доченьки. Он увидел ее, стоящую перед зеркалом и недовольно обернувшуюся ему навстречу, глазами не отца, а мужчины. И понял, что она это почувствовала, и почти прочитал в ее глазах, видимо, уже входящий в привычку ответный вопрос: «Чего уставился?» Замешательства не было, Андрей Иванович оставил на диване то, что принес (а он что-то в этот раз принес), и пошел на кухню. Алена вскоре тоже появилась на кухне уже в джинсах и свитере, и они сказали друг другу какие-то ничего не значащие слова, потом она ушла, он посидел еще, отдал жене ежемесячные деньги, дождался начала очередной порции упреков в ответ на свои расспросы о жизни дочери и тоже ушел.

Это было начало нового этапа отчуждения в его отношениях с Аленой. Вполне возможно, что на следующем этапе все стало бы меняться к лучшему, и он представлял иногда, как едет, например, отдыхать со своей очаровательной и элегантной девочкой или как они вдвоем отправляются в какой-нибудь круиз и как все гадают, что это за пара, потом... Да, все это могло бы быть, но всего этого не было. Как ни банально утверждение, что все познается в сравнении, переживший то лето и осень Андрей Иванович не раз возвращался к этой самой мысли. Только человек, совсем не подозревающий, насколько неограниченны возможности в поворотах его собственной судьбы, которая способна низвергнуть в такие бездны, куда в нормальном состоянии и заглянуть-то страшно, может серьезно жаловаться на жизнь (пусть хоть самому себе) только потому, что жена перестала понимать и поощрять его, а написанные им рассказы не печатаются в скучных толстых журналах. Да и сами рассказы, такие наполненные грустью и якобы пониманием чего-то ускользающего и недоступного, могут быть написаны на самом деле только достаточно благополучным человеком.

Глава 4

Начало выстраданной народом перестройки совпало для Андрея Ивановича с тяжелой болезнью отца. У отца была парализована правая часть тела, и Андрей Иванович почти ежедневно по часу-два проводил у его постели, кормил, дожидался момента, когда можно будет подсунуть под тяжелое беспомощное тело горшок, с жалостью и тоской наблюдал за многочисленными и безуспешными попытками дотронуться кончиком указательного пальца до носа. Так научили врачи. У отца поразительно внятной сохранилась речь, но в ослабленной памяти всё мешалось: события разных лет, внучка с невесткой, он сам с сыном: «Ну, а если честно, налево не работаешь?» — спросил он однажды, с удовольствием высасывая сладкую мякоть из пополам разрезанной хурмы. Сначала отец был в палате один, если не считать сравнительно молодого мужчину начальствующего вида в красивом спортивном костюме, который то в одиночестве, то с часто навещавшими его посетителями гулял вокруг больничного корпуса. Был теплый конец апреля. «Ну что, будут дела?» — утвердительно спросил мужчина у Андрея Ивановича, показывая на развернутую на тумбочке газету «Правда». Отец тоже очень интересовался всеми изменениями и сердился, что не может читать. Когда не было Андрея Ивановича, он слушал радио, только сразу почти все забывал.

Потом рядом положили еще одного тяжелобольного. Всякий раз, когда Андрей Иванович навещал отца (а он старался приезжать к обеду и выхлопотал даже для этого разрешение у заведующего отделением), у соседней постели сидел кто-то из многочисленных родственников больного и происходила процедура кормления. Отец ревниво и раздраженно говорил, что это продолжается целый день. «Надо терпеть, надо терпеть, папа, ведь ты же знаешь, что должно пройти определенное время», — каждый раз повторял Андрей. Отец делал вид, что соглашается, и начинал новый цикл дотрагивания до носа. При прощании он долго благодарил, просил прощения у матери за неизвестные Андрею прегрешения, и глаза его блестели от слез.

К концу второй недели состояние его как бы стабилизировалось, и лечащий врач, поплевывая через левое плечо, отметил некоторое улучшение: «Да вы и сами, наверное, заметили, не правда ли?»

Все это время Андрей Иванович не звонил в свой бывший дом. Даже просрочил время, когда обычно приносил деньги за месяц. Он собирался позвонить вечером, чтобы договориться с женой о встрече, но она опередила его. Услышав такие знакомые, готовые сорваться на истерику интонации ее голоса, Андрей Иванович оскорбился в первый момент, считая болезнь отца достаточным оправданием задержки со взносом. Но речь, к сожалению, шла совсем о другом.

— Хотя тебе, наверное, уже наплевать и на твою дочь, и подавно на меня, но я считаю, что должна сообщить тебе, прежде чем обращаться в милицию. Алены второй день нет дома. Вчера она не пришла ночевать, и сегодня ее тоже нет.

После этих слов жена заплакала. Андрей Иванович слушал ее плач в трубке и почти физически ощущал, как новая страшная тяжесть сползает ему на плечи. Он еще ничего не осознал, он по инерции пытался успокоить себя и жену: «Подожди, подожди, у вас не было ссоры какой-нибудь, уехать она никуда не просилась? Ты вещи ее посмотрела?..» Сквозь слезы и раздражение на его тупость, «которую еще как-то можно терпеть в обычной ситуации, но которая выглядит чудовищной теперь», жена объясняла, что, конечно же, она все проверила, конечно же, она позвонила подругам и чувствует, что те врут, мерзкие сучки, знают, но врут, а раз так, то что случилось — понимает ли он хоть это? «Господи, за что же такое наказание, что и в такой момент помощи не дождешься!..» Было десять часов вечера. Он сказал: «Выпей снотворного, постарайся заснуть. Завтра утром поедем в милицию». Он уже чувствовал, какая перед ними всеми разверзлась пропасть, он не знал только, сколь она глубока и как долго продлится надежда.

Следующим утром, в последний предпраздничный день, в тесном сиротском кабинетике с традиционным Дзержинским на стене они с женой пытались уговорить скептически настроенного участкового принять у них заявление. Участковый был молодой нескладный парень из лимитчиков, на соседнем столе все время звонил телефон, и участковому приходилось каждый раз вставать, а потом снова втискиваться за свой стол. Говорил в основном Андрей Иванович, жена, еще оглушенная снотворным, молчала, с плохо скрываемой ненавистью посматривала на них обоих. Андрей Иванович говорил, что они не идеализируют свою дочь, они понимают, какие нравы у современной молодежи, но они обзвонили всех знакомых дочери, ничего подобного с ней никогда не было. В ответ участковый начинал рассказывать истории, смысл которых сводился к тому, что три дня — не повод для волнений, а тем более для беспокойства правоохранительных органов, тем более накануне праздников, когда и так столько всяких хлопот. В конце концов Андрей Иванович настоял на своем. «Когда можно будет ждать результатов?» — первый раз подала голос жена. Участковый молча и как будто с некоторым злорадством развел руками. Жена молча вышла из кабинета. Андрей Иванович извинился за нее и еще раз попросил о помощи. «Ваше заявление о розыске принято», — официально ответил участковый.

Жена ждала Андрея Ивановича во дворе. Она курила, не обращая внимания на осуждающие взгляды двух местных бабушек. Лицо ее казалось искаженным, как от сильной боли. «Я уже позвонила домой, — сказала она, — ничего». Они постояли минуту молча.

— Я поеду к отцу в больницу, а потом позвоню тебе, — сказал Андрей Иванович.

Она смотрела сквозь него, но во взгляде этом он прочел: «Езжай куда хочешь, и надо быть дурой, чтобы ожидать от тебя какой-либо помощи». Она ничего не понимала ни про отца, ни про больницу. И он не нашел, что ей сказать.

А вокруг все было так прекрасно, как бывает только, да и то не всегда, в последних числах апреля. «Господи, сделай так, чтобы... она была жива», — сказал он самому себе, и ему в первый раз стало по-настоящему страшно, когда до него спустя полдня дошел весь тот ужас, которым жила и мучалась уже третий день его жена. И теперь, уже беспомощный и осознавший, что уповать можно только на чудо, он шел и повторял: «Господи, сделай так, чтобы она была жива».

Но впереди ждала встреча с отцом, и надо было вести себя так, чтобы отец ничего не почувствовал после традиционного вопроса: «Как Алена?» Андрей Иванович посидел на скамейке в больничном сквере и выкурил сигарету. Он никак не мог собраться и настроиться на встречу. У него даже мелькнула мысль не идти, но он все-таки пошел. Дверь в палату была приоткрыта, и первое, что увидел Андрей Иванович, была разобранная, со смятым и скомканным одеялом, пустая постель отца. Он в растерянности остановился посреди палаты, и у него успела еще пронестись в голове нелепая мысль: «Может быть, пошел в туалет», когда за спиной услышал: «Здравствуйте, тут ведь вот какая история...» Андрей Иванович обернулся на голос — перед ним стоял среднего роста и средних лет крепенький мужчина в аккуратной, свежей больничной пижаме: «Вы, наверное, родственник? Ну да, я, значит, покурить пошел, возвращаюсь, а он, старичок вот этот, на полу, изогнутый весь, глаза закатил, я перепугался и за врачом сразу, они прибежали, обступили».

— Он жив? — спросил Андрей Иванович.

— Да, вроде как жив... Повезли его в эту, реанимацию, а доктор сказал, как кто придет, чтобы к нему зашли...

— Спасибо, — сказал Андрей Иванович и вышел в коридор.

Доктор сидел в ординаторской за столом и доедал больничную котлету. Впереди у него еще оставался стакан киселя. Он недовольно посмотрел на посетителя, но, узнав Андрея Ивановича, придал лицу ответственное выражение, отодвинул тарелку и встал ему навстречу: «Здравствуйте. Присаживайтесь. Сразу должен вас предупредить — ситуация очень серьезная. Главное, мы не можем понять, что произошло, ведь я надеюсь, вы согласитесь...»

Главное было не в этом. Андрей Иванович слушал врача, просеивал сквозь непонятные медицинские слова страшный смысл, который сводился к тому, что отец при смерти.

— Я могу пройти в реанимационное отделение? — прервал он врача.

— Безусловно, — ответил тот, радуясь скорому окончанию неприятного разговора. — Это в соседнем корпусе. Можно пройти через первый этаж по переходу, а можно через двор. Это на третьем этаже...

Андрей Иванович пошел через двор. Ему нужно было несколько минут, чтобы прийти в себя. Но слишком тяжел был груз, и не в его силах было с ним совладать: отец, Алена, мать одна в пустой квартире, надо ей позвонить, а что сказать, сказать ли правду? Надо позвонить жене... Алена? Господи, что он сделал такого, или что они сделали такого, чтобы так страдать? Кто страдает? Он думает о своих страданиях, то есть в такой момент он думает не о них, а о себе... Может, это и есть то самое главное... Да нет же, бред, проклятая скамейка, на которой он сидел, при чем здесь скамейка? Он чувствовал, что теряет контроль над собой. Из груди сам по себе вырвался стон. Какой-то зуд волной прошел по спине и ногам, его тянуло упасть на землю, кататься по ней, царапаться и визжать. Среди всего этого, будто со стороны, пришла другая мысль: вот так сходят с ума, и он ухватился за нее как за подтверждение того, что пока еще пребывает в своем уме, и совершил единственный иррациональный поступок — подошел к березе и с силой ударился головой об ее шероховатый ствол. Он был наедине со всеми своими несчастьями, и некому было пожаловаться, и помощи ждать было неоткуда. Сейчас его путь лежал в реанимационное отделение, потом к матери, которой он скажет правду об отце, но ничего не скажет об Алене, вечером звонить жене. Он не просил больше Бога о помощи, он почти физически ощущал, как каменеет все внутри, как тяжелые свинцовые двери наглухо закрывают от внешнего воздействия то человеческое, что не нужно непосредственно для функционирования его организма, как включается для руководства его действиями безошибочный независимый регулятор.

Отец умер через два дня. Он пришел в сознание, и, по счастью, Андрей Иванович был в это время рядом с палатой, куда не пускали, но согласились передать записку, и Андрей Иванович написал в ней разные хорошие слова и передал от всех привет. Сестра вернулась через несколько минут и сказала, что больной говорит «спасибо», и добавила от себя, что может открыть на минуту дверь, чтобы больной увидел его. Андрей Иванович встал на пороге палаты и увидел три параллельно стоящие в промежутках между датчиками и проводами кровати и на одной из них отца. Он поднял руку и помахал ею, отец на мгновение прикрыл глаза, чтобы показать, что все видит и понимает. Прикрытые веки выдавили на бледную морщинистую кожу две слезинки. Плотно сжатые губы вздрагивали. Так Андрей Иванович последний раз видел отца живым. К этому моменту он уже несколько часов знал, что его дочь Алена найдена мертвой в подвале пятиэтажного блочного дома маленького подмосковного городка.

Глава 5

Ласковый месяц май вобрал в себя весь ужас и отчаяние, отмеренные судьбой на долю отдельно взятого человека. Может быть, ему досталось еще и от чужой доли, но предъявлять претензии было не к кому, видно, много беды скопилось в то время на складах наших судеб, и отмеряли ее — не взвешивая, впрок.

Подобно тому, как землетрясение разрушает все внешние структуры и связи человеческой жизни, одни за другими, в течение нескольких дней, так похороны двух самых близких людей способны разрушить тот внутренний стержень, на котором держится человеческое существование. Именно это произошло с матерью Андрея Ивановича. Все свои силы собрала она для того, чтобы устоять перед известием о смерти мужа, которому посвятила всю свою жизнь и без которого собственное существование представлялось лишенным смысла. Андрей Иванович ничего не говорил ей о гибели Алены и сочинил какую-то нелепицу о болезни с высокой температурой во время похорон отца, но страшная весть сама настигла ее в лице следователя, разыскивавшего Андрея Ивановича на квартире родителей. Следователь оказался достаточно умен, чтобы не проговориться окончательно во время телефонного разговора, но и Андрей Иванович слишком устал, чтобы беззаботно соврать о каких-нибудь Алениных школьных неприятностях. Он сказал, стараясь не встречаться взглядом с непонимающими глазами матери, лишь часть известной ему правды, но и того было чересчур. Тяжелый непроницаемый занавес беззвучно опустился в сознании пожилой женщины и отгородил ее от жестокого мира, с несправедливостями которого она так мало сталкивалась в предыдущей своей жизни. Все, что происходило вокруг, не касалось ее теперь. Маленький мир из старых украшений, больших красивых ваз, альбомов с репродукциями был добр и милосерден. В большом мире, о котором говорили по телевизору и писали в газетах, где совершали преступления и терпели наказания, остался жить ее сын, но он всякий раз оставлял ненужную правду об этом большом мире за порогом их квартиры.

Правда же была страшна. Одна из Алениных подруг знала насчет предполагаемой поездки в Подольск. Алена звала ее поехать вместе, потому что одной ехать было страшно. Девочка отказалась. Но зачем ей понадобилось ехать туда? За неделю до этого они познакомились на улице Горького с ребятами, да, с этими самыми, пошли в кафе-мороженое, посидели там, выпили шампанского, ребята были веселые, не приставали, только потом один взял посмотреть Аленины часы и сказал, что не отдаст. Алена сказала: «Отдай, это подарок на день рождения». Парень сказал: «Приезжай ко мне в гости, тогда отдам». Сначала вроде все это в шутку, а потом уже домой надо ехать, а он все говорит: «Поехали ко мне, тогда отдам». Ну и Алена сказала, что сейчас не поедет, поздно уже, а в субботу приедет. Опять попросила часы отдать, сказала, что и так приедет. Но они не отдали, купили им цветы в переходе и сказали, что ждать будут. Итак, девочка испугалась и не поехала, а Алена не испугалась и поехала или испугалась не настолько, чтобы не поехать. Еще больше девочка испугалась, когда Алена не вернулась из своей поездки, но тогда она еще ничего не сказала своим родителям, а спокойно пошла вечером в школу на дискотеку, где под большим секретом и с замиранием сердца от сладкого ужаса приобщения к настоящей взрослой жизни поведала эту историю кому-то из подруг. Дальше секрет перестал быть секретом, и к вечеру следующего дня о нем узнал Аленин одноклассник, вот уже год безответно влюбленный в нее. Он промучился целую ночь, а наутро позвонил Алениной маме, не побоявшись обвинений в предательстве, которые наверняка обрушились бы на него, если бы все это закончилось не столь трагично. Мама тут же позвонила в милицию, милиционеры связались с Подольском, где к тому времени был уже найден неопознанный труп светловолосой девочки.

Переживая весь ужас и грязь опознания, похорон, следствия, суда, потом повторного суда, весь этот на год растянувшийся кошмар с истериками жены, равнодушной тупостью (как ему казалось) следственных чиновников, деланной развязностью обвиняемых подростков, хамством и наглостью их родственников и дружков, Андрей Иванович последовательно прошел три стадии осознания происходящего вокруг: от раздавленности тяжестью свалившегося несчастья к невыносимой, разрывающей душу боли, а потом уже — к холодной решимости и трезвому расчету, которые уже ничто не могло поколебать и которые, собственно, и спасли его жизнь, оправдывая ее смысл перед самым строгим прокурором.

В тот же день, когда был обнаружен труп, задержали двух подростков, подозреваемых в изнасиловании и убийстве. Они не отрицали того, что знакомы с покойницей и провели с ней вечер и ночь 28 апреля. Подросткам было пятнадцать и шестнадцать лет. Все началось на квартире одного из них, в доме напротив. Некоторые опрошенные соседи подтвердили, что слышали в квартире шум, громкую музыку и женский крик. Мать Яровенко Дмитрия, хозяйка квартиры, в тот день дежурила в больнице, но несколько раз забегала вечером домой. Она заявила следователю, что сын ее с друзьями действительно был дома, выпивали, слушали музыку, кажется, что была с ними какая-то девка. Она вызвала сына на кухню, сказала, чтоб перестали, но, видно, они ее не послушались. Девку в лицо не видела, да и мысли такой не было — смотреть на нее, совсем стыд потеряла, одна с тремя парнями винище хлещет, перед всяким готова юбку задрать, а теперь, гляди ты — насиловали ее, да кому они нужны — насиловать, когда и так они, прошмандовки, первому встречному дадут... Домой пришла. Утром, после смены, дома был порядок, сын спал. На следующий день погода была хорошая, он пошел с ребятами на озеро купаться.

Сам Яровенко Дмитрий сообщил, что девушку видел в первый раз. Его друзья, Матвеев Иван и Татюхин Александр, познакомились с ней в Москве и пригласили к себе в гости, но у них дома были родители, поэтому собрались у него. Выпили, потанцевали. Потом? Потом Сашка, значит, с ней, это... ну, как это... совершили половой акт. Нет, никто не насиловал, никто не угрожал, сама дала. Да никто ей не угрожал. Нет, я не видел, я смотрел телевизор, а Ивана сами спросите, откуда я знаю, что он делал.

Матвеев Иван подтвердил, что присутствовал при совершении полового акта. Всякое насилие и принуждение отрицал. Да, он стоял и смотрел, а что, нельзя? Статья, что ли, такая есть, что смотреть нельзя? Да, может, и кричала, он не помнит. Бабам, когда в кайф, так они еще и не так кричат. Что было потом? Ну, потом он тоже, значит, чего же, если она не против. Потом? Потом она вроде в ванную пошла, а они еще выпили.

Татюхина задержали на следующий день. Он воспринял появление милиции совершенно спокойно и даже с некоторой рассудительностью и знанием жизни оборвал мать, раскричавшуюся, уперев руки в бока: «Это что ж за порядки такие, а? Развели проституток, проходу от них нет, а парней, значит, за них в тюрьму. Ничего, и на вас управу найдут». Она кричала, как нанятая плакальщица на похоронах. В материалах дела фигурировало, что она работает буфетчицей в привокзальном ресторане. Татюхин был единственным из троих, кто учился в школе, а не в ПТУ. Он был крепкий высокий парень с нахальным неглупым лицом. Он подтвердил все, что сказали его приятели. Про часы сказал, что да, взял поносить, но приехала она не из-за часов, он бы и так вернул, ведь она и телефон ему свой оставила, и адрес. «Но честное слово, гражданин следователь, я ж и подумать не мог, что так обернется. Конечно, дураки мы, выгнать ее надо было, да ведь тоже ж выпили, в голову ударило, и пошло-поехало».

По показаниям всех троих, девушка, будучи не очень трезвой, покинула их около двенадцати ночи, после чего они ее не видели. Как оказалась в подвале, неизвестно. Сами еще выпивали, потом играли в карты. Разошлись около двух часов ночи.

Вскрытие трупа показало высокий процент содержания алкоголя в крови. Явные признаки насилия отсутствовали. Синяки на теле могли быть объяснены падением с лестницы в подвале. Смерть, по всей видимости, наступила от удара виском об угол стоявшего в подвале ржавого сейфа. У следствия не было ни фактов, ни желания продолжать это дело. И оно бы было закрыто, если бы сообщение о трагедии не появилось одновременно в московской вечерней газете и в молодежной телепрограмме. В газете были только факты, но весь настрой короткой заметки призывал к суду скорому и строгому. В телевизионном репортаже показали Аленину фотографию. Она была очень красивая на фотографии. Зрители видели ее улыбающееся чистое личико, и кровь застывала в жилах. Они думали о том, что подобное может произойти с их детьми. Страх за жизнь своих детей требовал отмщения. С экрана телевизора рыдающая девушка в школьной форме рассказывала, захлебываясь слезами, о том, какой замечательной Алена была подругой. Молодой и строгий учитель литературы говорил, что назначен от школы общественным обвинителем и клянется перед своими учениками, что справедливость восторжествует. «Иначе как же смотреть мне потом детям в глаза, как рассказывать о чистоте чувства Татьяны, о жертвенном подвиге декабристок?»

Результатом всего этого был поток писем в газету, на телевидение, в ЦК КПСС, в прокуратуру и Верховный Совет. Следователя, который не очень стремился, судя по всему, опровергнуть на редкость согласованные, в деталях совпадающие (что было особенно удивительно, если принять во внимание их многочасовое пьянство) показания подростков, сменила женщина, с самого начала возобновившая расследование почти уже закрытого дела, взятого к тому же на контроль (о чем было сообщено в молодежной газете) важным чином прокуратуры РСФСР. В те же дни Татюхина задержали за драку возле дискотеки. По отношению к нему была изменена мера пресечения. На квартире Яровенко был сделан тщательный обыск. На полу были обнаружены тщательно замытые пятна крови. Следователь надавила на него, он стал сбиваться в показаниях. Его раз за разом приглашали на допрос, но остальных не трогали. Они задергались. Дома Яровенко поджидали приятели, с мрачным видом объяснявшие ему, к каким последствиям может привести его такое странное поведение. Он клялся и божился, что не расколется. Но на самом деле уже раскололся. Новый следователь все-таки дожала его, и он подписал протокол, в котором были слова о принуждении к совершению полового акта, а также об угрозах расправы в случае отказа от совершения полового акта в извращенном виде. После этого следователь, почти не занимаясь Татюхиным и вызывая его только для проформы, перенесла всю тяжесть давления на Матвеева Ивана, самого сильного, самого неповоротливого и самого несообразительного из троих. Она мучилась с ним неделю и добилась подтверждения показаний Яровенко. Они все втроем вывели девушку из квартиры и повели в подвал. Зачем? Пьяные были. Зачем? Ну, может, попугать. Что было потом? Ну, там, это, темно было, она вроде зацепилась за железку, что ли, и раз вниз. А чего дальше, не помню. Мы вроде домой пошли. Ну, а наутро, это, стали базарить, что нашли кого-то в подвале, так мы собрались на озере и, значит, там решили вроде, чтоб не говорить никому.

Итак, картина вырисовывалась ясная. Следователь еще раз вызвала Татюхина, приготовившись к решительному поединку с ним, но он на удивление быстро подписал признание. Дело можно было передавать в суд. Подростки обвинялись в групповом изнасиловании и прочих действиях, повлекших за собой смертельный исход.

Однако всякое почти действие вызывает действие ответное. Яркая и быстро сгорающая газетная кампания оставила в памяти людей почерневшие обрывки воспоминаний, проходили недели, которые складывались в месяцы, и наслаивали новые впечатления, с той же неизбежностью превращающиеся в воспоминания. Произойди такая история где-нибудь в Норвегии, она надолго взбудоражила бы людей, но в какое сравнение могла идти трагедия светловолосой школьницы и ее родных со взрывами, погромами и перестрелками, многотысячными митингами и введением карточек на продукты. Газетчики забыли про Алену, а у главного прокурора на контроле оказались более важные дела, поэтому к началу суда ситуация в корне изменилась. Большая страна забыла про Алену, но маленький город дружно встал на защиту своих непутевых, но все-таки сыновей. Если же у кого и было на этот счет другое мнение, то высказывать его вслух не решался, потому что имел, например, тоже своих детей, а обстановка в городе давно уже была, по-научному говоря, криминогенная. Общественное мнение к началу судебного процесса сформулировало свою точку зрения на имевшие место события: ребята хоть и шалопутные, но простые, побаловались, конечно, так с кем не бывает, конечно, жалко, что так получилось, так что ж теперь, ради этого убийство на себя безвинно принимать? Эти-то, из Москвы, видишь, какой шум подняли, и по телевизору, и в газетах — всё для них. А простого человека и защитить некому. Ребят стали жалеть, а матерей (отец был только у Матвеева, и тот с семьей не жил) и того больше.

Какие же практически это имело последствия? А вот какие. Рассыпавшегося под умелыми ударами следователя Яровенко Дмитрия татюхинская мать, а также другие оставшиеся неизвестными доброхоты сначала привели в чувство, потом с привлечением адвокатов объяснили кое-какие подробности, пообещали, что зла на него таить не будут за его идиотские признания, потому что признания эти — вынужденные, а отказ от них на суде никому никакого вреда не принесет, а польза же будет огромная. Пронырливый, хитрый парень, оказавшийся вдруг в центре внимания разных солидных по его пониманию людей (Сашкина мать с каким-то мужиком приезжала на машине, адвокат тоже на машине) и вместо привычной уже материнской ругани выслушивающий уважительные речи, охотно поверил уговаривающим. Отказаться, признаться, снова отказаться — это было для него дело не новое.

Теперь, в разгар жаркого лета, через три месяца после обнаруженного в подвале трупа, во всех разговорах заинтересованных лиц и речь-то вроде шла уже не о том, что было на самом деле на его квартире вечером 28 мая. Полный, с умными глазами адвокат разговаривал спокойно, убедительно. Валентина Ивановна, Сашкина мать, держалась уверенно, строго. Да и между собой ребята как-то повзрослели, посолиднели. Они стояли, руки в карманы, где-нибудь около кинотеатра, подходил один, другой, закуривали, вспоминали истории, делились опытом. Так или иначе через суды, тюрьмы да лагеря чуть не полгорода прошло. И разговор шел всегда о том, как обвести козлов-ментов, как следователю лепить горбатого. Так что уже к началу суда Яровенко Дмитрий вовсе перестал бояться и больше думал о том, как не уронить свой новый авторитет в глазах тех, кто, встречая его на улице, толкал попутчика локтем в бок: «Это тот самый, смотри. Вчера с ним на стрелке пиво пили, ништяк малый».

С Матвеевым Иваном дело обстояло по-другому. Повинившись перед следователем, что, мол, наделали по пьяни, Иван, пусть и не осознав особой тяжести греха, все-таки дошел медленным своим умом до мысли, что наказывать его и дружков есть за что. Конечно, в тюрьму садиться ему, как и всякому другому человеку, не хотелось, но и ко всей этой возне с адвокатами, с матерями, с какими-то мужиками посторонними он не очень тянулся. Конечно, раз по новой договорились держаться вместе, не выдавать, так, значит, и будет. Не выдать, не заложить — это он понимал. Он и в показаниях своих все больше себя упоминал.

Таковой расклад оказался перед судом. В городе настроение было явно оправдательное. На первом же заседании Яровенко и Матвеев отказались от своих показаний на следствии как от вынужденных. Свидетели-соседи, в какой-то момент признавшие, что слышали душераздирающие крики, своих показаний не подтвердили: «Крик-то был, конечно, я даже мужу сказала, может, сходишь, Коль, а то совсем пацаны оборзели. Так ведь у них теперь музыка такая — не поймешь, кто чего орет».

— Вы осведомлены об ответственности за дачу ложных показаний?

— Конечно, а как же.

— Вы утверждали, что ясно слышали женский крик, призывавший на помощь.

— Крик точно слышала, и не я одна, кто хочешь скажет, а вот женский, мужской, не могу сказать. Теперь вон и телевизор включишь: не поймешь, кто поет — мужик или баба.

Все остальное выглядело в таком же духе. Версия обвиняемых была: да, пить пили, это, значит, половой акт совершали, ну да, в общем, не один раз, но насилия никакого не было, и так далее. Со стороны обвинения свидетелей не было. Рассказанную дрожащим голосом Алениной подругой историю о знакомстве на Пушкинской площади и о часах никто не опровергал. Подруга, рассказывая, старалась не смотреть на скамью подсудимых. Но во время какого-то вопроса ей посмотреть пришлось. Поймав ее взгляд, Яровенко резко вскочил и сделал пальцами козу: «У-у!» Девочка от неожиданности шарахнулась в сторону и ударилась о деревянную тумбу. Почти все в зале громко засмеялись. Всем очень нравилось, как «московским у нас ходу не дают». Судья призвал присутствующих соблюдать порядок.

Глава 6

Все долгое время следствия, суда, отправления дела на доследование, повторного следствия и затянувшегося повторного суда Андрей Иванович участвовал в происходящих событиях в качестве немого статиста. То есть он, конечно, отвечал на вопросы и подавал реплики, но и только. Неизбежные в таком положении, хотя и не слышанные им обвинения в бесчувствии были, пожалуй что, и не лишены оснований. Он действительно не чувствовал того, что испытывала его бившаяся в истериках и оглохшая от ненависти жена или посторонние добрые люди, в ужасе хватающиеся за голову при взгляде на экран телевизора и изливающие свой ужас и страх поздним вечером подруге по телефону: «Это такой кошмар, такой кошмар, у меня просто сердце останавливается, как я подумаю, что Ленка поздно домой возвращается!..» Посторонним людям за повседневными заботами можно было через день уж обо всем и забыть, благо что и других, новых ужасов долго ждать не приходилось, ну а для Андрея Ивановича другого такого ужаса уже и быть не могло. Трагическая гибель дочери могла бы полностью раздавить его, как раздавила его жену, но гибель дочери вместе со смертью отца и болезнью матери произвели действие временного омертвения тех человеческих чувств, что составляют душу. То, что это было омертвение, и то, что оно временное, он узнал потом, когда душа стала отогреваться в тепле продолжающейся жизни и заломила неизбывной болью и тоской. А в то время, летом и осенью, он ездил к следователю, ездил на суд, потом ездил к другому следователю, и во всей этой рутинной деятельности, воспринимаемой как необходимый после Алениных похорон ритуал, он не находил ни смысла, ни оправдания. Этих неприятных наглых несовершеннолетних подонков пытались осудить за то, что они сделали с его дочерью (что именно сделали, он формулировать не пытался, и обычно богатая его фантазия все это время была под замком). Следствие и суд выискивали, находили и опровергали разные подробности, которые, по их мнению, должны были точно определить степень вины. Но эта деятельность, вовлекавшая в свой круг много разных людей, среди которых большинство оказывалось таких, кому почти что и безразлична была судьба конкретной шестнадцатилетней Алены, кто при встрече с нею живой мог бы и сказать неодобрительно: «Ишь, вырядилась, лучше бы уж совсем без юбки пошла», эта деятельность не могла всерьез занимать Андрея Ивановича, ибо не могла возродить его девочку и не могла даровать ему беспамятство. Что ему было до того, попадут эти так называемые подростки в колонию общего или усиленного режима и пробудут там два, три или семь лет. Он совершенно не понимал, о какой справедливости здесь может идти речь и чем семь лет, проведенных в неволе, будут более справедливыми, чем два или три. Как и для всякого почти человека, не задумывавшегося всерьез о том, что такое правосудие и что такое закон, для Андрея Ивановича ответом на известие о страшном каком-нибудь преступлении было из глубины поднимающееся требование: «К стенке таких ставить надо». Но странное дело — мысль о том, что этих переростков могут поставить к стенке и какой-нибудь в военной форме парень чуть постарше этого Яровенко Дмитрия выстрелит ему из карабина в лицо, в затылок или в сердце, а потом пойдет в казарму, почистит личное оружие и сядет в ленинской комнате писать письмо своей невесте, не могла согреть его и на малый градус. Он пока еще ни о чем не мог думать и ничего понимать, но уже знал, что все происходит не так, и ему до происходящего дела нет.

Тем временем в перерыве между двумя судами Центральное телевидение решило еще раз вернуться к этой истории. Ведущий юридической передачи напомнил зрителям факты, а затем показал интервью, которое корреспондент записал дома у мамы и бабушки погибшей девочки. Жена Андрея Ивановича, вялая, бледная и очень постаревшая, твердила одно: она не может понять, как эти подонки разгуливают на свободе, как эти подонки до сих пор разгуливают на свободе. Более энергичная и справившаяся с волнением бабушка рассказала о предыдущем процессе, о настроении зала, о шумливых выкриках, о судье, которая побоялась взять на себя ответственность. «Я бы убила их своими руками, если бы была моложе, — сказала она. — В наше время такого быть не могло. Что-то неладное происходит в нашей стране». Камера на мгновение остановилась на Алениной фотографии на столе. «Ну вот, — сказал ведущий, обращаясь к телезрителям, — я уверен, что все вы, как и я, испытали шок. Но, наверное, время от времени мы должны испытывать такой шок, чтобы понять наконец, что происходит со всеми нами. Рядом со мной в студии находится наш известный правовед, доктор юридических наук, которого я и попрошу прокомментировать увиденное на экране...»

— Очень трудно говорить после того, что мы увидели, — начал уважаемый правовед и привычным движением поправил очки в красивой роговой оправе. — Любые слова ничто в сравнении с горем, которое испытали эти люди. Но я незнаком с обстоятельствами дела и могу лишь сказать, что только суд вправе выносить кому-либо обвинение. Поверьте, я вполне разделяю чувство мести, которое испытывает родственник жертвы, но государство и общество не должны мстить, они не имеют права мстить, они обязаны руководствоваться...

Большинство из тех, кто сидел в этот момент перед телевизором, вряд ли разделяли вполне разумные и справедливые суждения доктора юридических наук. Передача всколыхнула в них то чувство ненависти и страха, которое они испытали, когда впервые полгода назад услышали о найденной в подвале девушке, и к этому чувству добавились еще и отчаяние, и стыд. «Как? Мы-то уже почти про все забыли, а даже и в этом случае, когда виновные известны, нет для них справедливого наказания, а есть только нескончаемая болтовня сытых умников про какую-то там законность...» Но среди зрителей этой передачи оказался случайно и Андрей Иванович. Он пил на кухне чай и услышал из комнаты крик матери, а вбежав в комнату, увидел ее с трясущейся рукой и тупым отчаянием на лице перед экраном телевизора, на котором, крупным планом, не поднимая глаз, тяжело выговаривала слова ее бывшая невестка. Мать очень разволновалась, и Андрею Ивановичу пришлось увести ее в другую комнату и сделать ей укол. Он вернулся выключить телевизор и застал уже конец выступления юриста.

Ничто уже не могло быть шоком для Андрея Ивановича. Что могли значить телевизионные страдания его жены или тещины призывы к отмщению в сравнении с тем, что ему пришлось за эти месяцы пережить наяву! И уж меньше всего после разговоров со следователями, после опроса свидетелей на суде и заученных адвокатских штампов могли его заинтересовать какие-то еще ученые рассуждения. С мыслью, что сломать бы нужно этот ящик, чтобы не преподносил он больше неприятных сюрпризов, потянулся он к кнопке выключателя. Но мозг наш продолжает фиксировать происходящее, не подчиняясь нашей воле, и вечером, в промежутке между отложенным томом Салтыкова-Щедрина и окончательным действием выпитого снотворного, всплыла в замутненной памяти, как одинокая рыбка среди водорослей аквариума, какая-то фраза, мысль. Еще несформированная, вроде бы начисто забытая к утру, но на самом деле только затаившаяся до времени, мысль эта, затронутая ученым юристом, заключалась в том, что общество не имеет права мстить своим гражданам и должно руководствоваться в отношениях с ними исключительно статьями и параграфами законов. Как не могут мать или отец, находясь в здравом уме, мстить своему ребенку, совершившему проступок, хотя бы и самый серьезный. Ибо, наряду с дурной компанией, школой, пионерской организацией и плохими кинофильмами, своей собственной неправильной жизнью привели к тому, что вырос их ребенок таким. Сгоряча отец или мать зададут сыну трепку, а потом, рассудив, так и жалеть начнут: может, ремнем-то было и лишнее, может, рукой-то ударил бы — и достаточно. Государство же не может, не имеет права судить сгоряча, какой бы тяжести ни был проступок. Или это государство бесправное. И любой его гражданин, как мальчик, с ужасом наблюдающий из-под стола за буянящим спьяну отцом, может в какой-то момент подумать: «Вон ему что сходит с рук, а мне так и малость такую нельзя?» И остается тогда последний, самый страшный вопрос: а что если человек отнял у другого жизнь? И тогда его пощадить? Пусть отсидит, хоть и в ужасе, свои десять лет, а потом выходит на свободу, живет, работает, ходит на футбол, пьет пиво? А случай придет, так и другую жизнь отымет. Этот вопрос мучительный, и нет на него простого ответа. А есть только новые вопросы. Ехал на машине да задавил пьяного. Казнить? Нет. Ехал на машине да задавил, правила нарушив, заговорился с женой про то, какой домик строить на дачном участке, да и не успел нажать вовремя на тормоз. Казнить? А к себе если примерить? Тоже казнить? А в драке палкой отмахивался, а попал так, что насмерть. И сколько еще смертей таких перебрать можно. Ну ладно, ладно, не будем этих трогать. Так ведь сколько еще останется по умыслу, с жестокостью, за пятерку мятую, похоти ради, покуражиться... Что же, и их потом на пиво, на футбол? Если уж по всем правилам разбирались и поняли, что по умыслу или по звериной жестокости, тогда что? Тогда человека этого от общества надо оградить навсегда. Чтобы мать, невеста, сын, друзья того, кого жизни лишили, знали, что враг их уже не встретится на их пути никогда, что его как бы нет в окружающем их мире, но в своем мире пусть и он доживает, если на это способен.

Андрей Иванович обо всем этом поначалу не думал, ибо очень долгое время было ему не до ответов на вопросы общие. Но раз он остался жить и должен был жить хотя бы для того, чтобы ухаживать за больной матерью, ему нужно было найти в развалившейся жизни опору. И потому слова, зароненные в его душу ученым адвокатом, дождались своего часа и стали приносить плоды. Другой человек, наверное, нашел бы опору в чем-то другом, перенеся, например, часть своего гнева и ненависти на судей или на тех, кто придумывает слишком гуманные законы. Или можно было сказать обидные слова, написать в газету или в Верховный Суд. И это уже были какие-то действия, возвращавшие к прежней жизни. Андрей Иванович, осознавший к своим почти сорока годам, что окружающей действительности далеко до справедливого устройства, не держал зла на посторонних людей. Для него виноватыми были лишь те трое да он сам, проживший не ту жизнь. За его грехи и за грехи других, незнакомых людей расплатилась Алена. А с чужих — какой же спрос? Не искать же того, кто грешил больше, чтобы прийти и сказать ему: «Отдай и ты дочь. Пусть ее напоют, надругаются над ней да и бросят умирать в сырой грязный подвал». На этом пути не было для него успокоения, а были лишь новые муки, и он ненавидел себя за то, что нет у него злости к окружающим людям, что бессилен и беспомощен он даже и теперь, как бессилен и беспомощен был раньше. В одну из последних встреч между двумя судебными процессами в приемной какого-то судейского начальника среди повисшего вокруг горя, отчаяния и безысходности жена сказала ему, едва разжав зубы: «Я ненавижу тебя, я ненавижу себя за то, что связала жизнь с такой мразью. Ты никогда ничего не мог сделать, никогда ничего не мог добиться, и даже сейчас ты ничего не можешь добиться, ты не мужчина...» «Замолчи, — тихо сказал он, — замолчи и успокойся». И она замолчала и отвернулась, будто даже с каким-то недоумением и сожалением: зачем говорила, зачем тратила на него последние силы? Что ему были эти слова и эта ненависть? Никто не мог осудить его строже, чем он судил сам себя. И приговор он вынес всем, кого считал виновными в случившемся. Он вынес этот приговор сам, не дожидаясь решения второго суда, не пройдя еще повторно через весь его унизительный балаган, который ничего уже не мог добавить к принятому им решению. Потому что приговор его был смертельным приговором. Тогда он не знал, как все это будет происходить и как он сможет все это организовать, это была просто мысль, формула, молитва, которая придавала жизни смысл. Общество не может унизить себя до кровавой мести, общество обязано руководствоваться в отношениях со своими гражданами только правилами, определяемыми законами. Общество накажет Татюхина Александра, Яровенко Дмитрия и Матвеева Ивана и приговорит их к трем, четырем или семи годам по каким-то там пунктам каких-то статей в зависимости от того, какие результаты дало вскрытие трупа его дочери, в зависимости от того, подтвердит кто-то или не подтвердит слышанный крик, сойдется или не сойдется время в чьих-то показаниях, в зависимости от того, насколько красноречив и убедителен будет молодой адвокат с отвисшими щеками и что решат перед судом городские власти, испытывающие давление с разных сторон. От имени РСФСР будет оглашен приговор, которым кто-то будет доволен, а кто-то возмущен, и раздадутся в зале материнские рыдания, счастливые или отчаянные. И каким бы ни был этот приговор от имени РСФСР, он смирится с ним как гражданин этой РСФСР, у которой, как у всякого государства, сложные отношения со своими гражданами. Но никто не может ему запретить вынести приговор от своего имени. И его приговор — смерть. Он сидел в зале суда, смотрел в ухмыляющиеся, скучающие или негодующие лица подсудимых и знал, что придет момент, когда он убьет этих людей, и только тогда перекошенные весы мироздания могут прийти в относительное равновесие. Что будет потом, его не интересовало. Он не знал еще как, но знал, что проживет необходимое для свершения приговора время. А потом настанет момент, и он нажмет курок пистолета. Он с самого начала решил, что будет стрелять из пистолета.

Бесснежной грязной зимой Андрей Иванович похоронил мать. Она давно и навсегда рассорилась с единственным братом, другой родни у нее не было, и на похоронах была лишь соседка по дому, старая, со школьных лет подруга, познакомившая ее когда-то с будущим мужем, вернувшимся с войны офицером в орденах, без гроша в кармане и с сознанием победителя. Еще на похоронах был старый приятель Андрея Ивановича с женой, единственный, кто поддерживал с ним телефонные отношения все это время, единственный, кто не боялся услышать резкое слово и кто предлагал свою помощь. После кладбища жена его поехала домой, где у них был кроме старшей дочери еще и маленький второй ребенок, а сам он вместе с Андреем Ивановичем вернулся в квартиру, обставленную старой красивой мебелью, украшенную антикварными вазами и статуэтками, купленными по дешевке в давние годы в комиссионных магазинах, и там же купленными безвкусными картинами. На всем лежал слой пыли и ненужности. Они достали из холодильника консервы и выпили принесенную приятелем бутылку коньяка. Потом приятель сходил в магазин и принес еще одну бутылку. Он вернулся и застал Андрея Ивановича за странным занятием: тот курил и разглядывал толстый том репродукций Левитана. Они выпили еще бутылку, и Андрей Иванович почувствовал, что хоть и осознает все, что делает и говорит, но не имеет уже над своими словами и действиями никакой власти. Он стал говорить, говорил много про все несправедливое и невыносимое, что случилось с ним. Он говорил и плакал и вытирал слезы рукой, а иногда подходил к умывальнику и обмывал лицо холодной водой. Приятель говорил ему: «Андрей, старик, все нормально, давай выпьем еще, сядь, тебе надо выпить, давай, помянем еще раз...» И они снова пили. Им было кого поминать. Дома оказалось полбутылки медицинского спирта, и они выпили этот спирт, разбавив его водой. Андрей Иванович прилег на диван, после того как его наизнанку вывернуло в ванной, да так и заснул. Проснулся утром одетый, но накрытый одеялом, с трудом доплелся до кухни, глотнул из горлышка чайника удивительно вкусной холодной воды, закрыл окно и вернулся на диван. Следующий раз он проснулся вечером и первым делом позвонил приятелю.

— Как ты, — спросил он, — как добрался?

— Нормально, — сказал тот. — Ты-то как?

— Ничего, спасибо тебе.

— Да ладно, чего ты. Ты, это, звони, если надо чего, не пропадай. Вот мои все привет тебе передают.

— Да, — сказал Андрей Иванович.

Он умылся, сделал себе яичницу, напился чаю с печеньем и пошел разбирать оставшиеся после родителей бумаги.

Глава 7

А вокруг Андрея Ивановича все это время происходили события, которым хоть и не в десять дней, но суждено было потрясти мир. Не то чтобы он совсем ничего не знал о происходящих переменах, но происходили они как бы в другой жизни, не соприкасавшейся с тем, что составляло его жизнь. Общение его было крайне ограниченным, телевизор он почти не включал, газет не выписывал, а книги, что разом прорвались к благодарному читателю, успел, в основном, прочесть еще до начала перемен. Чтение его теперь было: Толстой, Достоевский, Салтыков-Щедрин, Ключевский с Соловьевым да разные философы. Их читая и перечитывая, с ними соглашаясь и не соглашаясь, можно было подготовить душу к неизбежному концу, но можно было подготовить ее и к неизбежному испытанию, которое предстояло ему на пути к этому концу.

До испытания оставалось не меньше трех лет. Конечно, за это время необходимо было многое организовать, приготовить и подготовить, нужны были знакомства, связи и деньги, но пока еще Андрей Иванович не имел сил про все это думать. Пока еще он лишь осмеливался спрашивать себя: «Уверен в себе? Не откажешься? Не испугаешься?» Еще он ездил на два кладбища, за тем дни и проходили. Раны затянулись, и только прикосновение к ним возвращало боль, но уже и не такую острую. Он стал другим? Наверное, да. Только сказать об этом было некому. Андрей Иванович, конечно, чувствовал и замечал и взгляды, и шепот людей за своей спиной, некогда знавших его, и жалость во взгляде, да какое ему до этого было дело? Он убаюкал свое горе, оно притихло, может, и вовсе заснет, а сейчас домой, там — тишина с отключенным телефоном, там — дневники Достоевского за 1876 год, таблетка и спокойный сон, утром — контрастный душ, кофе и обязательно изнурительная зарядка. Надо держать себя в форме, надо прожить эти три-четыре года до свершения приговора, чтобы рука не дрогнула, чтобы сердце не дало сбоя.

Так думал Андрей Иванович и так жил, но слишком бурными оказывались происходящие вокруг события, а может, и он был не тем человеком, чтобы так долго их не замечать. Однажды, не по-московски теплым мартовским днем, Андрей Иванович стоял недалеко от дома на троллейбусной остановке, и все вокруг вроде было по-старому. Серая, подсыхающая после долгого снега грязная улица, но что-то на этой улице было другим, непривычным. Андрей Иванович сосредоточился на этом ощущении и понял, в чем дело: бока покрашенных в новые цвета автобусов и троллейбусов были покрыты яркими рекламными надписями. Дожидаясь своего троллейбуса, он прочел некоторые из них. Потом думал об этом по дороге, сопоставляя с обрывками слышанных ранее разговоров. Оказывается, все это время память фиксировала независимо от него множество до времени ненужных сведений, из которых при желании можно было сложить почти законченные картинки. Выйдя из троллейбуса, он купил в киоске газету, а вечером позвонил своему другу Феликсу, с которым не виделся почти два месяца со дня похорон матери.

— Ну, слава Богу, — сказал тот. — Когда встретимся?

Феликс с женой были единственными старыми семейными знакомыми, с которыми Андрей Иванович продолжал общаться после фактического разрыва с женой. Они любили его и пытались поддержать в этот последний год. Феликс принадлежал к малораспространенной породе евреев-выпивох и, пожалуй, мог бы стать просто пьяницей, если бы не любящая, но твердая рука его жены. Они долгое время дуриком проедали и прогуливали доставшиеся ей по наследству большие деньги, а когда тумбочка стала пустеть, жена заставила Феликса окончить институт и начать по-серьезному работать. Несмотря на сравнительно молодые годы, он стал довольно популярным адвокатом по автомобильным делам. В результате им не пришлось менять привычный образ жизни. Феликс продолжал производить впечатление рубахи-парня, которым уже не был, и очень легко сближался с людьми, особенно с теми, кто был ему нужен. Но при этом он оставался человеком воспитанным и порядочным. Когда-то давно, лет пятнадцать назад, еще в начале их знакомства, когда все было внове и не притерто, в какой-то компании они одновременно вспомнили по какому-то поводу одни и те же слова: «Нас одолевали одинаковые страсти. Весь мир казался нам огромным лугом, лугом в мае, по которому бродят женщины и кони». Они думали, что это про них. Несмотря ни на что, им долго удавалось сохранять ощущение, что это про них.

Феликс приехал и сразу заполнил собой заставленную старой мебелью комнату. Давно уже никто не ходил здесь так — крупными шагами, засунув руки в карманы, не сидел, развалившись в кресле, нога на ногу, в расстегнутом модном пиджаке. Вместе с Феликсом вошел в тихую обитель крепкий, устойчивый аромат внешнего мира.

— Ну, — сказал Андрей Иванович, — начинай, я готов. Что там происходит в вашем Содоме, рассказывай мне лекцию о внутреннем положении.

Феликс долго и внимательно смотрел на него, выдерживая почти театральную паузу, потом закурил, щелкнув зажигалкой, и выдохнул вместе с дымом:

— Андрюша, мы собираемся уезжать.

— То есть?

— Мы собираемся уезжать. Со дня на день я должен получить вызов, и мы будем оформлять документы.

— ...

— Ты не спрашиваешь почему?

— Я не спрашиваю, потому что, наверное, слишком много пропустил за это время и не смогу правильно понять твой ответ. Наверное, что-то важное должно было случиться, чтобы вы приняли такое решение. Но ты говори, я постараюсь понять.

И Феликс заговорил. Он говорил долго и страстно, как будто заранее готовился к этому монологу, убеждая Андрея Ивановича и убеждая себя в том, что знал почти каждый нормальный человек и в чем не надо было никого убеждать.

— Неужели все так плохо? — спросил Андрей Иванович.

— Еще хуже.

— Как это все ужасно, если так. Мы столько ждали этого времени и не верили, что оно когда-нибудь наступит, а теперь оно наступило... И все так ужасно?

— Выйди на улицу, Андрюша, выйди на улицу и раскрой глаза, зайди в магазин, посмотри на людей, почитай газеты, включи телевизор, и ты не будешь задавать мне этот вопрос. Все ужасно, а самое страшное, что нет никаких перспектив... Можно было бы перетерпеть года два, три, если бы была надежда на улучшение. Мы прожили достаточно и повидали всякого достаточно. У меня были бы сомнения, если бы я был один, но есть дети, и поэтому все решено.

— И Татьяна?

— В общем, это была ее инициатива.

— И чем ты собираешься заниматься? Тебе трудно будет найти работу... по специальности.

— Я не рассчитываю на это. Кое-какие деньги есть, постараюсь их переправить, язык знаю хорошо, подучусь немного, постараюсь устроиться каким-нибудь агентом по торговле недвижимостью. Татьяна согласна работать первое время, и так далее... Андрюша, ты знаешь, как мы к тебе относимся, и поэтому постарайся правильно понять меня. Это единственный выход для любого нормального человека, независимо от того, как он любит эту страну. Вспомни революцию и двадцатые годы. Выжил тот, кто вовремя уехал. Это шанс, который в любую минуту может исчезнуть. Подумай, может быть, это выход и для тебя?

— Что ты имеешь в виду?

— Ведь ты понимаешь, что нет у меня в Штатах никаких родственников, и весь этот вызов — чистая фикция, которая осуществляется какой-то конторой в Нью-Йорке за сто долларов. И здесь, и там понимают, что это фикция, но и здесь, и там смотрят сквозь пальцы. Это такая игра. Я могу устроить тебе такой же вызов. Я понимаю, что делаю несколько неожиданное предложение и не жду от тебя сейчас никакого ответа. У тебя есть время подумать. У тебя есть ровно столько времени, сколько я буду здесь, а это не меньше полугода. Ты умный человек, ты все обдумаешь и согласишься со мной. Здесь тебя уже ничего не держит. Там ты начнешь все сначала и увидишь еще, какая долгая и чудесная может быть жизнь впереди. Поверь мне, через год уже будет поздно. Или вся теперешняя либерализация полетит к чертям, или, наоборот, она будет развиваться, и тогда отсюда хлынет такой поток, что ни поездов, ни самолетов, ни анкет в посольствах не хватит.

— Я думаю, что ты преувеличиваешь.

— Андрей, пойми, мы были последним поколением, сохранившим какие-то идеалы. Мы были воспитаны нашими отцами, которые хоть и наделали немало глупостей и подлостей, но, по крайней мере, действительно воевали, действительно терпели лишения, действительно чего-то строили, пусть и не очень удачно. Следующее поколение — это типичные представители общества потребления. А с потреблением здесь будет плохо еще долгие-долгие годы. И потому всякий, кто хоть что-то умеет делать, будет искать возможность убежать отсюда. Это будет утечка не только мозгов, рук, ног и всех прочих органов, при помощи которых можно заработать.

— Этого не может быть, — сказал внимательно слушавший друга Андрей Иванович.

— Почему? — сразу остановился Феликс и посмотрел на Андрея Ивановича будто в ожидании откровения, которое внесет во все ясность и ответит на все вопросы. Но откровения не последовало.

— Я не знаю пока, но знаю только, что так быть не может. Это было бы слишком плохо.

— Андрюша, прости, но не тебе говорить такие слова. Не тебе говорить о том, что не может быть «слишком плохо». Может, здесь все может быть и слишком плохо, и еще хуже. Это такая земля, которая специально устроена, чтобы приносить людям несчастья и страдания. Вот у тебя лежит Салтыков-Щедрин: «Не будет у вас ни улицы и ни праздника». Помнишь? Как в воду смотрел. Ни улицы и ни праздника. Проснись, Андрюша, проснись окончательно. Только тот выживет, кто вовремя уедет отсюда. Ты оглянись по сторонам. Вся сволочь из щелей повылезала. Все норовят хапнуть, урвать, напакостить напоследок, а там хоть трава не расти. Эта несчастная страна напоминает мне пьяную бабу под забором, и каждый, кто проходит мимо, норовит ей по безнаказанности засадить или, на худой конец, хоть за сиську схватить, пока не очухалась, и никто, понимаешь, никто не только не подымет ее из грязи, а и подол на ней не одернет... Так, самые порядочные пробегают мимо, будто не видят, а другие на соседней улице митинги устраивают или подписи собирают против пьянства...

— Но ты ведь тоже... не одергиваешь...

— Да, не одергиваю. Я такой. У меня нет на это ни сил, ни смелости, но и участвовать во всем этом тоже не могу больше.

— То есть мог участвовать, пока нельзя было уехать, а теперь не можешь?

— Именно так. В безвыходном положении мы подчиняемся ненавистным правилам, но это не значит, что мы их приняли.

— Ну так, стало быть, раз теперь есть выход, так и положение уже безвыходным нельзя назвать.

Феликс закурил сигарету, и с минуту оба они молчали, потом Феликс собрал нужные слова и сказал их с грустной улыбкой старого друга:

— Андрюша, это бесконечный разговор. Я знаю все твои аргументы, потому что уже сто раз проговорил их сам себе. Будем считать, что мы провели предварительный обмен мнениями. Мы вернемся к этой теме в любой момент, когда ты захочешь. Но имей в виду, что для меня уже пути назад нет. Я все решил и очень хочу, чтобы и ты принял то же решение до того, как станет поздно. И хватит об этом. Пока мы еще здесь. И мы можем, например, куда-нибудь пойти. Мы можем, например, пойти на футбол.

Был теплый апрельский вечер. На некрашеных скамейках старого стадиона собралось в будний день немного публики. Поле не заросло еще изумрудной зеленью, и игра была вялая, с одним забитым со штрафного голом. Когда-то Андрей Иванович ходил на этот стадион с Аленой. Лет до десяти она любила футбол и играла во дворе с мальчишками, а потом стала стесняться и терпеть не могла, когда недогадливые взрослые не к месту напоминали ей о детском увлечении. Мысли об Алене первый раз не отозвались острой болью. Первый раз не возникло позыва завыть, обхвативши голову руками и задыхаясь от безысходности. Андрей Иванович думал об Алене, и лишь тихие слезы наворачивались на глаза, размазывая по бурому полю фигурки футболистов в непривычно яркой форме с рекламными надписями.

После игры они долго шли пешком от стадиона до самого центра, устраивающего свои дела на пороге вечерней и ночной жизни. На Пушкинской площади вспыхивала огоньками сигарет молодежная тусовка. Год назад на этом месте его девочка познакомилась со своими будущими убийцами. Ей было так же тепло и весело, как и этим детям.

Андрей Иванович попрощался с Феликсом и поехал домой.

Глава 8

Оставшаяся после смерти родителей квартира вместе с ее содержимым позволяли Андрею Ивановичу в ближайшее время не думать о хлебе насущном. Ему не для кого было преумножать семейное достояние. Его собственные потребности были более чем ограниченны. По его предположениям, продажа одних только картин, купленных его родителями в последние годы жизни, вполне обеспечивала ему сумму, необходимую для реализации его плана. То есть он вполне мог и не работать, да он и не хотел, и не смог бы работать. Но ведь длинный летний день нужно было чем-то себя занять.

Он просыпался рано утром, долго, до изнеможения отжимался и приседал, принимал душ — горячий, холодный, горячий, холодный, аккуратно брился, съедал на завтрак яйцо всмятку и овсянку и выходил на улицу. Лето было дождливым, но все равно оно было летом, и на улице, среди нарастающего хаоса распадающегося на части города, Андрею Ивановичу было свободнее, чем в его тихой, населенной призраками квартире.

Вместе с другими он останавливался у газетных щитов. Хищные люди впитывали в себя газетные столбцы, в которых не было уже нужды читать между строк, но которые, как и раньше, не приносили облегчения. Втягиваясь в изменившуюся за год жизнь родного города, Андрей Иванович обнаружил, что газетные столбцы остались единственной доступной для всех пищей, ну и горька же она была! Газеты как бы соревновались в преподнесении подробностей нашей ужасной жизни, как в прошлом соревновались в безудержном ее восхвалении. Андрея Ивановича нельзя уже было ни удивить, ни напугать, но каково было все это читать дедушкам, прогуливающим в колясках своих внуков. Андрей Иванович позволил себе раз замечание вслух, и хмурая настороженность соседа прорвалась беспомощной и трусливой грубостью.

После газетных киосков Андрей Иванович садился в троллейбус и ехал в центр города, где любил гулять, когда был молодым. Город изменился. Он как бы похудел и обтрепался, отчего еще более бросалась в глаза яркая одинокая реклама знакомых по кинофильмам иностранных фирм, которая смотрелась так же нелепо, как и дорогие серьги на худосочном лице неловкой провинциальной девочки, впервые попавшей в большой город.

На бульварах другие мамы прогуливали других детей и без надежды обсуждали новости Верховного Совета. Здесь, на бульварах, город казался ему более сонным, чем раньше, затаившимся, чтобы сберечь остатки сил перед неизбежной холодной осенью.

Уставши ходить, Андрей Иванович по-стариковски усаживался на скамейку, случалось, что и пытался поддержать обращенный к нему разговор, но удавалось плохо, год был слишком малым сроком, его не могли трогать события, целиком поглощавшие этих людей, и он долго еще во время почти ежедневных прогулок продолжал чувствовать себя слабосильным, делающим первые неуверенные шаги после длительной болезни, когда по лицам окружающих и близких видно, что надежды нет никакой.

Ко времени этих июльских прогулок, а лучше бы сказать, шатаний, относится событие, в значительной мере ускорившее его возвращение в мирскую жизнь. Вообще говоря, это и не событие даже было, а некое состояние или изменение в состоянии, которое можно теперь выбрать за точку отсчета. Задержавшись на бульваре до времени, когда меняются уже действующие лица, он долго наблюдал за сидящей на скамейке напротив парой: мужчиной лет сорока с бледным усталым лицом и совсем молодой женщиной, по первому взгляду чуть ли и не школьницей или студенткой первого курса. Слов он не слышал, но это было и хорошо, потому что не мешало подставлять свои слова. Молодая женщина много говорила и много курила. Она была очень увлечена своим рассказом и вовсе не обращала внимания на то, что ее исповедь может быть услышана посторонними, — сидящая на той же скамейке дама с журналом была, очевидно, шокирована своим невольным участием, но не уходила, изредка выстреливая взглядом то в мужчину, то в женщину. Мужчина был сосредоточен, кивал или давал односложные ответы, привычным изящным движением вовремя щелкал зажигалкой — Андрей Иванович чувствовал, что было для него что-то мучительное во всем этом разговоре, что он только повода ищет, чтобы быстрее его прекратить, но как его прекратишь? «Ты не слушаешь меня, ты не слушаешь меня, — скажет девушка, — ты не слушаешь меня, когда я рассказываю то, что не рассказывала никому. Тебе не интересно, не нужно? Тогда скажи, зачем я нужна тебе? Неужели только для того, чтобы укладываться со мной раз в неделю в постель и получать от этого сомнительное удовольствие? Ну что же ты молчишь?»

Андрей Иванович мысленно произнес эти слова за девушку, после чего театральный круг с неслышным для зрителя скрипом повернулся, представив гостиничный номер и в нем мужчину, выслушивающего тот же самый монолог.

— Тебе пора одеваться, — говорит он как можно мягче и спокойнее, — я думаю, нас уже ждут.

И Андрей Иванович выстроил шаг за шагом весь сюжет, по которому действие происходит в теплом городе Канны перед началом одноименного фестиваля. Вчера вечером в поздних телевизионных новостях показывали репортаж с открытия Каннского фестиваля, где нарядные знаменитые гости по традиции на мгновение останавливаются, чтобы дать возможность сфотографировать себя, перед тем как вступить на не менее знаменитую лестницу. Такой моментальный снимок на память для журнала, в котором читатель увидит лишь блеск и торжество, даже не представляя, о чем могли говорить эти люди между собой всего за полчаса до магниевых вспышек фотоаппаратов.

Андрей Иванович почувствовал, что ему холодно, что он уже давно сидит на этой скамейке и что все действующие лица уже покинули сцену. Андрей Иванович встал и пошел по дорожке бульвара к площади. Отсыревший песок шуршал под его подошвами. Что же это с ним было? Неужели теплого летнего дня и кусочка подсмотренной чужой, безразличной для него жизни достаточно, чтобы погрузиться в грезы ненаписанных рассказов, неотснятых фильмов и несыгранных пьес, где все может быть и тяжело, и больно, но никогда не бывает так тяжело и больно, как в действительной жизни. Значит, осталась для него возможность хоть иногда забываться без снотворного, и пусть это будет не успокаивающий сон, а другое состояние, такое же сладкое, такое же одинокое. «Прости меня, Господи, — думал Андрей Иванович, — если все это послано не тобой, и спасибо тебе, если это твой дар. Ведь надо жить, надо как-то жить этот год, или два, или три. Есть цель, но есть и сама жизнь, и теперь уже ясно, что в ней может произойти всякое, прости меня, Господи, заранее, за все грехи, прошедшие и будущие».

Андрей Иванович шел вместе с вечерней толпой по широкой московской улице мимо театров, кафе и магазинов, и забытые чувства владели им, ясна была голова и легка походка. Он обращал внимание на молоденьких нарядных девушек и без всяких угрызений совести подумал о том, что надо как-то... следить за собой, что ли. Подходя к расположенной в самом центре города гостинице, он почувствовал, что толпа перед ним как бы расползается по шву. Не отойдя еще от своих благостных ощущений и потом замешкавшись, он обнаружил в десятке метров едущий прямо на него автомобиль. За рулем сидел молодой парень с накачанными мышцами, распирающими линялую майку, и золотой цепочкой на шее. На сиденье рядом сидел его штампованный двойник. Машина ехала прямо по середине тротуара, не очень быстро, но и не сбавляя хода. Андрей Иванович увернулся от столкновения в последний момент, водитель даже не посмотрел в его сторону. Андрей Иванович оглянулся и увидел, что до самого перекрестка, где машина свернула в переулок, толпа перед ней послушно расступалась.

— Чего же удивляться! Это новые хозяева жизни. Они пришли на смену старым. Те гоняли по проезжей части в черных «Волгах» и сигналили, чтобы все расступались, потому как задавить человека считали если не за грех, то хоть за малую неприятность. Эти же ездят на «Жигулях» по тротуару, и на жизнь человеческую им наплевать вовсе. Ты мне это рассказываешь, и у тебя еще остаются сомнения относительно моего решения. Ну не странно ли это? — Большой и сытый Феликс удобно развалился в кресле, в руке сигарета — это их третья встреча после похорон матери. — Андрей, дорогой, мы уточнили в прошлый раз наши позиции, мы договорились не убеждать друг друга — просто разговаривать, но уж совсем лишнее приводить аргументы в пользу моего решения, я и так в нем уверен. И ведь самое интересное, что при этом ты продолжаешь считать, что ты прав.

— Я прав только относительно себя. Я не говорю никому: не надо ехать. Я знаю лишь, что мне не надо ехать.

— То есть ты соглашаешься потихоньку с тем, что жизнь здесь становится невозможной, что жизнь человеческая стоит ничуть не больше, чем в тридцатые годы — может быть, в других деньгах, но цена такая же, что впереди события непредсказуемые и что всякому человеку разумному надо спасаться, пока есть такая возможность.

— Похоже, что ты прав. Я еще не очень понял, что происходит, но похоже, что ты прав. Только мне чего ж спасаться и чего спасать?

— А себя самого.

— Не вижу ценности. Слушай-ка, друг мой, — сказал он быстро, не обращая внимания на досадный взмах рукой, — друг мой, а если, например, у меня к тебе есть просьба, тогда как? И серьезная.

— Говори.

— Даже не просьба, а две. Первая — простая. Ты находишь мне надежного человека, который купит кое-что в этой квартире...

— Нет проблем. Кстати, если тебе нужны деньги на время...

— Нет. Пока деньги есть. Вторая просьба сложная. Ты находишь мне еще более надежного человека, который продает мне пистолет с глушителем и патронами. Лучше два. Чистые. За которыми ничего нет.

— Я боялся чего-нибудь такого, — сказал Феликс.

— И что же?

— Андрюша, я не знаю, что тебе сказать. La vie ne pas de cinema, пойми это. — Он с трудом выбирал слова, чтобы другу его не было больно. Потом посмотрел на Андрея и замолчал. — Мне надо подумать, — сказал он наконец.

— Ты обещаешь помочь, если будет такая возможность?

— Да.

Феликс позвонил вечером следующего дня. Он сказал, что не собирается ничего комментировать, — одна голая информация. Есть человек, который может помочь. Он живет в Воронеже. Феликс передаст Андрею его координаты и все, что нужно будет сказать при встрече. Но произойдет это не раньше, чем за день до вылета из страны.

— Потерпишь? — спросил он.

— Да. Спасибо.

— И еще. Я тебе дам телефон одного парня. Он работает в частном сыскном агентстве, есть теперь и такие. Они тебе помогут, если нужно будет кого-нибудь разыскать.

— Хорошо.

— Я буду очень скучать по тебе. У меня сейчас хлопотное время — язык, балык, визы-шмизы. Приезжай ко мне иногда, не забывай.

— Конечно. Спасибо тебе.

Они говорили просто, как о самых привычных вещах. Что думал Феликс в своем кабинете с редеющими книжными полками, воспринимал ли он всерьез безумную, по его мнению, просьбу, думал ли о последствиях, к которым когда-нибудь может привести этот телефонный разговор, или просто выполнил свой долг перед старым другом и постарался выбросить весь этот кошмар из памяти, из сердца, как через несколько недель постарается выбросить и все остальное, что связывало его с этой страной, где такой нескладной получается человеческая жизнь? Он сидел, задумавшись, в кресле, тихо открылась дверь, и жена спросила: «Какие-нибудь неприятности?» — «Нет, с Андреем разговаривал». — «Как он?» — «Ничего, все так же. Обещал заехать». — «Тебе принести что-нибудь?» — «Нет. Нет, все нормально...» Ему было очень грустно и больно. Он не хотел, чтобы жена это видела. Хорошо, что он сидел в темноте.

Андрей не думал ни о чем. То, что сообщил сейчас по телефону Феликс, было важно, но не настолько, насколько могло показаться самому Феликсу. Не он, так другой. Не старый надежный друг, так наглый и суетливый азербайджанец на Черемушкинском рынке. Не чистый пистолет, так ворованный. Какая, в сущности, разница? Но все же лучше так, чем по-другому. И хватит об этом.

У него не было на этот вечер, как и на другие, никаких планов. Вечер и долгая ночь до сна были самой тягостной частью суток. Из многих писателей, чьи книги теснились на полках, лишь единицы пережили вместе с ним этот год и были в течение последних месяцев читаны-перечитаны. Газеты и журналы прошлой осенью выписывать ему и в голову не могло прийти. Андрей взял с журнального столика томик Пушкина, включил телевизор и лег на диван. «Есть упоение в бою, и бездны мрачной на краю...» С экрана театральный режиссер очень театрально рассказывал о съезде народных депутатов. Он умело держал паузу, во время которой губы его поджимались и длинный нос как бы еще увеличивался в размерах. «И девы-розы пьем дыханье...» «Одновременно рождается много людей с одинаковой степенью таланта, — думал Андрей, — но они попадают в разные условия. Один красив и богат, и талант его растворяется в суете светской жизни. Другому приходится постоянно трудиться, чтобы пробиться наверх. Кем стали бы Бальзак и Достоевский, если не сидели бы вечно в долгах? Кем стал бы Лермонтов, будь он выше на двадцать сантиметров?» «Нет правды на земле, но правды нет и выше». «... который подробнее расскажет вам об условиях нашего конкурса...» — эти слова, сказанные ничуть не громче остальных, разбудили полузаснувшего Андрея. Услышь он приглашение принять участие в конкурсе двадцать минут назад, он точно не сделал бы того, что сделал сейчас. В состоянии бодрствования ему перед самим собой было бы стыдно сделать то, что он сделал, — вскочил с дивана и, не соображая толком что к чему, нерасписанной шариковой ручкой нацарапал на книжной странице адрес и условия конкурса... Сон совсем пропал, на экране телевизора шел следующий сюжет, Андрей смотрел на изуродованную страницу и ничему не удивлялся.

Глава 9

Среди многочисленных фондов, ассоциаций и совместных инициатив, мелкой сыпью покрывших неуклюжее нездоровое тело огромной страны и занятых различными вариациями традиционного фокуса в виде доставания кролика из цилиндра, организация, объявившая конкурс, ничем особенным не выделялась. Иллюзионисты, покинувшие страну лет десять назад, получили счастливую возможность соединить свои усилия с коллегами, предполагающими осуществить это намерение в ближайшем будущем. Некогда крепкая и налитая, а ныне дряблая и обвисшая грудь матери Родины уже не выдерживала тяжести намертво присосавшихся к ней многочисленных и невероятно прожорливых деток. Опоздавшие к кормушке разрабатывали новые рецепты калорийного питания в виде совместных предприятий. Понимал ли все это Андрей, заснувший только под утро, после того как набросал на черновике сюжет сценария для участия в конкурсе? Да он просто не думал об этом. Это уж потом, когда он отправил по указанному в объявлении адресу сначала один, а потом и второй сценарий, запоздалый трезвый анализ помог разобраться в происходящем. Ну и что? Конечно, на победу рассчитывать не приходилось, он был не столь наивен. Конечно, было бы очень обидно, если бы кто-то воспользовался оригинальными, по его мнению, идеями двух этих сценариев. Конечно. Но для него было главное, что он смог их сочинить и написать. Он вернулся к самому себе. В тайнике его сердца под секретным замком находилось то главное, что он должен был осуществить. Но сердце было велико, и оно не допускало пустоты. После отправки второго сценария он поехал на оба кладбища, сначала к родителям, потом к Алене, вытер памятники, убрал с травы первые желтые листья. «Не беспокойся, деточка, — прошептал он, прислонившись щекой к холодной гладкой гранитной плите, — ничего не изменилось. Ты же знаешь, я всегда выполняю свои обещания».

— Простите, это ваша дочь? — спросила его очень пожилая женщина, детскими грабельками убиравшая могилу невдалеке. — Какая трагедия!

— Большая трагедия, — согласился Андрей.

Итак, он вернулся к самому себе. Остатки пелены спали с глаз, и город предстал перед ним в своей осенней беззащитной наготе. Магазины были пусты, всё чаще говорили о том, что на все виды продуктов введут карточки. Входы в магазины, где продавали хоть что-то, блокировали милицейские «газики», а рядом с его домом, прямо перед устремленными в будущее глазами бронзового, еще молодого вождя, присевшего на минутку вместе с женой на скамейку передохнуть перед чтением очередного реферата, образовалась перманентная многонациональная толкучка. Зиму обещали холодную, и ходили упорные слухи, что будут перебои с отоплением и подачей электроэнергии, на полях в холодной жиже догнивали неубранные овощи, а по телевизору предлагали купить за доллары автомобили «Вольво», отличающиеся, как известно, необычайной надежностью.

Уж, кажется, совсем невыносимой стала в это время человеческая жизнь, а и то был еще не предел, но что касается лично Андрея, то он оказался в странном положении человека, хоть и участвующего непосредственно во всех событиях этой жизни и переживающего их по-своему, но в то же время как бы и зрителя. Среди прочих советов своего друга Феликса он воспользовался в первую очередь услугами оценщика и спекулянта, с разрешения хозяев освобождавшего уже не первую квартиру от дорогостоящих предметов, которые обременительно было тащить с собой на землю обетованную. Оценщик был сравнительно молодым мужчиной с полным нескладным телом и большой головой, почти вплотную приткнутой к плечам. Войдя в комнату, он аккуратно поместил себя в кресло и одобрительно осмотрелся вокруг.

— Поскольку вы являетесь другом Феликса Львовича, а он для меня не просто клиент, а кое-что больше, — торжественно начал он, выдержав небольшую паузу, — я думаю, нам с вами надо быть абсолютно откровенными.

— Да, — только и нашел, что ответить, Андрей.

— У вас здесь есть много чего хорошего. Здесь есть вещи, которые лучше бы продать сейчас, есть вещи, с которыми не следовало бы торопиться, например, вон та вазочка, как я в этом деле понимаю, кое-чего стоит. Но ведь у вас, надо полагать, проблема во времени?

— У меня нет проблемы во времени, — улыбаясь и начиная понимать, что к чему, ответил Андрей.

— А когда, по-вашему, ожидается конец вашим мучениям? — внимательно посмотрел на него оценщик.

— Думаю, не раньше, чем умру.

— То есть вы хотите сказать...

— Я хочу сказать, что, в отличие от Феликса Львовича, я никуда не уезжаю.

— Вон оно что! Так это меняет дело! Хотя надо сказать, вы странный человек...

— Почему же?

— А очень просто. В то время, когда все, кто здесь собирается еще хоть сколько-то прожить, вкладывают деньги в какие-то ценности, вы собираетесь отдавать довольно-таки приличные вещи за ничего не стоящие бумажки. Хотя это не мое дело, думаю, я смогу вам помочь.

Результатом этого визита было окончательное осознание Андреем того факта, что даже с учетом безудержной инфляции и предполагаемых в ближайшем будущем весьма значительных расходов денег ему на ближайшие несколько лет хватит. Что будет потом, его совершенно не интересовало.

В который раз оглядывал он комнату, превращенную стараниями матери в филиал антикварного магазина. Некоторые вещи он помнил, некоторые стал замечать только теперь, после того, как составил с оценщиком перспективный план их продажи. В последние месяцы жизни матери эти фарфоровые безделушки оказались ее единственными близкими, и она час могла неподвижно просидеть, глядя на красавца-кавалера, элегантно подающего руку даме, выходящей из запряженной четверкой кареты. Мать сидела прямо, закутанная в пуховый платок, и губы ее беззвучно шевелились. О чем она думала в эти моменты или что вспоминала? Тягостную свою, неустроенную жизнь с просветлением лет на десять в семидесятые годы, когда все вдруг под конец стало получаться и мало кому ведомо было, что это лишь передышка малая перед новыми ужасами. А ведь ее-то жизнь еще и не из самых трудных была. Ну и что, что в маленьком городе, где отец был главным инженером единственной фабрики, два года почти запрещали дома громко говорить, а в кладовке накрытый какой-то тряпкой наготове стоял чемоданчик. Так ведь не арестовали отца, и не пришлось таиться ни от кого, а с гордостью можно было отвечать на уроке: «Советская Конституция — самая демократичная еще и потому...» Ну и что, что в войну, в эвакуации, на чужих квартирах, голодная и раздетая, да потом еще сколько лет на чужих квартирах, и все терпи, и все никому слова поперек не скажи, так ведь не под немцем же и не на фронте. Ну и что, что муж, которого отбила у единственной подруги, столько лет пил и по бабам таскался, так ведь был же муж, и пить он потом бросил, и вырос сын, и была квартира, и деньги свободные чуть-чуть появились. Все это такое выстраданное, такое заслуженное, да что там, малая лишь часть того, что выстрадано и заслужено. Родители Андрея принадлежали к поколению, родившемуся в первые годы после семнадцатого. Все ужасное, что видело человечество за свою историю, кроме разве что повальной чумы, сконцентрировалось за одну жизнь этого поколения. А конец этой жизни пришелся на новые карточки и преддверие нового голода. Много раз обманутые и так ничего и не понявшие, прощались они с этим миром. Отец Андрея умер, не узнав ничего о тех ужасах, что произошли в его семье и ожидали в ближайшем будущем тех, кто остался жить. Внутренние часы матери остановились со смертью мужа и внучки — природа смилостивилась над ней и оставила на последние, прощальные дни заботу сына, которому не о ком больше стало заботиться, и купленное за несколько безмятежных лет олицетворение красоты — фарфоровые тарелки и напольные статуэтки бронзовых красавцев, сияющие под солнечными лучами яркие деревянные коробочки со сказочными сюжетами на крышках. Недолго после своей владелицы проживут они в этой квартире. Попадут после перекупщика к разным людям, но редко это будут люди порядочные, потому что в этой стране, как известно, редко кто праведным трудом что-нибудь наживает. Ну что же, и они в долгу не останутся — взамен фарфоровых кавалеров с дамами появится в этой квартире пистолет с патронами и глушителем, и это будет достойный финал прошедших семидесяти лет — чем начинали, тем и кончим, а что не те начинали, а другие, так сверху таких подробностей не разглядишь.

В конце октября, за несколько дней до очередного, может быть, и последнего празднования революции, уезжал Феликс с семьей. Ему предстоял долгий путь — сначала в Вену, потом в Рим, а уж потом, если получится, то и в Канаду, куда он в конце концов хотел попасть. Он уезжал вовремя. Все шло к тому, что эмиграция должна была принять размеры неудержимого потока, и важно было оказаться на земле обетованной до того, как российские беженцы начнут по привычке основательно на ней гадить и их туда перестанут пускать. Зная, что Андрей все равно не согласится, Феликс не стал настаивать, чтобы он приехал на торжественные проводы в ресторан и аэропорт (еще было кому провожать), и они встретились накануне на пустой квартире Феликса. Сын был у бабушки, дочка прощалась с одноклассниками. Сидели на единственном из мебели скрипучем диване, жена очень нервничала, потом, извинившись, ушла чего-то там доупаковывать в соседнюю комнату. Тягостно было, слова почти что не находились. Они сидели недолго. Обнялись перед прощанием, и он чуть не заплакал. «Благослови тебя, Господи», — сказала Татьяна у дверей. К многолетнему счету прибавилось еще одно расставание. И ведь всё не худшие, не худшие люди уезжали. Кто же останется-то, или новые какие появятся? Когда? И от кого? Жутко вокруг, а никто будто и не замечает. Бегают, пишутся в бесчисленных очередях. А как очереди кончатся вместе с последними продуктами, тогда чем займутся? И есть в этом во всем только одно утешение, что лично ему до этого никакого дела нет. Так думал Андрей, пока шел по Садовому кольцу к метро, и выпитый только что почти без закуски коньяк помогал думать обо всем без страха и боли.

Остановившись, чтобы пропустить машину у арки одного из домов, он машинально посмотрел на прибитую на угол дома табличку с названием улицы и номером дома и собрался уже продолжить путь, но что-то остановило его. Он снова посмотрел на адрес и понял, что стоит у того дома, куда месяца два назад почтальон должен был доставить конверты с его сценариями. Не сказать, чтобы Андрей совсем перестал об этом думать, просто за это время радость от сочинения ушла, а на место ее пришло окончательное понимание, что ожидать от этого конкурса ему нечего. Но ведь и случая такого, чтобы рядом оказаться, да еще слегка выпившим, могло уже не быть. И Андрей сделал то, чего никогда бы не сделал, будучи абсолютно трезвым, — вошел в подъезд, не зная еще толком, что и у кого будет спрашивать.

Дверь была полуоткрыта, и Андрей оказался в бывшей прихожей бывшей трехкомнатной квартиры, в которой за всю ее историю не было еще таких деятельных и неугомонных жильцов, как теперь. На вошедшего Андрея никто не обращал внимания, поэтому у него была возможность осмотреться. В одной из комнат три женщины и мужчина пили чай с тортом. Они громко разговаривали и смеялись. В соседней комнате, тоже с открытой дверью, полный, плохо выбритый мужчина с животом, который удерживала единственная застегнувшаяся на нем пуговица пиджака, на плохом английском языке пытался объяснить другому мужчине, высокому и подчеркнуто хорошо одетому, что если тот погуляет еще полчаса или посидит подождет, то билеты обязательно привезут. Дверь в ближнюю к Андрею комнату была затворена. Андрей постучал именно в нее и, открыв, увидел первым делом мальчика лет десяти, уставившегося в экран монитора, на котором маленькие китайчики в сопровождении электронной музыки прыгали друг на друга и норовили посильнее ударить друг друга ногами или руками. «Вам кого?» — спросил Андрея мужчина, сидевший в углу комнаты с газетой. «Вы знаете, — стараясь выглядеть вежливым и не очень заинтересованным, начал Андрей, — я хотел бы поговорить с кем-нибудь, кто занимается конкурсом, который...» «Да, — перебил его мужчина, — вам нужна Галя, Галина Алексеевна», — поправился он. «Алексеевна», — азартно подтвердил мальчик нажатием кнопки на клавиатуре, в результате чего вновь заиграла музыка и на экране появилась заставка начала игры. «Она скоро будет. Подождите, пожалуйста, в прихожей».

В прихожей молодой человек с небрежно накинутым на шею шарфом сидел в кресле за маленьким столиком и настойчиво набирал телефонный номер. Рядом с ним из полной окурков пепельницы к высокому потолку тянулась струйка дыма. Наконец он дозвонился и взял из пепельницы недокуренную сигарету. «Я заказывал Неаполь на семнадцать часов, — сказал он в трубку, — да, номер... Да, хорошо. Жду». Он положил трубку и посмотрел на Андрея: «Вы не из Совэкспортфильма?» «Нет, — ответил Андрей, — я жду Галину Алексеевну». «А-а, — сказал молодой человек и, окончательно загасив сигарету, крикнул, как показалось Андрею, с некоторым злорадством: — Галя, Галина Алексеевна, вас здесь ждут!» Он показал Андрею глазами в сторону комнаты, где пили чай. Зазвонил телефон. «Да, — сказал молодой человек. — Нет».

Андрей встал навстречу высокой светловолосой женщине лет тридцати, которая с плохо скрытым раздражением, глядя мимо Андрея, спросила: «Это вы меня ждете? Слушаю. И садитесь, не стойте. Мне так проще разговаривать». «Мне неудобно сидеть в присутствии женщины», — сказал Андрей, чувствуя себя очень неуютно и беспокоясь о том, что женщина учует запах коньяка.

— Ничего, ничего, садитесь, я вас слушаю.

— Дело в том, — он сел, но, посидев мгновение, все-таки встал, рискуя вызвать еще большее неудовольствие, — что я посылал вам свои заявки на сценарий и, если можно, хотел бы узнать о результатах, если они есть.

— К сожалению, мы немного нарушили сроки, — заученно сказала женщина, — у нас было более шести тысяч заявок. Эксперты отобрали сто лучших. Теперь из них выберут двадцать. Дальше вы все знаете. Результаты будут недели через две-три.

— Я понимаю, что отнимаю у вас время, — сказал Андрей, удивляясь и радуясь собственной смелости, — но, может быть, можно узнать относительно этих ста?..

— Ваш шифр? — вздохнула женщина. Андрей назвал. — Любочка, посмотри в списке, — крикнула женщина туда, где пили чай. Андрей почувствовал, как стучит кровь в висках. «Есть», — ответила через какое-то время из комнаты невидимая Любочка.

— Есть? — переспросила женщина, и на лице ее сквозь усталое безразличие проявился некоторый интерес.

— Да, — подтвердила Любочка.

— Вы сказали, что есть еще вторая заявка? — спросила женщина.

Андрей подумал, что лучше бы ему действительно сесть. Ноги неприятно ослабли, а схватиться было не за что. Теперь на него внимательно смотрели и молодой человек за телефонным аппаратом, и двое появившихся в прихожей мужчин, прервавших свой разговор. Андрей назвал свой шифр, и ситуация повторилась.

— Ну, видите, как удачно, — сказала Галина Алексеевна, удивленно разглядывая Андрея. Наверное, последние дни ей много раз приходилось встречаться с подобными посетителями, которые, попросту сказать, ее просто достали со своими идиотскими сценариями, но на этот раз результат разговора был очень уж неожиданным. — Теперь зайдите или позвоните недели через две-три, посмотрим, что будет дальше.

Она первый раз улыбнулась. Андрей стоял и мял в руках свою кепку.

— Добрый вечер, — продолжая улыбаться, обернулась Галина Алексеевна к вновь появившимся мужчинам. Один из них просто кивнул в ответ, а другой чмокнул ее в подставленную щеку. Андрей понял, что аудиенция закончена.

— Так что звоните, — в последний раз обращаясь к нему, повторила Галина Алексеевна.

Андрей сделал шаг к выходу, но его остановило движение руки того из мужчин, который просто кивнул в ответ на приветствие.

— Подождите, — сказал он и сделал паузу, как бы размышляя, продолжать или не продолжать. — Подождите, пожалуйста...

Андрей остановился. Такой уж выдался вечер, что все складывалось одно к одному. Остановивший Андрея человек был одним из организаторов конкурса, известным в стране и совершенно неизвестным Андрею режиссером. Каковы были мотивы его поступка? Понравилось ли ему лицо Андрея, или действительно заинтересовали прочитанные заявки, или просто случился такой момент, какой бывает у всякого почти нормального человека, когда хочется сделать что-нибудь хорошее, а скорее — все это вместе. Но поступок был для такого человека, каким он предстал Андрею за многие месяцы последующего знакомства, вовсе не характерным. Но так случилось. И вот они уже прогуливались туда-сюда у арки дома, и режиссер объяснял Андрею, моментами, видимо, удивляясь собственной откровенности, что заявки действительно хорошие, и самое удивительное, что совсем разные, и они почти наверняка попадут в двадцатку и почти наверняка не получат никакой премии, потому что...

— Наверное, потому что там окажутся заявки еще более интересные и более достойные?

— Вот-вот. Именно поэтому. А жаль, что-то в них есть...

Андрей поблагодарил за добрые слова и за откровенность.

— Что вы, что вы, я ведь только высказал свое предположение, все может оказаться гораздо лучше.

— Но и так неплохо.

— Вы, я вижу, не профессионал? — спросил режиссер после паузы, необходимой для обдумывания следующего хода.

— В том смысле, что не зарабатываю этим деньги, да, — сказал Андрей, чувствуя, как начинает закипать раздражение, уж слишком все это было похоже на литературные мытарства прошлых лет. И он со всем своим опытом и знанием опять суется в это дерьмо? Ну уж нет. Надо быстрее заканчивать этот разговор.

— Да-да, — сказал режиссер, — я именно это имел в виду. У вас удивительное для непрофессионала чувство кино, это редко встречается, вы уж мне поверьте. — Андрей промолчал. — Но чем-то, наверное, вы все-таки зарабатываете деньги, да?

— Сейчас в этом для меня как бы нет необходимости.

— Вот как. Счастливый вы человек.

— Да, — сухо сказал Андрей.

— Но не производите впечатление такого, — продолжил для себя режиссер. — Ладно, — решился он наконец, — а что, если я предложу вам работу? Для начала, конечно, пробную, — тут же спохватился он. — Как вы на это посмотрите?

Всякий почти человек со средним жизненным опытом способен написать рассказ или повесть. Другой вопрос, хороши ли будут эти рассказ или повесть, так ведь смотря с чем сравнивать. Если с «Войной и миром», то нет, конечно же, не хороши, а если с тем, что только что в журнале прочитано, то может, и не так плохи. И пусть таких повестей или рассказов будет написана тысяча. Какой из них напечатают? Тот, что лучший? Так кто же это определить способен? Собери хоть десять специалистов, каждый тебе другой назовет. Так что напечатает свой рассказ тот, кто настойчивее будет, тот, кто решил, что никакой другой работой он заниматься не хочет и не умеет, тот, кто знает, как с людьми договариваться и кому что сказать, то есть тот, кто не литературные свои способности проявит, а другие. И его напечатают, и если ему не лень, то он напишет еще рассказ или повесть, и снова напечатают, и он станет писателем, но не настоящим, потому что писатель — это не профессия, не должность, не вдохновение, это просто судьба, которая независимо от обстоятельств, успеха, признания, богатства делает для человека невозможным состоянием — не писать. И не потому, что нравится, а потому, что невозможно. И остается человек ненастоящим писателем, пока не найдет на другом уже уровне дело, отвечающее его способностям. Станет секретарем союза, председателем Фонда мира или детства, народным депутатом, редактором журнала, президентом ассоциации. Вот теперь можно передохнуть и не писать. Теперь и так дадут паек, машину и право выступить на международной конференции. Так было много лет, но новое время предоставило людям новые возможности, и не было уже нужды писать длинный нудный роман из жизни нефтяников, а можно было основать новый журнал, и не надо больше выбивать из зажравшихся чиновников разрешение на фильм, а можно устроить свою студию, да еще с какими-нибудь американцами на паях, и жизнь обретала наконец истинный свой смысл.

Мы никогда не можем отыскать начало запутанной цепочки событий, которые привели нас к событию сегодняшнему. Андрей и не пытался это делать. Он почти как должное, без всяких эмоций воспринял предложение режиссера, как воспринял бы как должное отсутствие любого предложения или то, что за этим предложением ничего бы, кроме сказанных под настроение добрых слов, не оказалось. Но за ним действительно оказалась работа. В течение месяца Андрей сочинил несколько рекламных роликов, потом вместе с неким молодым человеком, писавшим диалоги, — сценарий для рекламного видеофильма известной певицы. Ему приходилось работать с людьми, которые были моложе его и жили совершенно другой жизнью, но работать им было легко, потому что они легко понимали друг друга. Кто-то зарабатывал на них хорошие деньги, они же пока еще получали удовольствие от возможности хорошо делать свою работу. Все эти разом происшедшие в его жизни изменения, и частые теперь телефонные разговоры, и постоянные шутки и розыгрыши, и сам он, хоть еще молчаливый, но уже улыбающийся в разговоре — это все не очень его удивляло. Он как бы впрок привык ко всем переменам, которые могут произойти в его жизни. Его удивляло только, как много накопилось за это время вынужденного молчания в душе, что с такой поражающей всех легкостью он предлагал сюжеты на любую тему, одинаково далекую от его нынешней и прошлой жизни. «Ты перестанешь бояться, если надеяться перестанешь», — вспомнил Андрей слова, сказанные умным древним греком. Ему не на что было надеяться, он ничего не боялся, он был свободен на столько, на сколько может быть свободен человек, живущий рядом с другими людьми.

Глава 10

Застывшей на долгие месяцы в неподвижности жизни Андрея, в лучшие свои дни заполненной только одинокими прогулками и невеселыми размышлениями, не хватало лишь малого толчка, чтобы вся накопленная энергия разом вырвалась наружу и заполнила окружающее его пространство. Он, не знавший, как занять время с утра до обеда, с обеда до ужина и с ужина до сна, обнаружил, как время это оказалось наперед распределенным, а для размышлений уже отдельного места и не хватало. Одинокие прогулки тоже стали редкостью. Одна из последних была продолжением завершившегося столь неожиданно разговора с режиссером. От станции метро до дома Андрей шел пешком. Сквозь толщу холодного воздуха тянулись к земле капли дождя, чуть-чуть не ставшие снежинками, на улицах было пустынно, и только на автобусных остановках встречались полные женщины с туго набитыми сумками. Только что закрылись продовольственные магазины. Напротив остановки лампочка разбитого фонаря освещала прикрепленный к стене дома телефон-автомат и рядом с ним женскую фигуру в длинном красном пальто. Еще за много шагов Андрей увидел это красное пальто и, еще не видя лица, знал уже, что хочет подойти. Сердце его билось часто, и он почувствовал, что волнуется. «Что, как, я ли это? — по очереди мелькали мысли, но он не задерживался на них. — Нет, именно сегодня, раз уж день такой, вот-вот, другого такого, может, и не будет». Он направился прямо к автомату и, не говоря ни слова, на вытянутой руке прикрыл своим зонтом женщину, которая нетерпеливо искала что-то в своей сумке. Женщина подняла голову и будто бы вовсе не удивилась. Она оказалась совсем молодой, у нее было худое миловидное лицо, какое бывает у моделей. «Вот сейчас и скажет, что тебе надо, старый козел», — подумал Андрей, успев сразу оценить свою неловкость с такой молодой женщиной, но и отступать ему теперь тоже было глупо. «Я могу вам чем-нибудь помочь?» — спросил он девушку. «Мне нужна двушка», — сказала она, ничуть не удивляясь. Свободной рукой Андрей вытащил из кармана горсть мелочи, и девушка тонкими длинными пальчиками, обтянутыми черной кожей перчатки, как пинцетом выделила из этой горсти двухкопеечные монетки: «Спасибо».

Телефонный ее разговор был коротким. Андрей ждал его окончания, отойдя от автомата, он знал, как нелепо выглядит сейчас, но все равно не уходил. Он не имел представления, что будет дальше. Девушка положила наконец трубку, повернулась к нему и рукой показала на зонт. «Вы не будете возражать, если я вас провожу?» — «Что вы, я именно этого и хочу, ведь зонтика-то у меня нет». И они пошли между домами по темным дорожкам, и на пути встречались большие лужи, и они останавливались, выглядывая, с какой бы стороны их обойти.

— Это у вас хобби — ходить по вечерам и провожать одиноких девушек? — в голосе ее ощущалась улыбка, которая была очень необходима сейчас Андрею.

— Нет, это счастливое совпадение.

— Для меня так уж точно счастливое, ой, у меня совсем ноги промокли.

— Надеюсь, вам будет, где их высушить.

— Я тоже надеюсь, а вы далеко живете?

— Да нет, недалеко, тут дворами пройти.

— Не заблудитесь в такой темноте?

— Вы будете волноваться?

— Конечно, ведь вы же мой спаситель. Все, давайте остановимся, вот дом, который мне нужен.

Так было легко и приятно с ней разговаривать, как не было легко и приятно уже давно. И вот уже и всё. И Андрей, немного осмелевший, сделал попытку:

— Вы можете легко узнать, случилось со мной что-нибудь или нет.

— Как же это? — Она состроила смешную гримаску. — Уж не позвонить ли вам для этого?

— Именно, что так, — в тон ей попытался ответить Андрей. — Например, сегодня, когда закончите свои дела, или завтра, или послезавтра.

— Ну, сегодня-то уж вряд ли, а завтра — может быть.

— У меня простой телефон, — сказал Андрей. — Запомните?

Девушку звали непросто — Марьяна. Она не только позвонила Андрею на следующий день, на что он не очень рассчитывал, но и провела у него ночь, на что он не рассчитывал вовсе. У нее был довольно тяжелый характер, испорченный, надо понять, многочисленными мужчинами. Главным подарком для Андрея оказалось то, что ее тело удивительно для столь юных лет жаждало заниматься сексом. После вынужденного долгого воздержания привнесенные Марьяной африканские страсти стали настоящей шоковой терапией. Он очень боялся ее потерять все то короткое время, пока она не успела ему надоесть своими капризами и требовательностью не только к любовным подвигам, но и к материальным жертвам. Она была маленькой хищницей во всем и добычу свою чуяла за версту. Надо отдать ей должное — выкачивая из Андрея деньги на тряпки, она не забывала и об обновлении его гардероба, который поначалу охарактеризовала как ужасный. «Ты что, бедный?» — сразу спросила она Андрея с обезоруживающим бесстыдством. Андрей не жалел ни потраченного времени, ни денег. Марьяна приоткрыла ему дверцу в отторгнутый им с некоторых пор мир молодежных интересов — она была первой на пути окончательного врастания в окружающую жизнь – потом стало легче. В отведенной для нее ячейке памяти остались яркие пакеты с красивой, модной и безумно дорогой одеждой, низкий, хрипловатый спросонья голос по телефону: «Да, я слушаю...», горячее дыхание и страстные объятия длинных худых рук с острыми ноготками тонких ломких пальцев.

Все это разом ворвалось в его жизнь, заняло время и мысли, наполнило ее событиями, нельзя сказать чтобы неприятными, и Андрей сначала почувствовал, а потом и осознал, что без особых усилий может жить теперь двойной жизнью, где в одной есть место для новых знакомых, интересной работы, покупки необходимых для работы и жизни вещей, привлекательных женщин и понимания того, что представляется для окружающих интересным человеком и интересным мужчиной, а в другой — оплата услуг частного сыскного агентства, которое контролировало передвижение по стране, пока еще в казенных вагонах, троих интересовавших его молодых людей, и предстоящая поездка в город Воронеж, где владелец оставленного Феликсом номера телефона во время первого разговора предложил называть его Сашком и подтвердил, что для друга Феликса Львовича сделает все необходимое, что Андрею надо приехать и объяснить все на месте и если заказ будет сложный, то придется немного подождать.

— Или вам к спеху? — спросил он без всякой иронии.

— Не так чтобы...

— Ну и ладненько.

На следующий же день Андрей отправился на вокзал, купил билет в спальный вагон по маршруту Москва — Воронеж. По дороге он сочинил рекламный ролик для совместного предприятия, которое очень настаивало на том, чтобы все знали, как оно заботится об охране окружающей среды. Приятно было ехать в спокойном, тихом вагоне, приятно было пить чай с печеньем и слушать дребезжание стакана в металлическом подстаканнике, приятно было разговаривать с солидным неулыбчивым соседом, на пиджаке которого краснел депутатский значок, о том, как тяжело жить.

Напившись утром снова горячего чаю, Андрей вышел под мокрый снег незнакомого города, позвонил из автомата, чтобы предупредить о своем приезде, не стал тратить время в очереди на стоянке такси и воспользовался услугами частного извоза. «Не к Александру ли Алексеичу в гости?» — услышав название улицы, спросил его минут через пять водитель, непривычно гакая.

— А вы его знаете? — Андрей рассудил, что скрывать ему пока нечего.

— Приходилось дело иметь, он у нас человек известный... по автомобильной части. Вы тоже небось насчет этого? — поинтересовался водитель.

— Вроде, — ответил Андрей, давая понять, что дальнейшие расспросы неуместны. «Что он там делает такое по автомобильной части? Хотелось бы, чтобы не воровал, по крайней мере».

Они проехали центральную часть города с массивной послевоенной застройкой — мелькнули пара памятников военным подвигам, пятиэтажные коробки шестидесятых годов — и оказались в законсервированной на десятилетия части города, где из-под деревянных заборов еле вылезали крыши серых деревянных домиков то ли начала этого, то ли конца прошлого века.

— Не бывали у нас? — не утерпел водитель.

— Первый раз.

— А-а, посмотрите. Ехали как-то с Александром Алексеичем тут, лет пять назад дело было, а он и говорит: «Ишь, Рейган, сволочь, чего придумал — нейтронную бомбу, это значит — людей всех поубивает, а это вот останется...» — Он захохотал. — Он уж скажет так скажет. Приехали, вон его машина стоит. — Водитель показал на облезлые, когда-то зеленые «Жигули». — И чего он ее не поменяет, в толк не возьму. Десятка с вас. За скорость и приятный разговор.

Вспоминая на обратной дороге первые минуты, проведенные в доме Александра Алексеевича, Андрей все пытался найти подходящее сравнение для своих ощущений и нашел его в старом дурацком фильме — в образе князя Нехлюдова, переступающего порог крестьянской избы. Он не был князем, но чувствовал не меньшую неловкость и растерянность — так живут еще люди? Хозяин в модном спортивном костюме, небольшого роста, плотный, широкоплечий, с огромными сильными руками, крупной, очень коротко подстриженной головой, севшим хриплым голосом, напрашивающимся на гитарное сопровождение, и повадками кинематографического вора в законе получал явное удовольствие от этой растерянности. Его умные хитрые глаза излучали насмешку, которой вовсе не было в голосе.

— Вот сюда, головой осторожней, тут у меня за занавеской дочка старшая, да проходите, не стесняйтесь, вот тапочки возьмите, а вот здесь мы посидим с вами — поговорим, чайку попьем, я только вот чаевничать собрался, с медком хорошо с дороги, мед отличный, прямо с пасеки, по-деревенски живем. Феликс-то Львович часто в наши края наведывался, все никак привыкнуть не мог к нашей жизни, известное дело — не Москва.

Они стояли теперь в просторной, хорошо обставленной комнате с отличной аппаратурой и растянувшимися на две стены книжными стеллажами. Все это представляло удивительный контраст с грязной улицей, покосившимися домами, деревянным туалетом во дворе и довоенным рукомойником в прихожей. «Так вот и живем, — добавил хозяин, получая привычное удовлетворение от произведенного эффекта. — Да вы присаживайтесь, в ногах правды нет».

— Хороший чай, — спустя пару минут сказал Андрей под внимательным и чуть насмешливым взглядом Александра Алексеевича, подтвердившего в момент встречи, что его следует называть Сашком.

— Да-а, люблю чаёк настоящий, такая, знаете, привычка. Теперь уж и в гости со своим чаем ходить приходится, а то нальют неизвестно чего... Знаете секрет хорошего чая?

— Не жалеть заварки? — улыбнулся Андрей.

— Вот-вот, не жалеть заварки... Ну и как там наш друг Феликс Львович, поди, уже в Италии? — сменил он тему, упрощая переход к главной теме разговора. — Прекрасное место для этого времени года. Известий никаких пока?

— Пока нет, но думаю, что напишет.

— Непременно напишет. Очень он тепло о вас отзывался, а Феликс Львович зря говорить не станет, просил помочь. Что ж, я с радостью, если смогу, конечно. Слушаю вас внимательно, да вы курите, не стесняйтесь, сам-то я бросил, а вы курите, вот пепельница, пожалуйста... Итак...