# Приговорённые

Игорь Симонов

Часть 1

Глава 1


Он проснулся от резкого скрипучего голоса проводницы, которая призывала просыпаться и сообщать, кто будет пить чай. Мысли с трудом занимали свои места в тяжелой, затуманенной снотворным голове. Он посмотрел на часы, с трудом различая в полутьме положение стрелок, — так и есть, до прибытия еще больше двух часов, которые следовало чем-то занять. Он полежал еще несколько минут, постепенно приходя в себя, неловко изогнувшись, надел штаны и рубашку и спустился с верхней полки, чтобы покорно занять место в очереди в туалет. «Так кто чай будет?» — еще раз прошла мимо проводница. Он решил отказаться от чая и, чтобы занять время, пошел завтракать в вагон-ресторан. После умывания и прогулки по обледенелым стыкам между вагонами он замерз и с аппетитом съел в ресторане горячее и выпил кофе. Вернувшись на свое место, он застал проводницу, которая с остервенением сдергивала простыни с его верхней полки. «А белье-то кто за вас будет сдавать, а?» На мгновение ему показалось, что сейчас она швырнет эти смятые серые простыни ему в лицо. «Извините, — сказал он, – я очень виноват перед вами. Я очень виноват перед вами». Со всех сторон на него смотрели кто с сочувствием, кто с осуждением. Но проводница удовлетворилась сказанным и, бормоча что-то под нос, отправилась по вздрагивающему вагону в направлении своего купе. Через полчаса они уже были в Москве.


С вокзала он отправился в баню, где просто помылся, не став париться, побрился, надел чистые белье и рубашку. Следующим пунктом была автостоянка. Отъехав на порядочное расстояние, он остановился и проверил, всё ли в машине на месте. Все лежало на месте. В запасе оставалось почти два часа. Он остановился у кинотеатра и взял билет на ближайший сеанс. В темноте полупустого зала, невидящими глазами обратившись к экрану, он сосчитал приблизительно свой пульс и в первый раз за сегодняшний день позволил задать себе вопрос: «Ну, ты готов?» И удовлетворенно отметил, что тень сомнения не заслонила утвердительного ответа. «Значит, так тому и быть», — сказал он себе, выходя из кинотеатра посреди сеанса. Скомканный билет он выбросил в урну здесь же, у дверей. Через пятнадцать минут он подъехал к ресторану, где вскоре должен был появиться человек, которого он ждал.


Вот уже несколько дней неохотно выпадавший и тут же таявший на грязных промокших улицах снег неожиданно сменился крупными и густыми, кружащими в воздухе хлопьями. Он вышел из машины, чтобы надеть «дворники», и в этот момент к дверям ресторана напротив подъехали красные «Жигули», из которых через минуту вышла компания крепких молодых людей в ярких спортивных куртках и по-хозяйски направилась внутрь. Среди них был и тот, кого он ждал. Сердце замерло на мгновение, а потом быстрее, чем обычно, погнало по венам кровь. Пока все шло по плану. Впереди новое ожидание. На этот раз оно должно было занять от часа до двух. И он задал себе вопрос, который не раз уже задавал последнее время: «Ты сможешь пройти через все это еще раз, если сегодня ничего не получится?» Неожиданное молодечество овладело им. Ужасно захотелось тоже войти внутрь, раздеться, съесть чего-нибудь, победно поглядывая на окружающих, даже на этих парней, зная, в отличие от них, что произойдет через час или два, но он этого не сделает. И не потому, что его могли заметить или запомнить, а потому, что любая непредвиденная мелочь могла помешать ему осуществить то, ради чего он находился здесь. Это была бы непомерная цена, и, зная это, он остался на месте. Прождав терпеливо столько лет, он способен вытерпеть и этот последний час, тем более, что через некоторое время надо уже было менять позицию, потому что нужный ему человек мог выйти в любое время, так что требовалось быть готовым в тот самый момент, когда тому понадобится машина, и попасться ему на глаза. Хотя, наверное, около часа в запасе все-таки было. Вряд ли тот выйдет из ресторана, не пообедав.


Все произошло именно так, как он предполагал, потому что ему хватило времени, чтобы предусмотреть самые разные варианты. Он отъехал на исходную позицию, откуда хорошо просматривались выход из ресторана и стоянка такси. На этот раз очереди на стоянке не было, а машины были. Поэтому в тот момент, когда парень, застегивая на ходу куртку, сыто и пьяно, по-хозяйски поглядывая по сторонам, направился в сторону стоянки, он медленно тронулся с места в направлении парня по маленькой дорожке, стараясь не особенно смотреть в его сторону и все-таки повторяя про себя, как гипнотизер: «Ну же, ну, подними руку, подними руку, подними руку, сволочь». Машина почти поравнялась с парнем, когда тот поднял руку. Всеми силами сохраняя спокойствие, мужчина приоткрыл дверцу и взглядом спросил: «Куда?» Ответ он знал заранее. Мгновение он как бы колебался, потом кивнул небрежно: «Садись». Всей тяжестью здорового, откормленного тела парень плюхнулся на переднее сиденье рядом с мужчиной. Они поехали. Парень закурил. Мужчина выдвинул пепельницу. Он не хотел заговаривать первым. У него был козырь, небрежно брошенный на заднем сиденье. Он знал, что парень видел этот козырь, потому что специально проехал на метр дальше, прежде чем остановил машину по сигналу поднятой руки, и обратил внимание, как парень стрельнул глазами на заднее сиденье, когда называл адрес. На заднем сиденье лежал полный пакет, из которого выползали запечатанные в целлофан новые видеокассеты. Мужчина знал, что парень спросит про них, даже если они ему не нужны. И парень спросил. Игнорируя пепельницу, он выбросил окурок в окошко, обернулся назад, не спрашивая разрешения, взял кассету, покрутил ее в руках и потом спросил: «Купил, что ли?» Мужчина сделал паузу, прежде чем ответить. Он знал, что теперь, когда все сбылось, главное было — правильно сыграть свою роль. Он сделал паузу и устало-безразлично ответил, глядя прямо на дорогу:


— Купил, мать его так.


— А чо? Кинули, что ль?


— Да нет, видишь, в одном месте взял, а просил в двух, пришлось и во втором брать. То нигде, то везде, мать их так... А мне столько и не надо. Теперь вот мотаюсь весь день. Продаю. Бабки нужны, уезжаю вечером. Вот везу в твои края.


– Ты чо, серьезно, что ль, отдать не можешь? Да их у тебя с руками-ногами оторвут, их же нет нигде.


— Оторвут, ага, я сам отрывал, когда надо было. А теперь вот продать надо, так хрен тебе. Того нет, этого нет, а мне сегодня надо.


Во время этого короткого разговора он так и не посмотрел на парня, но чувствовал, что тот внимательно его разглядывает.

— А чо, много у тебя там?


— Есть кое-что.


— Ну и почем?


Красный сигнал светофора. Они остановились. Мужчина позволил себе в первый раз повернуть голову и посмотреть на собеседника. Расстегнутая куртка, под ней спортивный костюм, рельефная мускулистая шея и здоровая, раскормленная морда. В руках он все еще крутил кассету, как будто не собирался возвращать ее на место.


— А у тебя что, интерес есть?


— А чо, можно и взять. Вон свет зеленый, поехали...


Ему снова удалось выдержать паузу, после чего он спросил как бы с недоверием: «Ну и сколько ты возьмешь?»


— А сколько есть, столько и возьму, если по цене сойдемся.


— Но мне же до вечера надо...


— За бабки не беспокойся, ты свою цену говори и сколько у тебя там, а с бабками разберемся. Ну, давай, не менжуйся...


— Ну, в общем четыре коробки я могу отдать, это значит сорок штук, по полтиннику, итого две штуки.


— Сорок-то всего, а разговору, блин, что у тебя там вагон стоит. Ладно, беру твои сорок, по полтиннику много будет. Я же разом беру, и бабки сразу, так что давай, земляк, по сорок пять, и все дела. Ехать-то далеко?


— Ехать-то недалеко, да вот...


— Ладно, чего ты, я же разом беру, двести туда, двести сюда, однова живем, поехали, земляк, возьмем, расплатимся, я по делам, ты отдыхать. Куда едешь-то?


— В Ригу, — все еще нерешительно проговорил мужчина.


— Ну-у. Не был, — с одобрением сказал парень. — Как там с телками-то?


— Нормально, — ответил мужчина.


— Бабки будут, так везде нормально. — Он потянулся на сиденье до хруста в костях. — Сейчас дело с тобой сделаем, и нормально.


— Крутой ты парень, — то ли с уважением, то ли с недоверием сказал мужчина, — по две тысячи с собой носишь...


— Подумаешь, две тысячи, может, я в день столько делаю. Ну, долго там еще, а то я так с тобой опоздаю.


— Да нет, сейчас вот направо — и приедем.


Они завернули направо и оказались среди серых неуютных башен нового строящегося микрорайона. Было видно, что некоторые дома только что заселились жильцами, около одного подъезда стоял фургон с мебелью и суетились люди, над самым дальним домом во весь рост вытянулся подъемный кран. Они остановились. Дом выглядел безжизненным.


— Ну, пошли, деньги-то у тебя точно с собой? — спросил он, будто жадность еще не окончательно взяла верх над осторожностью.


— Да ты чего, блин, — вскипел парень, расстегнул куртку и показал кошель, пристегнутый на ремне, надетом поверх спортивного костюма.


— Ладно, ладно, пошли, лифт только здесь пока не работает, пешком придется.


— Высоко?


— Десятый этаж.


— Эх, мать твою. Только въехал, что ль?


— Позавчера.


— Кооператив?


— Ага.


Шаги и голоса гулко отдавались в шахте запасного выхода. Лестница и перила были покрыты строительной грязью и пылью. Мужчина шел впереди, парень — сзади. Между седьмым и восьмым этажом мужчина рванулся вверх, резко повернулся, и парень, оказавшийся на узкой площадке рядом с полуразбитым окошком, одновременно увидел направленный прямо на него ствол пистолета с глушителем и услышал неприятно вздрагивающий от напряжения голос мужчины: «Стой, сволочь, и не шевелись». В наступившей на мгновение тишине было слышно, как щелкнул предохранитель. Их разделял один пролет лестницы в двенадцать ступенек.


— Ты чего, дядя, сдурел, тебе чего надо? Убери пушку. — Парень сглотнул слюну. Не разбираясь в том, что происходит, и руководствуясь звериным инстинктом хищника, он чувствовал, что в один прыжок достать противника и обезоружить его не удастся, поэтому надо потянуть время. — Ты это брось, мы так не договаривались.


Мужчина левой рукой стал поддерживать правую, в которой держал пистолет. Ствол чуть опустился и оказался на уровне груди. В доме по-прежнему была тишина. Мужчина заговорил, и хриплый голос выдал его волнение:


— Меня интересует, где твой дружок, Матвеев Иван.


— А зачем тебе?


— Говори, сволочь...


— И что дальше?


— Где он и с кем живет, считаю до трех, раз...


— Живет с матерью, переехали, Буденного, 13, квартира 5. Всё?


— Телефон?


— Нет телефона. Ну, всё, что ли?


— Яровенко Дмитрий?


Парень опустил глаза. До него стал доходить страшный смысл происходящего. И пока страх не парализовал еще полностью, он постарался использовать свой единственный шанс на спасение. Ничем не выдавая своих намерений, с ненавистью посмотрел на мужчину, пробормотал, будто вспоминая: «Яровенко Дмитрий», — и рванулся вниз по лестнице. Но мужчина был готов к такому повороту событий. Скованные напряжением руки вовремя повернули влево ствол пистолета, и палец нажал на курок. Пуля ударила парня в левый бок, под поднятой для удержания равновесия рукой, толкнула его об стену, и он с криком упал лицом вниз, проехав по лестнице несколько ступенек. Мужчина прицелился и выстрелил лежащему в голову. После этого он несколько секунд вслушивался в наступившую абсолютную тишину, свинтил глушитель и положил его в карман куртки, пистолет — в специально приделанный большой внутренний карман и пошел по направлению к трупу или к тому, что в ближайшее время должно было стать трупом. В этом не было никаких сомнений. Осторожно, стараясь не испачкаться, он проверил карманы своего недавнего попутчика, вытащил из кошеля скомканные купюры и снял с левой руки плоские красивые часы на кожаном ремешке. Потом, не оглядываясь, решительно пошел вниз.


С момента, когда они вдвоем вошли в подъезд, прошло не более пяти минут. На улице ничего не изменилось. Было так же мокро, скользко, ветрено и безлюдно. Он сел в машину и осторожно тронулся с места. Голова раскалывалась, и он подумал, что среди всех своих приготовлений, которые при ближайшем рассмотрении оказывались столь же тщательными, сколь и безрассудными, он совсем упустил одну деталь — положить в эту куртку анальгин, и ему придется теперь терпеть до ближайшей аптеки.


Через несколько часов мужчина, переодетый в другую куртку и брюки и избавившийся по дороге от чужих денег и часов и собственного пистолета, поднялся по эскалатору станции метро «Рижская». Не торопясь, пересек он проспект, вытоптанный скверик и трамвайные пути и вошел в старое провинциальное здание вокзала, чтобы через несколько минут затеряться в многолюдье плацкартного вагона. Две таблетки снотворного, выпитые сразу по отправлении поезда, помогли ему отключиться от внешнего мира.


Утро в Риге было таким же промозглым, как и в Москве. Гостиница находилась недалеко от вокзала, и он пошел до нее пешком, с удовольствием вдыхая особенный, только этому городу свойственный запах. Вестибюль гостиницы, несмотря на раннее время, был оживленным: у стойки портье толпились туристы из только что прибывшей группы, нагруженные на тележку яркие чемоданы и сумки преграждали дорогу к лифтам. Ключ у него был с собой. Он поднялся на десятый этаж и с приятным удивлением обнаружил на ручке двери своего номера оставленную еще позавчера и никем не снятую карточку, содержащую переведенный на разные языки призыв к горничной не беспокоить хозяина. После глубокого ночного сна, от которого он еще не отошел полностью, несмотря на утреннюю прогулку, было впечатление, что он никуда не уезжал. Он открыл холодильник, достал и открыл бутылку «Пепси» — пенящаяся жидкость с радостью вырвалась на волю, рассеивая в воздухе невидимые пузырьки. Мужчина разделся, вошел в ванную комнату, наполнил ванну водой и с наслаждением опустился в нее. «Это невероятно, — подумал он, — если бы я написал сценарий и по нему стали снимать фильм, то в этом случае отступлений от сценария было бы гораздо больше, чем их было в жизни». Мокрой рукой он взялся за трубку телефонного аппарата, поставленного на пластмассовую табуретку рядом с ванной, и набрал шестизначный номер. Несколько протяжных гудков, и заспанный женский голос полушепотом: «Да».


— Дунечка, как жизнь?


— Это ты, — сказал женский голос, лишенный вопросительных или утвердительных интонаций.


— Хватит спать, завтракать пора, скажи всем, что пора завтракать.


— Кому всем?


— Ну, кому-нибудь всем.


— Если бы ты, Андрюша, был такой дурак не только до завтрака, но и целый день, это было бы совершенно невыносимо.


— А так?


— А так ничего. Так — на грани допустимого. Как твои дела?


— Отлично.


— Хорошо поработал?


— Отлично.


— Больше не будешь бросать меня на своих идиотов-приятелей?


— Только когда ты этого захочешь.


— Но и тогда не будешь?


— И тогда.


— Ладно, тогда жди. Через полчаса.


— Целую.


Он положил трубку на место и с закрытыми глазами, зажав пальцами уши и ноздри, погрузился с головой в воду.


Глава 2


Мужчину звали Андреем Ивановичем, и он находился в Риге, если так можно выразиться, в творческой командировке. Девушку, которую он называл Дунечкой, на самом деле звали Катя, она училась на последнем курсе института. Ей было двадцать два года, и она была ровно в два раза моложе Андрея Ивановича, что было одной из причин, позволявшей ему называть ее Дунечкой. Другая причина заключалась в том, что, придя однажды домой, он застал Катю спящей в кресле, при этом голова ее была повязана большим красивым расписным платком. Она мерила его перед зеркалом, потом хотела показаться ему в платке, потом не дождалась и заснула перед телевизором. Он стоял перед ней, и ему было очень хорошо на нее смотреть. Потом он сказал неожиданно для себя: «Просыпайся, Дунечка».


Они познакомились два года назад в такой день, какие редко случаются в жизни и запоминаются потом надолго, потому что удача в этот день сопутствовала Андрею Ивановичу во всех его начинаниях с самого раннего утра. А к обеду он оказался в центре города в маленьком кафе и в ожидании горячего фасолевого супа разглядывал полупустой по такому времени зал. Заинтересовавшая его пара сидела через столик. Входя в зал, он выбрал место так, что лицом к нему оказалась девушка, и девушка ему очень понравилась. Он не очень назойливо разглядывал ее, видел, что девушке скучно, что она жалеет, что пришла сюда, поддавшись на уговоры своего молодого человека, а на уговоры поддалась, может быть, потому, что поссорилась с другим, более важным для нее молодым человеком, или потому, что была надобность в этом молодом человеке, но сейчас она все равно жалеет и с нетерпением ждет удобного момента, чтобы, извинившись перед кавалером, сказать ему про свои неотложные дела. В ожидании супа Андрей Иванович думал обо всем этом с пониманием и грустью опытного сорокалетнего мужчины и, забывшись, поймал себя на том, что разглядывает девушку уже безо всякого стеснения, то есть, попросту говоря, пялится на нее. Девушка тоже заметила это и своеобразным способом выделила Андрея Ивановича среди других разглядывавших ее, потому, что он сидел прямо напротив, а может быть, и потому, что взгляд его, лишенный стеснения, также был лишен и наглости. Выделила она Андрея Ивановича тем, что, улучив удобный момент, когда ее спутник зачем-то наклонился или отвернулся, она показала Андрею Ивановичу язык, после чего продолжила вяло ковырять вилкой содержимое тарелки. Андрей Иванович изумился, засомневался в увиденном, вновь посмотрел на девушку и очень развеселился. За супом у него созрел хулиганский план, вызвавший помимо смущения учащенное сердцебиение и неожиданное чувство радости. Он достал из кармана визитную карточку и шариковую ручку, написал несколько слов и, дождавшись официантку, передал ей визитную карточку вместе с десятью рублями и соответствующей просьбой. Официантка знала Андрея Ивановича в лицо как приличного и серьезного посетителя, здоровалась с ним и просьбе ничуть не удивилась. Она передала девушке визитную карточку в тот момент, когда та на несколько минут осталась в одиночестве. Девушка взяла карточку и, не читая, положила ее в сумочку. На одной стороне визитной карточки были написаны его имя, отчество и фамилия без указания рода деятельности, а также домашний телефон. На другой Андрей Иванович написал следующее: «Прошу Вас извинить меня за столь бесцеремонную попытку обратить на себя внимание. Если это возможно, не сочтите за труд позвонить завтра или послезавтра в первой половине дня по указанному на обороте телефону. Даю Вам слово, что никакими действиями не поставлю Вас в положение, когда Вы пожалеете о своем поступке. С уважением...»


К вечеру следующего дня, вспоминая об этой авантюре, Андрей Иванович не то чтобы жалел о посланной записке, но с удивлением задавал себе вопрос, зачем все это нужно. То есть радость и некоторая новизна ощущений были связаны с самой запиской, а в перспективе же могли ожидаться обычные хлопоты. Андрей Иванович решил, что было бы лучше, если бы девочка оказалась совсем хорошей и не позвонила, но она позвонила утром следующего дня.


— Здравствуйте, Андрей Иванович, — сказала девушка очень хорошим спокойным голосом.


— Здравствуйте, — неуверенно сказал Андрей Иванович, будто бы не зная, с кем говорит.


— Меня зовут Катя. Я вам звоню потому, что вы меня заинтриговали своей запиской.


— Да, — сказал Андрей Иванович. — Спасибо. Я очень рад. Может быть, вы будете столь любезны и найдете время пообедать со мной. Как видите, в этом плане я не очень оригинален.


— Хорошо, — сказала Катя. — Может быть, вы будете оригинальны в чем-нибудь другом.


— Где? — спросил Андрей Иванович.


— Мне все равно.


Они договорились о встрече. Ему понравилось, как она говорит. В какой-то момент разговора он почувствовал, что очень хочет ее увидеть.


Первая встреча прошла немножко сдержанно, но без напряжения.


Они не задавали друг другу неправильных для первой встречи вопросов, включая совсем уже скучный: «А зачем?» Андрей Иванович смешно рассказывал, и ему показалось, что она не делает вид, а действительно слушает, и ей нравится. После обеда они погуляли немножко по Арбату, а потом Андрей Иванович довез ее до ближайшей станции метро. Так она попросила. Ей некуда было звонить, и они договорились, что она сама позвонит ему через неделю. Теперь ему уже очень хотелось, чтобы она позвонила. Чтобы на самом деле проявить оригинальность, он приготовил ей настоящий сюрприз. В день, когда она должна была позвонить, он даже разволновался и хотел было рассердиться на себя за это, но не рассердился, потому что она позвонила точно в назначенное время.


— Катя, — сказал он, — я очень рад. Я приготовил для тебя сюрприз. Хочешь честным способом заработать немножко денег на такси?


— Это безвредный честный способ? — спросила она.


— Абсолютно безвредный и, может быть, даже приятный.


— А что мне надо будет делать?


— Посидеть немножко за столиком со скучающим лицом, потом тебе официантка принесет записку, ты ее небрежно засунешь в сумочку, потом погуляешь немножко по улице, зайдешь в пару магазинов, потом к тебе подойдет симпатичный мужчина...


— И это будете вы...


— К сожалению, нет...


— Та-ак, — протянула Катя. — Интересная история. И что же потом?


— Потом ты с нежностью посмотришь на него...


— И?


— И всё. Потом, если у тебя будет время и желание, мы сходим с тобой в театр, а если не будет времени или желания, я отвезу тебя домой. Ну, идет?


— Здорово, — сказала она, — а вы при всем при этом будете?


Какие бы мысли и чувства ни переполняли девушку Катю в результате сделанного предложения, она приложила все старания, чтобы оставить их незамеченными. Она как должное восприняла в качестве места встречи кафе, где они увиделись в первый раз, то, что посторонние люди усадили ее за тот же столик, а перед этим причесали и еще долго советовались, стоит или нет ее переодевать. В кафе было мало посетителей, зато стояли юпитеры, магнитофон голосом известного певца раз за разом прокручивал грустную песню про любовь, а сам певец сидел на старом месте Андрея Ивановича, открывал в такт словам рот и при этом томными глазами поглядывал на Катю. Андрей Иванович, представивший Катю съемочной группе, стоял теперь в стороне, засунув руки в карманы плаща, и с улыбкой смотрел на Катю. «Ну что мне сделать, чтобы быть с тобой», — пропел голос певца в тот момент, когда та же самая официантка передавала ей записку. За время съемок присутствующие выучили песню наизусть. Потом все переместились на улицу, где произошла долгожданная встреча Кати с обезумевшим от любви молодым человеком. Вся процедура заняла больше четырех часов, и все порядком устали, но, кажется, были довольны. Певец пригласил Катю на свой концерт и оставил ей номер телефона.


— Видишь, в театр-то мы опоздали, — сказал Андрей Иванович.


— Не страшно, — сказала Катя, — у меня, правду сказать, и желания-то большого нет.


— Не любишь?


— Нет, просто устала. — Они сидели в машине в ожидании того момента, когда сами собой найдутся нужные слова. — Очень хочется вас спросить.


— Спрашивай.


— Тогда я спрашиваю: какое вы ко всему к этому имеете отношение? Я надеюсь, ваша роль не сводится к тому, чтобы отыскивать на улицах, э-э... подходящих девушек?


— Ты хотела сказать симпатичных...


— Ну допустим, от этого суть дела не меняется.


— Хорошо, я отвечу, но, в свою очередь, тоже задаю один вопрос.


— Идет.


– Моя роль сводится к тому, что я всю эту ерунду сочиняю, я имею в виду сюжет, если здесь позволительно употребить такое слово.


— То есть вы сценарист?


— Что-то вроде этого. Теперь мой вопрос. Где ты научилась так хорошо говорить?


— То есть?


— Ну, так хорошо и правильно говорить. Это теперь большая редкость.


— А что, правда хорошо получается?


— Очень, — ответил он.


Она усмехнулась довольно и быстренько посмотрела на него. По-видимому, выражение его лица удовлетворило ее, и, состроив смешную гримаску, она поудобнее устроилась в кресле.


– Ты правда мне тогда язык показала, или мне почудилось? — спросил Андрей Иванович, не отводя от нее взгляда.


— Правда.


— Куда ты хочешь поехать сейчас?


— А вы меня отвезете, куда бы я ни сказала?


— Да, — ответил он и сразу успел испугаться, что услышит что-нибудь неприятное.


— Вы знаете, я бы с удовольствием посмотрела какое-нибудь смешное глупое кино.


— Тогда я приглашаю тебя к себе домой.


— Тогда я принимаю ваше приглашение.


Так она первый раз оказалась в квартире Андрея Ивановича, доставшейся ему по наследству от родителей, со старой красивой мебелью, прямоугольниками картин на стенах, книжными стеллажами, как бы отгораживающими ее обитателей от городской суеты. По дороге Катя не задала ему ни одного из вопросов, которые следовало бы задать. Она не спросила, куда они едут, не спросила, как понравилась ему на съемках. Так с первого дня по взаимному умолчанию установился кодекс их отношений. Они не задавали друг другу вопросов помимо тех, что были связаны непосредственно с их отношениями. Катя осталась у него, но уехала наутро в институт, не спросив, не пообещав, и он еле догадался не спросить ее в дверях: «Ты хоть позвонишь?» или «Я тебя увижу еще?» Он только погладил ее в дверях по коротко стриженной светлой голове с торчащими по моде волосками и, наклонившись, поцеловал пахнущую мылом руку. Она прижалась к нему на мгновение и побежала вниз, рассыпая по лестнице стук каблуков. Пять дней было предоставлено Андрею Ивановичу на размышления о том, что было бы для него лучше: чтобы так красиво и кинематографично закончилась для него эта милая любовная история или получила бы продолжение, влекущее за собой неизбежные радости, хлопоты и огорчения. Пять дней не звонила девушка Катя, а потом позвонила, скрывая свое смущение вопросом: «Ну, какой же вы сюрприз приготовили мне на этот раз, хорошо, если бы это не было сообщение, что вы не помните, с кем говорите?..» «Что ты, — сказал он, — что ты говоришь такое? Вот с сюрпризом сегодня плохо дело обстоит, потому что вряд ли можно считать сюрпризом мое страстное желание тебя увидеть».


Так и продолжались их романтические отношения, о которых Андрей Иванович думал, что если бы ему довелось написать про них историю, то никогда бы не осмелился он представить эти отношения столь безмятежными. Иногда Катя оставалась у него на два-три дня, один раз прожила неделю. Но могла неделю и не появляться, предупреждая об этом заранее телефонным звонком. Точно так же она и не приезжала никогда без звонка. Со временем Андрей Иванович узнал, что она учится в институте, что она приезжая, что она снимает с подругой однокомнатную квартиру без телефона, что учеба дается ей легко, а будущая специальность не очень интересует. В отличие от своих сверстников, она любила читать и иногда просто поражала Андрея Ивановича своим выбором толстых серьезных книг. Еще она дважды в день принимала душ, делала зарядку, но очень не любила заниматься хозяйством. Катя никогда ничего не просила. Это было феноменально. В лучшем случае она могла попросить горячего чаю. Но и ни от чего не отказывалась: ни от скромных сначала подарков, ни потом от денег, хотя при этом Андрей Иванович точно знал, что, забудь он эти деньги дать, она бы их никогда не попросила. Что это было: хорошее воспитание, безразличие ко всему или тонкий психологический расчет, основанный на хорошем знании людей, — Андрей Иванович никогда особенно об этом не задумывался. За два года Катя практически ни разу не дала повода серьезно рассердиться на нее.


Катя, в свою очередь, со временем узнала, что Андрей Иванович постоянно живет один в этой доставшейся ему от родителей квартире, что зарабатывает себе на жизнь сценариями для фильмов, музыкальных клипов, рекламы и т. д. достаточно для того, чтобы обеспечить свои весьма средние по нынешним временам потребности, что он очень порядочный, надежный человек и что... Впрочем, дальше идут одни гадания. Через несколько месяцев после первой съемки Андрей Иванович предложил ей еще один сюжетец, который, по его словам, он придумал, глядя, как она умывается, что вызвало у него весьма странные ассоциации. Речь шла о рекламе какого-то кооператива или организации, занимающейся очистными работами. По сценарию Катя возвращалась поздно вечером домой, например, после пьянки, с ужасом смотрела в освещенной ванной комнате в большое зеркало на свое искаженное, постаревшее, с размазанной кое-где косметикой лицо с немым вопросом: «В кого же я превратилась?» Осторожно, не отводя глаз от зеркала, включала воду и намоченной губкой проводила по лицу, осторожно, осторожно, еще раз, еще, потом уже без всякой осторожности пригоршнями плеская в лицо воду и растирая его, чтобы навсегда смыть следы той женщины, в которую она чуть было не превратилась. И все это под мощную органную музыку было смонтировано с беззвучной работой экскаваторов и другой необходимой техники, вгрызающейся в землю, чтобы возвратить ей первозданный вид. Катино лицо, все чище и свежее после каждого прикосновения, уже трудно понять, рук или ковшей, темп нарастает, и... достойный финал: чистое, умытое, незаметно подкрашенное для усиления эффекта девичье лицо, вымытые, расчесанные и тщательно уложенные светлые волосы, огромные сияющие глаза, на которые наплывает камера, чтобы превратить их в водную гладь только что воссозданного пруда среди заново высаженной сосновой рощи.


Съемки этой небольшой сцены перед зеркалом вместе с умываниями, косметикой и прочим продолжались целый день. Катя очень устала, и, отпаивая ее вечером крепким чаем с лимоном, Андрей Иванович сказал, что ему очень понравилось.


— Ты настоящая актриса, — сказал он. – Я не шучу и не подлизываюсь к тебе. У тебя очень здорово получается, может быть, тебе нужно попробовать в кино? Канны, свет прожекторов, вечернее платье, мужчины в смокингах. Не скажешь же ты, что не хочешь сниматься...


— Ты знаешь, — носком тапочка она водила по узору на линолеуме, — я думала об этом и раньше. Все девчонки, наверное, думают об этом. И теперь, конечно, после того, как познакомилась с тобой, но ведь одно дело так вот, один день то, что тебе нравится, и когда ты еще рассказал всё — что и как, и совсем другое дело каждый раз, и подолгу, и когда не получается... Нет. Наверное, знаешь, как правильно? Я хотела бы сниматься там, где мне понравится и когда захочется самой, а все время — нет...


Они вернулись еще раз к этому разговору через несколько месяцев, когда у Кати появились уже новые предложения, и некоторые она принимала, а от некоторых отказывалась, и при этом всегда советовалась с ним или, по крайней мере, ставила его в известность. В антракте спектакля, обсуждая нелепую актрису на сцене, которую режиссер безуспешно позиционировал как красавицу, они снова вернулись к этой теме. И Катя повторила то же, что сказала в первый раз.


— Ты совершенство, — сказал Андрей Иванович, — ты знаешь, мне иногда начинает казаться, что это именно я воспитывал тебя всю твою жизнь и воплотил в тебе все свои мечты. Но в то же время внутренний голос подсказывает, что если бы этим занимался я, то результат вряд ли был таким совершенным...


— Ох, ох, а может быть, всё гораздо проще. — Она взяла его за руку, приблизила лицо и зашептала в ухо: — Может быть, я просто твоя дочь, а? Может быть, много лет назад на каком-нибудь курорте ты соблазнил мимоходом мою мамочку, что совсем нетрудно предположить, а потом и забыл, а? Может быть, мы с тобой кровосмешением занимаемся в свободное от умных разговоров время, а?


Она поддразнивала его, переполняемая молодостью, красотой и уверенностью в себе. Андрей Иванович с грустью и нежностью смотрел на умную красивую девочку, благодаря которой оказался как бы в центре тайного внимания в тесном от людей театральном фойе. Ох, как бы много всего мог он ей рассказать в ответ на ее дурачества. Например, о том, как хотел когда-то написать рассказ про одного мужчину, который мучился и метался всю жизнь, потому что ему казалось, что он никак не может отыскать свое истинное назначение. Он пробовал заниматься живописью и музыкой, политикой и бизнесом, но каждый раз чего-то чуть-чуть не хватало для настоящего успеха, и он так и прожил свою жизнь, не узнав, что много лет назад в результате его мимолетного знакомства с дежурной в гостинице одного южного города родился мальчик, которому суждено было стать человеком, нашедшим способ исцеления от неизлечимой ранее болезни. Смысл рассказа был в том, что человеку за короткое время его жизни не суждено понять ее смысла. У Андрея Ивановича часто возникало при встречах с Катей такое настроение, что он мог ей рассказать многое из того, что давно уже никогда никому не рассказывал, и ему стоило немалых усилий перебарывать себя. Но на этот раз, когда и причин особых не было для перебарывания, а была лишь обычная боязнь, что она его не поймет, он почти что начал говорить, но услышал рядом женский голос и, обернувшись на него, увидел на фоне рассеянно движущейся толпы женщину с обращенным к нему с неприкрытой ненавистью лицом. «Я вижу, ты не скучаешь», — сказала женщина, удерживая себя на грани, за которой начинается истерика. «Ты хочешь мне что-то сказать?» — как можно мягче спросил почти пришедший в себя Андрей Иванович, таким вопросом принимая на себя ответственность за любой ответ. «Да, — сказала женщина, — я хочу сказать тебе, что ты был всегда мразью и подонком, а за эти годы еще больше в этом преуспел. Вот что я хочу тебе сказать».


— Это была твоя жена? – спросила Катя, когда прошло несколько минут после того, как женщина, не дождавшись ответа, отошла от них, напрягая тело в неестественной прямоте.


— Да, — ответил Андрей Иванович.


— Мне показалось, что она не совсем трезвая...


— Может быть.


— Вы давно не живете вместе?


— Почти пять лет.


— У тебя есть дети?


— Нет.


— Мы пойдем в зал?


— Да.


Глава 3


Андрей Иванович правдиво ответил на все заданные ему Катей вопросы. Эта женщина с бледной натянутой кожей на когда-то жизнерадостном лице действительно была его женой. И у них действительно не было детей. В настоящем времени. В прошедшем же у Андрея Ивановича была шестнадцатилетняя дочка Алена. Она была хорошенькая светловолосая девочка, легко красневшая, отчего на тонкой, почти прозрачной коже выступали очень стеснявшие ее большие красные пятна. Она была очень похожа на свою маму в молодости, только она была еще и тоньше, и утонченнее. И эта вот его девочка однажды теплым майским вечером почти пять лет назад была изнасилована и убита в подвале пятиэтажного дома, стоявшего на обычной улице обычного подмосковного городка. История эта наделала в свое время много шума, о ней писали почти во всех московских газетах, и была даже специальная передача по телевидению, но потом забылась, будучи отодвинутой с газетных полос и в человеческом сознании разными другими событиями. И навсегда осталась лишь в памяти нескольких причастных к ней людей.


Семейная история Андрея Ивановича вплоть до трагического майского вечера столь типична для любого большого города, что не нуждалась бы, наверное, в подробном пересказе, если бы... не этот проклятый майский вечер. Он женился по молодости в двадцать лет, на третьем курсе института, на хорошенькой девочке, только что закончившей школу. Женился потому, что уже два года был без памяти в эту девочку влюблен, потому, что она была такая хорошенькая, потому, что родители его возражали, но не сильно, а главное, потому, что оба они и родители их знали, что через некоторое время у них будет ребенок.


Итак, они поженились. Ребенок родился девочкой. Девочку назвали Еленой, потом близкие и друзья стали называть ее Аленой. Сначала у них была небольшая купленная родителями двухкомнатная кооперативная квартира. Потом, когда скончался пожилой отец жены Андрея Ивановича, произошел почему-то обмен, и они стали жить в большой квартире вместе с его вдовой, то есть с Алениной бабушкой. Сначала Андрей Иванович доучивался в институте, и было очень трудно с деньгами, несмотря на помощь родителей. После института он на два года оказался в армии офицером, после армии работал в научно-исследовательском институте и учился в заочной аспирантуре, и тоже очень тяжело было с деньгами, потому что жизнь все время дорожала, Алена росла, и ей все больше было нужно, и жене было нужно, потому что сначала у нее была радость, что она первой вышла замуж (из класса), потом, что у первой своя квартира, но потом нужно было первой что-то еще и еще, что, в отличие от замужества и ребенка, стоило денег. Потом все говорили, что нужно откладывать, потому что неизвестно, что будет. Молодой Андрей Иванович тоже сначала все радовался своему новому положению, серьезности и ответственности. Не способный заниматься коммерцией, он все-таки нашел выход. Через каких-то знакомых его приобщили к репетиторству, которое приносило вполне достаточные для обеспечения семьи доходы. Но все было сочетать очень трудно, и Андрей Иванович после некоторых размышлений решил бросить то, к чему меньше всего лежала душа и что могло принести пользу лишь в очень отдаленной перспективе. Он бросил аспирантуру. Работал, два, а потом и три раза в неделю занимался с учениками, для чего снимал в центре города комнату, и все было хорошо. Так, не сбавляя скорости, подошел он к своему тридцатилетию, которое, может быть, и проскочил бы, отметив соответствующим количеством гостей и бутылок, если бы не одно предшествовавшее тому тревожное и драматическое обстоятельство. Накануне как раз тридцатилетия в больнице с тяжелым инсультом оказался его отец. Он часто, особенно в первые недели, приезжал к отцу и, с каждым разом все глубже погружаясь в больничные запахи, капельницы, доставание лекарств и продуктов, всю атмосферу палаты для тяжелых больных, чувствовал, как под возрастающей тяжестью старой и новой ответственности с непривычной болью в сердце и столь же непривычной бессонницей овладевают сознанием беспокойные тяжкие думы. «Как дома, как дела, как Алена?» — с трудом разбирал он риторические вопросы отца и отвечал на них с привычным оптимизмом, для которого, как стало ему казаться, не так уже много оснований. Он выбежал несколько лет назад на трассу своего марафона, и каковы же результаты? Он не сошел с дистанции, продолжает бежать, не распихивает никого локтями, что само по себе уже неплохо, но дальше-то что? Работа, работа, работа, не приносящая никакого удовлетворения, потом первые болезни, снова работа, снова болезни и — конец. То есть в жизни его не будет больше уже ничего интересного и неожиданного? Он не прославится, не создаст ничего великого, не увидит мира, не познает безумной любви. Он все предопределил в своей жизни уже несколько лет назад. Ему становилось страшно, он слышал как-то, что наибольшее число самоубийств у мужчин приходится на возраст между тридцатью и сорока годами, и теперь он думал, что понимает этих мужчин. Женщина, которая играет в детстве в дочки-матери, за редким исключением реализует свои жизненные планы. Мужчина, который играет в детстве в охотника, летчика или разведчика, вынужден всю жизнь заниматься делами, далекими от детских мечтаний. В этом противоречии его трагедия. Несколько раньше, чем это обычно происходит, Андрей Иванович подошел к переосмыслению своей жизни, результаты которого не вызвали у него никакого удовлетворения. Внешне это выразилось в его неразговорчивости и уходе в себя, внутренне — в мучительных терзаниях. Все это вместе нагоняло на окружающих тоску. Он вступил в противоречивый период своей жизни, но не знал, что путь его еще очень далек.


В вечной спешке он никогда раньше не задумывался, как ему живется, а если бы спросили, то наверняка ответил бы, что хорошо. Теперь дома он стал чувствовать себя непонимаемым и одиноким. Все вроде бы было устроено, и вокруг него была размеренная семейная жизнь. Алена уже четвертый год училась в школе. По вечерам она еще обнимала его перед сном худыми ручками, и он вдыхал перед поцелуем аромат чисто вымытых белокурых волос, за которыми она начала очень следить в тот год, но он уже думал о том, что все это ненадолго. Вообще ему стало казаться, что еще немного — и он будет никому не нужен, разве что как добытчик денег, с помощью которых его женщины смогут удовлетворять свои потребности в тряпках. Жизнь проходила, протекала между пальцами. «В твоих руках похрустывают дни и годы, разменянные в розницу и оптом», — повторял он про себя услышанные когда-то строчки и от всего этого чувствовал себя совсем несчастным.


Всё это вместе плюс холодное и раздраженное непонимание или равнодушие жены вылилось в то, что однажды, так и не заснув к часу ночи и устав уже от нестерпимой жалости к себе, он прошлепал на кухню, где на покрытом клеенкой столике записал в интервалах между равномерными появлениями кукушки на часах маленький незамысловатый рассказик, основанный на фактах, слышанных от выздоравливающего старичка, лежавшего в той же палате, что и отец. Он писал не отрываясь. Он не понимал еще, что рассказик копился и созревал в нем все это время и бился, как в клетке, в поисках выхода. Ему стало легко и спокойно. Он быстро заснул и проспал на следующий день на работу, а вместе с ним проспала и вся его семья, потому что в его обязанности входило вставать первым и всех будить.


Так началась новая жизнь. То есть внешне она почти совсем не отличалась от предыдущей, только Андрей Иванович лишних два раза стал бывать в комнате в центре города, где занимался с учениками. Там у него стояла теперь бутылка коньяка, и он выпивал обычно одну-две рюмки, прежде чем садился за стол, поскольку уставал на работе и ему обязательно нужно было расслабиться. А другого времени и возможности писать у него не было. Он никому не рассказывал о своей новой деятельности, но жить ему стало намного легче, он снова стал привычно спокойным и ко многому даже безразличным. До лета он написал еще три рассказа, уже не таких простеньких и давшихся ему с гораздо большим трудом. После каждого из них он какое-то время отходил, прежде чем приступить к следующему. В мае непонятно чем заболела Алена. Кожа ее покрылась сыпью и все время чесалась. Она очень мучилась и, сгорая первые дни от температуры, все время просила, чтобы с ней был папа. Врачи говорили все разное, и из районной поликлиники требовали, чтобы Алену положили в больницу. Но Андрей Иванович с женой и тещей, которая раньше была врачом, посовещавшись, оставили ее дома и все, что нужно, делали сами. Андрей Иванович многие часы проводил с дочкой, и ему часто хотелось плакать, глядя на нее. Выздоравливая, Алена стала много капризничать и бояться, что на коже у нее останутся пятна. Сидя около дивана, на котором лежала Алена, Андрей Иванович сочинял для нее историю, с каждым днем наполнявшуюся все новыми подробностями. Это была история про то, как вместе с ними в квартире жила Джангочка, которую могли видеть и про которую знали только Андрей Иванович и Алена. Эта Джангочка была таким зверьком, похожим немножко на козочку и немножко на собачку. У нее были длинные ушки и длинный носик. Она очень любила сидеть по вечерам в уголке глубокого мягкого кресла и на все обращенные к ней вопросы отвечала, закатывая глазки: «Ме-ме». С ней случалось много всяких интересных приключений, и каждый день Алена требовала все новых. Было даже странно, что такая уже большая девочка привязалась к этой игре. Алена постепенно выздоравливала, и по этой причине атмосфера в доме была самая теплая и дружелюбная. Жена и теща очень хвалили Андрея Ивановича за его истории. «Тебе просто нужно писателем быть», — неосторожно сказала ему теща, и потерявший иммунитет Андрей Иванович прочитал вечером жене два своих рассказа. Он очень волновался, потому что читал их вслух в первый раз. Результат был совершенно неожиданным. Он так и не понял, понравились жене его рассказы или не понравились, но она тоже выразила мнение, что ему нужно быть писателем. Потом он понял, что рассказы ей, скорее всего, не понравились, но очень понравилась перспектива стать женой писателя, поскольку открывала в жизни некие новые возможности, обещавшие рассеять сгущавшуюся над их домом скуку.


Конечно, как у всякого почти пишущего человека, у Андрея Ивановича была честолюбивая мечта опубликовать свои рассказы. Но все это в мечте выглядело далеким и таинственным. Сейчас ему важнее было все-таки просто писать. Прагматический ум жены быстро изменил приоритеты. Следующим же вечером в обстановке общего радостного подъема по поводу выздоровления дочери она представила на рассмотрение пока что только одного Андрея Ивановича цельный и продуманный план, по которому он обязательно должен был оказаться приобщенным к кругу избранных. Эти избранные характеризовались тем, что им не было нужды ходить на работу, они получали большие гонорары и имели помимо этого и другие возможности для повышения материального благополучия, у них были свои дома отдыха и поездки за границу и т. д. Конечно, Андрей Иванович мог бы возразить, что многое из перечисленного уже и так есть в наличии, а другого можно добиться и помимо довольно мучительных для него писательских занятий, но для подобной аргументации и неотвратимо последовавших в ответ возражений время еще не пришло. Пока что он просто радовался пусть даже и такому неполному и однобокому пониманию своей новой деятельности, на которое не очень рассчитывал перед началом разговора.


Итак, жена составила план и на начальной стадии даже взялась за его реализацию. Начальная стадия выражалась в отыскании нужных людей. Нужные люди отыскались самые разные. Среди них были: преподаватель из Литинститута, администратор из ресторана ЦДЛ, начальник капитального строительства в Литфонде. Они должны были вывести уже на непосредственных распорядителей его судьбы. Андрей Иванович в это время писал полудетективную-полулюбовную повесть и, сколько было сил, откладывал встречи с нужными людьми. Когда в состоянии полной апатии он закончил свою повесть, причин откладывать встречи уже не было. Так начались его полуторалетние мытарства по редакциям журналов. За это время он очень много понял, но это, пожалуй, оказалось единственным положительным итогом последних полутора лет. Во всем остальном его ожидал полный крах. Люди, от которых непосредственно не зависела публикация рассказов и повести, говорили хорошие слова и разводили руками. Люди, от которых что-то зависело, хороших слов не говорили, а, пробегая глазами рецензии, намекали на сложности современного литературного и издательского процесса и советовали пересмотреть взгляды на жизнь. К тому моменту, когда Андрей Иванович, пусть и с некоторым опозданием, осознал абсолютную бесперспективность своих попыток, он осознал и те изменения, которые произошли с ним за это время. Он понял, что только очень безмятежный и счастливый человек, каким он был два года назад, мог меланхолически размышлять о запрограммированности своей дальнейшей жизни. Повернув не в том месте, он выехал на совершенно незнакомую улицу, где действовали совершенно другие правила движения, к которым было очень тяжело и болезненно привыкать.


Обстановка в доме постепенно, но неуклонно менялась в сторону непонимания и нетерпимости, и, положа руку на сердце, следует сказать, что сам Андрей Иванович сыграл в этом не последнюю роль. Ему было плохо, и волны его неудач стали захлестывать окружающих. Жена сначала пыталась помогать ему, потом немножко жалела, а потом перестала пытаться понимать его, и ей все это надоело. Самое же ужасное заключалось в том, что он пропустил момент, когда Алена перестала обнимать его перед сном и ритуальным поцелуем в чисто вымытую и пахнущую шампунем светлую головку, когда они перестали вспоминать в хорошем настроении приключения доброй и веселой Джангочки и ходить по воскресеньям в кино. Подведение итогов выливалось в бесконечный реестр промахов и неудач. Неуверенно пристроившиеся на другой чаше весов, пусть даже и неплохие написанные им рассказы ничего не могли перевесить. Ему казалось, что все более чем плохо. Он нашел в себе силы сделать попытку всеобщего примирения. Он перестал писать, перестал суетиться по редакциям и взял еще одну группу учеников. У него появилось вроде бы больше свободного времени, но дома он стал бывать все меньше. Худой мир не принес облегчения. Он мучился своей непонятостью. Он не представлял теперь свою жизнь без занятий литературой, но и здесь у него перестало получаться то немногое, что получалось. Он просыпался по утрам с тяжестью мыслей о предстоящем дне.


Большое облегчение для человеческого существования заключается в том, что никакое состояние не длится вечно. Всему приходит конец, и иногда этот приход выискивает для себя самые неожиданные и причудливые формы. Пасмурным осенним вечером Андрею Ивановичу, который заканчивал свой день с выпрошенным на два дня самиздатовским изданием, позвонила его прошлогодняя ученица и с тысячью извинений попросила позаниматься с ней несколько раз, потому что дела на первом курсе института у нее шли неважно и она никак не могла одолеть какую-то домашнюю контрольную работу, а потом зачеты... Андрей Иванович безо всякого желания согласился на один раз. Он сам не знал, почему согласился. У него не было никакого интереса к предстоящей встрече. Когда же встреча произошла, Андрей Иванович сразу смог отметить, что за прошедшие несколько месяцев девушка очень изменилась и стала вызывающе взрослой. Они немножко поговорили ни о чем, потом сели за раздвинутый для занятий стол, Андрей Иванович принялся за объяснения, но на первых же подступах к теории голова девушки наклонилась к нему так близко, что пряди ее волос стали вздрагивать у него на виске, жаркие волны окутали их обоих, и, помимо всего прочего, Андрей Иванович ощутил учащенное сердцебиение. Он приостановил объяснения, положил шариковую ручку на лист бумаги и посмотрел на девушку. Ее большие карие глаза с длинными накрашенными ресницами смело встретили его претендующий на укоризну взгляд. Он ничего не смог сказать, она тоже молчала, тяжело дыша чуть приоткрытым ртом. Потом он все-таки собрался сказать какую-то расхожую глупость, но девушка опередила и, отодвинув стул, прислонилась к нему в неловкой позе с закрытыми глазами. Он встал, поддерживая ее, после чего, как пишут в романах, их губы встретились.


Всякий мужчина среднего возраста хотя бы раз в жизни да желал оказаться в подобной ситуации. Для Андрея Ивановича к тому же это была хоть и не самая желанная, но все же компенсация за длинную череду неудач последнего времени. Для девушки недолгий и не принесший особых радостей роман с Андреем Ивановичем был не более чем приключением от скуки (а может, и попыткой частичного возврата истраченных на время подготовки в институт денег). Для него это было замещение пузырька воздуха в наполненном жидкостью сосуде. Лишь этот мечущийся вдоль стенок пузырек мешал переходу в новое состояние. Сосуд открыли, пузырек исчез, и переход состоялся.


Может быть, он просто не был приспособлен для семейной жизни, может быть, у его жены был дурной характер, может быть, он просто слишком рано женился и слишком долго и добросовестно тащил этот воз — в любом случае принято окончательное решение, Андрей Иванович почувствовал редкое за последние годы облегчение. Он снял квартиру, где и занимался с учениками, отдавал половину денег жене и чувствовал себя свободным и вполне состоятельным человеком. Он занимался с учениками, писал для себя, не предпринимал ни малейших попыток пристроить свои сочинения, впрочем, их было совсем немного и ничего серьезного, вечера проводил вдвоем с книгой или с очередной знакомой девушкой. Он и раньше смутно осознавал, что нравится женщинам, теперь же получил подтверждение. Он был такой стройный, печальный, остроумный и воспитанный мужчина еще даже не средних лет. Последнее из перечисленных качеств уравновешивало сравнительно скромные материальные возможности.


Нет большего наказания для человека, чем занимать в жизни не свое место. Человек с маленьким, комнатным голоском, но очень широкими плечами и сильными руками будет всю свою жизнь несчастен, если вместо занятий физическим трудом будет сравнивать себя с Карузо и стремиться к его славе. Однако он вполне может быть счастлив, если будет работать, любить жену и детей и петь иногда под гитару в приятной дружеской компании. Но и образованного и достаточно энергичного человека многолетнее склеивание картонных коробочек способно довести до состояния, близкого к самоубийству. Хоть какие-то качества, составляющие отличие этого конкретного человека от тысяч ему подобных, должны получить ответную реакцию окружающего его мира. Тогда пусть хоть на время, пока соберется с силами, человек найдет в этом свое спасение. Андрей Иванович утратил все, что составляло фундамент его бытия. Еще несколько лет назад живший такой правильной и устроенной жизнью, он не понимал теперь, что он есть сейчас и, главное, чем будут заполнены дальше его, по всей видимости, не такие уж и короткие годы. Более всего он опасался, что так, то есть никак, теперь будет всегда. Он уже давно понял, что с человеком обычно не случается ничего очень плохого и ничего очень хорошего, а все бывает очень средне. Но здесь он ошибался, по крайней мере, в отношении себя.


Из всех потерь настоящее огорчение Андрею Ивановичу доставляли изменившиеся отношения с дочерью. То есть изменившимися их можно было назвать год назад. А теперь, когда Алене исполнилось шестнадцать лет, их можно уже было назвать никакими.


В другой жизни остались их общие с Джангочкой переживания и приключения, худенькие голые ручки, обхватывающие его шею. «Какой ты колючий», ритуальный поцелуй на ночь с запахом невинности и детского шампуня. И он не был настолько наивен, чтобы полагать, что все это может длиться вечно, тем более при их не очень-то семейных отношениях последних лет. Он готовил себя к изменениям и потерям, но изменения происходили слишком быстро, и он не успевал за ними угнаться.


Неудачником является тот, кто себя таковым считает. Как счастливый человек создает вокруг себя поле радости и надежды, так в поле неудачника живут жалость и уныние. И нет ничего удивительного в том, что всякое существо, полное сил и жажды жизни, стремится вырваться из этого поля. Последние год-два жизни Андрея Ивановича в семье никто из знакомых или просто впервые встретившихся с ним людей и не подумал бы посчитать его неудачником, но это жило внутри него самого и смрадным дыханием отравляло все, что попадалось на пути. Любовь могла спасти его в этот момент, но он к ней не был готов. Жене постепенно все стало безразлично, родители его мучались, наверное, но не знали, чем помочь. Алена же была еще слишком мала для того, чтобы разбираться в происходящем. Инстинкт самосохранения и детского эгоизма вытолкнул ее на иную жизненную орбиту, где не надо было вдумываться и вслушиваться в горькие слова отца, которому «вечно все было не так», а можно было просто сказать: «Да, папа» или «Хорошо, папа» и почувствовать при этом одобрительную усмешку мамы или бабушки, а потом разом переключиться на свои заботы.


Так было, когда они жили вместе, и ничего не стало лучше после того, как он снял квартиру. Даже слова: «Да, папа» стали для Алены теперь необязательными. Нетрудно было предположить, что именно выслушивала Алена от мамы и бабушки, когда речь в той или иной связи заходила о ее отце. «Конечно, — думал Андрей Иванович, — она не настолько мала, чтобы просто нуждаться в отцовской ласке, но и не настолько взрослая, чтобы понимать все, что происходит с нами. Пройдет еще немного времени, и я все смогу объяснить ей». Он и смог бы, если бы она захотела слушать. Объясняя, обвиняя и предъявляя претензии, он так и не признался, что слишком был занят собой и своими неудачами, сжился с ними, и ему уже даже неприятно становилось, что есть на свете и другая какая-то жизнь, помимо его собственной с его собственными неудачами. Он замерзал в своих неудачах, и каждый шаг давался ему с все большим трудом. И какого другого отношения мог он ожидать от своей пятнадцатилетней девочки? Маминой дочки и бабушкиной внучки, распахивающей дверь в мир новых занятий и развлечений, в котором и для учебы-то места уже почти не остается, а мысли заняты новыми сапогами, юбкой и свитером, и новым бельем, и первыми французскими духами на день рождения («Спасибо, папочка» — и всё, а чего же еще? «Мог бы и "Poison" подарить, не разорился бы, слава Богу, знаю, сколько он там с учеников своих гребет»), и бесконечными телефонными разговорами по вечерам, когда из-за них уже начинаются ссоры с мамой, и дискотеками с неприятными, но обязательными сигаретами, и попытками кавалеров обнять, прижать, поцеловать, погладить, и своим опьянением от того, что нравится, нравится, смотрят, и можно запретить, накричать, а можно сказать: «Ну, хочешь...»


При всем этом, конечно, Алена была обычной девочкой своего возраста и своего круга — в меру доброй и в меру злой, в меру послушной, и всего остального тоже в меру. Она очень нравилась мальчикам и, наверно, начинала нравиться мужчинам. Она была среднего роста, светловолосая девочка с нежной, почти прозрачной кожей, очень милым лицом, чуть хрипловатым голосом и очень складной, тоненькой фигуркой, на которой только очень внимательный и искушенный наблюдатель мог заметить намечающуюся чрезмерность для такой тонкости и чистоты в окружности бедер. Ту чрезмерность, которая должна была в будущем доставить ее обладательнице целый ворох радостей и разочарований. Но пока все это было в стадии приобретающих явность намеков. Андрей Иванович, постучавшись уже гостем в дверь комнаты своей обожаемой дочурки и отворив ее, так и не дождавшись ответа, увидел Алену стоящей спиной к двери и лицом к зеркалу. Белая майка скрывала хорошо знакомые ему худенькие плечи, и белые изящные, тонкие руки, и не оформившиеся растопыренные грудки, а черные колготки сливались с незнакомым прелестным и потому пугающим уже женским телом его недавно маленькой доченьки. Он увидел ее, стоящую перед зеркалом и недовольно обернувшуюся ему навстречу, глазами не отца, а мужчины. И понял, что она это почувствовала, и почти прочитал в ее глазах, видимо, уже входящий в привычку ответный вопрос: «Чего уставился?» Замешательства не было, Андрей Иванович оставил на диване то, что принес (а он что-то в этот раз принес), и пошел на кухню. Алена вскоре тоже появилась на кухне уже в джинсах и свитере, и они сказали друг другу какие-то ничего не значащие слова, потом она ушла, он посидел еще, отдал жене ежемесячные деньги, дождался начала очередной порции упреков в ответ на свои расспросы о жизни дочери и тоже ушел.


Это было начало нового этапа отчуждения в его отношениях с Аленой. Вполне возможно, что на следующем этапе все стало бы меняться к лучшему, и он представлял иногда, как едет, например, отдыхать со своей очаровательной и элегантной девочкой или как они вдвоем отправляются в какой-нибудь круиз и как все гадают, что это за пара, потом... Да, все это могло бы быть, но всего этого не было. Как ни банально утверждение, что все познается в сравнении, переживший то лето и осень Андрей Иванович не раз возвращался к этой самой мысли. Только человек, совсем не подозревающий, насколько неограниченны возможности в поворотах его собственной судьбы, которая способна низвергнуть в такие бездны, куда в нормальном состоянии и заглянуть-то страшно, может серьезно жаловаться на жизнь (пусть хоть самому себе) только потому, что жена перестала понимать и поощрять его, а написанные им рассказы не печатаются в скучных толстых журналах. Да и сами рассказы, такие наполненные грустью и якобы пониманием чего-то ускользающего и недоступного, могут быть написаны на самом деле только достаточно благополучным человеком.


Глава 4


Начало выстраданной народом перестройки совпало для Андрея Ивановича с тяжелой болезнью отца. У отца была парализована правая часть тела, и Андрей Иванович почти ежедневно по часу-два проводил у его постели, кормил, дожидался момента, когда можно будет подсунуть под тяжелое беспомощное тело горшок, с жалостью и тоской наблюдал за многочисленными и безуспешными попытками дотронуться кончиком указательного пальца до носа. Так научили врачи. У отца поразительно внятной сохранилась речь, но в ослабленной памяти всё мешалось: события разных лет, внучка с невесткой, он сам с сыном: «Ну, а если честно, налево не работаешь?» — спросил он однажды, с удовольствием высасывая сладкую мякоть из пополам разрезанной хурмы. Сначала отец был в палате один, если не считать сравнительно молодого мужчину начальствующего вида в красивом спортивном костюме, который то в одиночестве, то с часто навещавшими его посетителями гулял вокруг больничного корпуса. Был теплый конец апреля. «Ну что, будут дела?» — утвердительно спросил мужчина у Андрея Ивановича, показывая на развернутую на тумбочке газету «Правда». Отец тоже очень интересовался всеми изменениями и сердился, что не может читать. Когда не было Андрея Ивановича, он слушал радио, только сразу почти все забывал.


Потом рядом положили еще одного тяжелобольного. Всякий раз, когда Андрей Иванович навещал отца (а он старался приезжать к обеду и выхлопотал даже для этого разрешение у заведующего отделением), у соседней постели сидел кто-то из многочисленных родственников больного и происходила процедура кормления. Отец ревниво и раздраженно говорил, что это продолжается целый день. «Надо терпеть, надо терпеть, папа, ведь ты же знаешь, что должно пройти определенное время», — каждый раз повторял Андрей. Отец делал вид, что соглашается, и начинал новый цикл дотрагивания до носа. При прощании он долго благодарил, просил прощения у матери за неизвестные Андрею прегрешения, и глаза его блестели от слез.


К концу второй недели состояние его как бы стабилизировалось, и лечащий врач, поплевывая через левое плечо, отметил некоторое улучшение: «Да вы и сами, наверное, заметили, не правда ли?»


Все это время Андрей Иванович не звонил в свой бывший дом. Даже просрочил время, когда обычно приносил деньги за месяц. Он собирался позвонить вечером, чтобы договориться с женой о встрече, но она опередила его. Услышав такие знакомые, готовые сорваться на истерику интонации ее голоса, Андрей Иванович оскорбился в первый момент, считая болезнь отца достаточным оправданием задержки со взносом. Но речь, к сожалению, шла совсем о другом.


— Хотя тебе, наверное, уже наплевать и на твою дочь, и подавно на меня, но я считаю, что должна сообщить тебе, прежде чем обращаться в милицию. Алены второй день нет дома. Вчера она не пришла ночевать, и сегодня ее тоже нет.


После этих слов жена заплакала. Андрей Иванович слушал ее плач в трубке и почти физически ощущал, как новая страшная тяжесть сползает ему на плечи. Он еще ничего не осознал, он по инерции пытался успокоить себя и жену: «Подожди, подожди, у вас не было ссоры какой-нибудь, уехать она никуда не просилась? Ты вещи ее посмотрела?..» Сквозь слезы и раздражение на его тупость, «которую еще как-то можно терпеть в обычной ситуации, но которая выглядит чудовищной теперь», жена объясняла, что, конечно же, она все проверила, конечно же, она позвонила подругам и чувствует, что те врут, мерзкие сучки, знают, но врут, а раз так, то что случилось — понимает ли он хоть это? «Господи, за что же такое наказание, что и в такой момент помощи не дождешься!..» Было десять часов вечера. Он сказал: «Выпей снотворного, постарайся заснуть. Завтра утром поедем в милицию». Он уже чувствовал, какая перед ними всеми разверзлась пропасть, он не знал только, сколь она глубока и как долго продлится надежда.


Следующим утром, в последний предпраздничный день, в тесном сиротском кабинетике с традиционным Дзержинским на стене они с женой пытались уговорить скептически настроенного участкового принять у них заявление. Участковый был молодой нескладный парень из лимитчиков, на соседнем столе все время звонил телефон, и участковому приходилось каждый раз вставать, а потом снова втискиваться за свой стол. Говорил в основном Андрей Иванович, жена, еще оглушенная снотворным, молчала, с плохо скрываемой ненавистью посматривала на них обоих. Андрей Иванович говорил, что они не идеализируют свою дочь, они понимают, какие нравы у современной молодежи, но они обзвонили всех знакомых дочери, ничего подобного с ней никогда не было. В ответ участковый начинал рассказывать истории, смысл которых сводился к тому, что три дня — не повод для волнений, а тем более для беспокойства правоохранительных органов, тем более накануне праздников, когда и так столько всяких хлопот. В конце концов Андрей Иванович настоял на своем. «Когда можно будет ждать результатов?» — первый раз подала голос жена. Участковый молча и как будто с некоторым злорадством развел руками. Жена молча вышла из кабинета. Андрей Иванович извинился за нее и еще раз попросил о помощи. «Ваше заявление о розыске принято», — официально ответил участковый.


Жена ждала Андрея Ивановича во дворе. Она курила, не обращая внимания на осуждающие взгляды двух местных бабушек. Лицо ее казалось искаженным, как от сильной боли. «Я уже позвонила домой, — сказала она, — ничего». Они постояли минуту молча.


— Я поеду к отцу в больницу, а потом позвоню тебе, — сказал Андрей Иванович.


Она смотрела сквозь него, но во взгляде этом он прочел: «Езжай куда хочешь, и надо быть дурой, чтобы ожидать от тебя какой-либо помощи». Она ничего не понимала ни про отца, ни про больницу. И он не нашел, что ей сказать.


А вокруг все было так прекрасно, как бывает только, да и то не всегда, в последних числах апреля. «Господи, сделай так, чтобы... она была жива», — сказал он самому себе, и ему в первый раз стало по-настоящему страшно, когда до него спустя полдня дошел весь тот ужас, которым жила и мучалась уже третий день его жена. И теперь, уже беспомощный и осознавший, что уповать можно только на чудо, он шел и повторял: «Господи, сделай так, чтобы она была жива».


Но впереди ждала встреча с отцом, и надо было вести себя так, чтобы отец ничего не почувствовал после традиционного вопроса: «Как Алена?» Андрей Иванович посидел на скамейке в больничном сквере и выкурил сигарету. Он никак не мог собраться и настроиться на встречу. У него даже мелькнула мысль не идти, но он все-таки пошел. Дверь в палату была приоткрыта, и первое, что увидел Андрей Иванович, была разобранная, со смятым и скомканным одеялом, пустая постель отца. Он в растерянности остановился посреди палаты, и у него успела еще пронестись в голове нелепая мысль: «Может быть, пошел в туалет», когда за спиной услышал: «Здравствуйте, тут ведь вот какая история...» Андрей Иванович обернулся на голос — перед ним стоял среднего роста и средних лет крепенький мужчина в аккуратной, свежей больничной пижаме: «Вы, наверное, родственник? Ну да, я, значит, покурить пошел, возвращаюсь, а он, старичок вот этот, на полу, изогнутый весь, глаза закатил, я перепугался и за врачом сразу, они прибежали, обступили».


— Он жив? — спросил Андрей Иванович.


— Да, вроде как жив... Повезли его в эту, реанимацию, а доктор сказал, как кто придет, чтобы к нему зашли...


— Спасибо, — сказал Андрей Иванович и вышел в коридор.


Доктор сидел в ординаторской за столом и доедал больничную котлету. Впереди у него еще оставался стакан киселя. Он недовольно посмотрел на посетителя, но, узнав Андрея Ивановича, придал лицу ответственное выражение, отодвинул тарелку и встал ему навстречу: «Здравствуйте. Присаживайтесь. Сразу должен вас предупредить — ситуация очень серьезная. Главное, мы не можем понять, что произошло, ведь я надеюсь, вы согласитесь...»


Главное было не в этом. Андрей Иванович слушал врача, просеивал сквозь непонятные медицинские слова страшный смысл, который сводился к тому, что отец при смерти.


— Я могу пройти в реанимационное отделение? — прервал он врача.


— Безусловно, — ответил тот, радуясь скорому окончанию неприятного разговора. — Это в соседнем корпусе. Можно пройти через первый этаж по переходу, а можно через двор. Это на третьем этаже...


Андрей Иванович пошел через двор. Ему нужно было несколько минут, чтобы прийти в себя. Но слишком тяжел был груз, и не в его силах было с ним совладать: отец, Алена, мать одна в пустой квартире, надо ей позвонить, а что сказать, сказать ли правду? Надо позвонить жене... Алена? Господи, что он сделал такого, или что они сделали такого, чтобы так страдать? Кто страдает? Он думает о своих страданиях, то есть в такой момент он думает не о них, а о себе... Может, это и есть то самое главное... Да нет же, бред, проклятая скамейка, на которой он сидел, при чем здесь скамейка? Он чувствовал, что теряет контроль над собой. Из груди сам по себе вырвался стон. Какой-то зуд волной прошел по спине и ногам, его тянуло упасть на землю, кататься по ней, царапаться и визжать. Среди всего этого, будто со стороны, пришла другая мысль: вот так сходят с ума, и он ухватился за нее как за подтверждение того, что пока еще пребывает в своем уме, и совершил единственный иррациональный поступок — подошел к березе и с силой ударился головой об ее шероховатый ствол. Он был наедине со всеми своими несчастьями, и некому было пожаловаться, и помощи ждать было неоткуда. Сейчас его путь лежал в реанимационное отделение, потом к матери, которой он скажет правду об отце, но ничего не скажет об Алене, вечером звонить жене. Он не просил больше Бога о помощи, он почти физически ощущал, как каменеет все внутри, как тяжелые свинцовые двери наглухо закрывают от внешнего воздействия то человеческое, что не нужно непосредственно для функционирования его организма, как включается для руководства его действиями безошибочный независимый регулятор.


Отец умер через два дня. Он пришел в сознание, и, по счастью, Андрей Иванович был в это время рядом с палатой, куда не пускали, но согласились передать записку, и Андрей Иванович написал в ней разные хорошие слова и передал от всех привет. Сестра вернулась через несколько минут и сказала, что больной говорит «спасибо», и добавила от себя, что может открыть на минуту дверь, чтобы больной увидел его. Андрей Иванович встал на пороге палаты и увидел три параллельно стоящие в промежутках между датчиками и проводами кровати и на одной из них отца. Он поднял руку и помахал ею, отец на мгновение прикрыл глаза, чтобы показать, что все видит и понимает. Прикрытые веки выдавили на бледную морщинистую кожу две слезинки. Плотно сжатые губы вздрагивали. Так Андрей Иванович последний раз видел отца живым. К этому моменту он уже несколько часов знал, что его дочь Алена найдена мертвой в подвале пятиэтажного блочного дома маленького подмосковного городка.


Глава 5


Ласковый месяц май вобрал в себя весь ужас и отчаяние, отмеренные судьбой на долю отдельно взятого человека. Может быть, ему досталось еще и от чужой доли, но предъявлять претензии было не к кому, видно, много беды скопилось в то время на складах наших судеб, и отмеряли ее — не взвешивая, впрок.


Подобно тому, как землетрясение разрушает все внешние структуры и связи человеческой жизни, одни за другими, в течение нескольких дней, так похороны двух самых близких людей способны разрушить тот внутренний стержень, на котором держится человеческое существование. Именно это произошло с матерью Андрея Ивановича. Все свои силы собрала она для того, чтобы устоять перед известием о смерти мужа, которому посвятила всю свою жизнь и без которого собственное существование представлялось лишенным смысла. Андрей Иванович ничего не говорил ей о гибели Алены и сочинил какую-то нелепицу о болезни с высокой температурой во время похорон отца, но страшная весть сама настигла ее в лице следователя, разыскивавшего Андрея Ивановича на квартире родителей. Следователь оказался достаточно умен, чтобы не проговориться окончательно во время телефонного разговора, но и Андрей Иванович слишком устал, чтобы беззаботно соврать о каких-нибудь Алениных школьных неприятностях. Он сказал, стараясь не встречаться взглядом с непонимающими глазами матери, лишь часть известной ему правды, но и того было чересчур. Тяжелый непроницаемый занавес беззвучно опустился в сознании пожилой женщины и отгородил ее от жестокого мира, с несправедливостями которого она так мало сталкивалась в предыдущей своей жизни. Все, что происходило вокруг, не касалось ее теперь. Маленький мир из старых украшений, больших красивых ваз, альбомов с репродукциями был добр и милосерден. В большом мире, о котором говорили по телевизору и писали в газетах, где совершали преступления и терпели наказания, остался жить ее сын, но он всякий раз оставлял ненужную правду об этом большом мире за порогом их квартиры.


Правда же была страшна. Одна из Алениных подруг знала насчет предполагаемой поездки в Подольск. Алена звала ее поехать вместе, потому что одной ехать было страшно. Девочка отказалась. Но зачем ей понадобилось ехать туда? За неделю до этого они познакомились на улице Горького с ребятами, да, с этими самыми, пошли в кафе-мороженое, посидели там, выпили шампанского, ребята были веселые, не приставали, только потом один взял посмотреть Аленины часы и сказал, что не отдаст. Алена сказала: «Отдай, это подарок на день рождения». Парень сказал: «Приезжай ко мне в гости, тогда отдам». Сначала вроде все это в шутку, а потом уже домой надо ехать, а он все говорит: «Поехали ко мне, тогда отдам». Ну и Алена сказала, что сейчас не поедет, поздно уже, а в субботу приедет. Опять попросила часы отдать, сказала, что и так приедет. Но они не отдали, купили им цветы в переходе и сказали, что ждать будут. Итак, девочка испугалась и не поехала, а Алена не испугалась и поехала или испугалась не настолько, чтобы не поехать. Еще больше девочка испугалась, когда Алена не вернулась из своей поездки, но тогда она еще ничего не сказала своим родителям, а спокойно пошла вечером в школу на дискотеку, где под большим секретом и с замиранием сердца от сладкого ужаса приобщения к настоящей взрослой жизни поведала эту историю кому-то из подруг. Дальше секрет перестал быть секретом, и к вечеру следующего дня о нем узнал Аленин одноклассник, вот уже год безответно влюбленный в нее. Он промучился целую ночь, а наутро позвонил Алениной маме, не побоявшись обвинений в предательстве, которые наверняка обрушились бы на него, если бы все это закончилось не столь трагично. Мама тут же позвонила в милицию, милиционеры связались с Подольском, где к тому времени был уже найден неопознанный труп светловолосой девочки.


Переживая весь ужас и грязь опознания, похорон, следствия, суда, потом повторного суда, весь этот на год растянувшийся кошмар с истериками жены, равнодушной тупостью (как ему казалось) следственных чиновников, деланной развязностью обвиняемых подростков, хамством и наглостью их родственников и дружков, Андрей Иванович последовательно прошел три стадии осознания происходящего вокруг: от раздавленности тяжестью свалившегося несчастья к невыносимой, разрывающей душу боли, а потом уже — к холодной решимости и трезвому расчету, которые уже ничто не могло поколебать и которые, собственно, и спасли его жизнь, оправдывая ее смысл перед самым строгим прокурором.


В тот же день, когда был обнаружен труп, задержали двух подростков, подозреваемых в изнасиловании и убийстве. Они не отрицали того, что знакомы с покойницей и провели с ней вечер и ночь 28 апреля. Подросткам было пятнадцать и шестнадцать лет. Все началось на квартире одного из них, в доме напротив. Некоторые опрошенные соседи подтвердили, что слышали в квартире шум, громкую музыку и женский крик. Мать Яровенко Дмитрия, хозяйка квартиры, в тот день дежурила в больнице, но несколько раз забегала вечером домой. Она заявила следователю, что сын ее с друзьями действительно был дома, выпивали, слушали музыку, кажется, что была с ними какая-то девка. Она вызвала сына на кухню, сказала, чтоб перестали, но, видно, они ее не послушались. Девку в лицо не видела, да и мысли такой не было — смотреть на нее, совсем стыд потеряла, одна с тремя парнями винище хлещет, перед всяким готова юбку задрать, а теперь, гляди ты — насиловали ее, да кому они нужны — насиловать, когда и так они, прошмандовки, первому встречному дадут... Домой пришла. Утром, после смены, дома был порядок, сын спал. На следующий день погода была хорошая, он пошел с ребятами на озеро купаться.


Сам Яровенко Дмитрий сообщил, что девушку видел в первый раз. Его друзья, Матвеев Иван и Татюхин Александр, познакомились с ней в Москве и пригласили к себе в гости, но у них дома были родители, поэтому собрались у него. Выпили, потанцевали. Потом? Потом Сашка, значит, с ней, это... ну, как это... совершили половой акт. Нет, никто не насиловал, никто не угрожал, сама дала. Да никто ей не угрожал. Нет, я не видел, я смотрел телевизор, а Ивана сами спросите, откуда я знаю, что он делал.


Матвеев Иван подтвердил, что присутствовал при совершении полового акта. Всякое насилие и принуждение отрицал. Да, он стоял и смотрел, а что, нельзя? Статья, что ли, такая есть, что смотреть нельзя? Да, может, и кричала, он не помнит. Бабам, когда в кайф, так они еще и не так кричат. Что было потом? Ну, потом он тоже, значит, чего же, если она не против. Потом? Потом она вроде в ванную пошла, а они еще выпили.


Татюхина задержали на следующий день. Он воспринял появление милиции совершенно спокойно и даже с некоторой рассудительностью и знанием жизни оборвал мать, раскричавшуюся, уперев руки в бока: «Это что ж за порядки такие, а? Развели проституток, проходу от них нет, а парней, значит, за них в тюрьму. Ничего, и на вас управу найдут». Она кричала, как нанятая плакальщица на похоронах. В материалах дела фигурировало, что она работает буфетчицей в привокзальном ресторане. Татюхин был единственным из троих, кто учился в школе, а не в ПТУ. Он был крепкий высокий парень с нахальным неглупым лицом. Он подтвердил все, что сказали его приятели. Про часы сказал, что да, взял поносить, но приехала она не из-за часов, он бы и так вернул, ведь она и телефон ему свой оставила, и адрес. «Но честное слово, гражданин следователь, я ж и подумать не мог, что так обернется. Конечно, дураки мы, выгнать ее надо было, да ведь тоже ж выпили, в голову ударило, и пошло-поехало».


По показаниям всех троих, девушка, будучи не очень трезвой, покинула их около двенадцати ночи, после чего они ее не видели. Как оказалась в подвале, неизвестно. Сами еще выпивали, потом играли в карты. Разошлись около двух часов ночи.


Вскрытие трупа показало высокий процент содержания алкоголя в крови. Явные признаки насилия отсутствовали. Синяки на теле могли быть объяснены падением с лестницы в подвале. Смерть, по всей видимости, наступила от удара виском об угол стоявшего в подвале ржавого сейфа. У следствия не было ни фактов, ни желания продолжать это дело. И оно бы было закрыто, если бы сообщение о трагедии не появилось одновременно в московской вечерней газете и в молодежной телепрограмме. В газете были только факты, но весь настрой короткой заметки призывал к суду скорому и строгому. В телевизионном репортаже показали Аленину фотографию. Она была очень красивая на фотографии. Зрители видели ее улыбающееся чистое личико, и кровь застывала в жилах. Они думали о том, что подобное может произойти с их детьми. Страх за жизнь своих детей требовал отмщения. С экрана телевизора рыдающая девушка в школьной форме рассказывала, захлебываясь слезами, о том, какой замечательной Алена была подругой. Молодой и строгий учитель литературы говорил, что назначен от школы общественным обвинителем и клянется перед своими учениками, что справедливость восторжествует. «Иначе как же смотреть мне потом детям в глаза, как рассказывать о чистоте чувства Татьяны, о жертвенном подвиге декабристок?»


Результатом всего этого был поток писем в газету, на телевидение, в ЦК КПСС, в прокуратуру и Верховный Совет. Следователя, который не очень стремился, судя по всему, опровергнуть на редкость согласованные, в деталях совпадающие (что было особенно удивительно, если принять во внимание их многочасовое пьянство) показания подростков, сменила женщина, с самого начала возобновившая расследование почти уже закрытого дела, взятого к тому же на контроль (о чем было сообщено в молодежной газете) важным чином прокуратуры РСФСР. В те же дни Татюхина задержали за драку возле дискотеки. По отношению к нему была изменена мера пресечения. На квартире Яровенко был сделан тщательный обыск. На полу были обнаружены тщательно замытые пятна крови. Следователь надавила на него, он стал сбиваться в показаниях. Его раз за разом приглашали на допрос, но остальных не трогали. Они задергались. Дома Яровенко поджидали приятели, с мрачным видом объяснявшие ему, к каким последствиям может привести его такое странное поведение. Он клялся и божился, что не расколется. Но на самом деле уже раскололся. Новый следователь все-таки дожала его, и он подписал протокол, в котором были слова о принуждении к совершению полового акта, а также об угрозах расправы в случае отказа от совершения полового акта в извращенном виде. После этого следователь, почти не занимаясь Татюхиным и вызывая его только для проформы, перенесла всю тяжесть давления на Матвеева Ивана, самого сильного, самого неповоротливого и самого несообразительного из троих. Она мучилась с ним неделю и добилась подтверждения показаний Яровенко. Они все втроем вывели девушку из квартиры и повели в подвал. Зачем? Пьяные были. Зачем? Ну, может, попугать. Что было потом? Ну, там, это, темно было, она вроде зацепилась за железку, что ли, и раз вниз. А чего дальше, не помню. Мы вроде домой пошли. Ну, а наутро, это, стали базарить, что нашли кого-то в подвале, так мы собрались на озере и, значит, там решили вроде, чтоб не говорить никому.


Итак, картина вырисовывалась ясная. Следователь еще раз вызвала Татюхина, приготовившись к решительному поединку с ним, но он на удивление быстро подписал признание. Дело можно было передавать в суд. Подростки обвинялись в групповом изнасиловании и прочих действиях, повлекших за собой смертельный исход.


Однако всякое почти действие вызывает действие ответное. Яркая и быстро сгорающая газетная кампания оставила в памяти людей почерневшие обрывки воспоминаний, проходили недели, которые складывались в месяцы, и наслаивали новые впечатления, с той же неизбежностью превращающиеся в воспоминания. Произойди такая история где-нибудь в Норвегии, она надолго взбудоражила бы людей, но в какое сравнение могла идти трагедия светловолосой школьницы и ее родных со взрывами, погромами и перестрелками, многотысячными митингами и введением карточек на продукты. Газетчики забыли про Алену, а у главного прокурора на контроле оказались более важные дела, поэтому к началу суда ситуация в корне изменилась. Большая страна забыла про Алену, но маленький город дружно встал на защиту своих непутевых, но все-таки сыновей. Если же у кого и было на этот счет другое мнение, то высказывать его вслух не решался, потому что имел, например, тоже своих детей, а обстановка в городе давно уже была, по-научному говоря, криминогенная. Общественное мнение к началу судебного процесса сформулировало свою точку зрения на имевшие место события: ребята хоть и шалопутные, но простые, побаловались, конечно, так с кем не бывает, конечно, жалко, что так получилось, так что ж теперь, ради этого убийство на себя безвинно принимать? Эти-то, из Москвы, видишь, какой шум подняли, и по телевизору, и в газетах — всё для них. А простого человека и защитить некому. Ребят стали жалеть, а матерей (отец был только у Матвеева, и тот с семьей не жил) и того больше.


Какие же практически это имело последствия? А вот какие. Рассыпавшегося под умелыми ударами следователя Яровенко Дмитрия татюхинская мать, а также другие оставшиеся неизвестными доброхоты сначала привели в чувство, потом с привлечением адвокатов объяснили кое-какие подробности, пообещали, что зла на него таить не будут за его идиотские признания, потому что признания эти — вынужденные, а отказ от них на суде никому никакого вреда не принесет, а польза же будет огромная. Пронырливый, хитрый парень, оказавшийся вдруг в центре внимания разных солидных по его пониманию людей (Сашкина мать с каким-то мужиком приезжала на машине, адвокат тоже на машине) и вместо привычной уже материнской ругани выслушивающий уважительные речи, охотно поверил уговаривающим. Отказаться, признаться, снова отказаться — это было для него дело не новое.


Теперь, в разгар жаркого лета, через три месяца после обнаруженного в подвале трупа, во всех разговорах заинтересованных лиц и речь-то вроде шла уже не о том, что было на самом деле на его квартире вечером 28 мая. Полный, с умными глазами адвокат разговаривал спокойно, убедительно. Валентина Ивановна, Сашкина мать, держалась уверенно, строго. Да и между собой ребята как-то повзрослели, посолиднели. Они стояли, руки в карманы, где-нибудь около кинотеатра, подходил один, другой, закуривали, вспоминали истории, делились опытом. Так или иначе через суды, тюрьмы да лагеря чуть не полгорода прошло. И разговор шел всегда о том, как обвести козлов-ментов, как следователю лепить горбатого. Так что уже к началу суда Яровенко Дмитрий вовсе перестал бояться и больше думал о том, как не уронить свой новый авторитет в глазах тех, кто, встречая его на улице, толкал попутчика локтем в бок: «Это тот самый, смотри. Вчера с ним на стрелке пиво пили, ништяк малый».


С Матвеевым Иваном дело обстояло по-другому. Повинившись перед следователем, что, мол, наделали по пьяни, Иван, пусть и не осознав особой тяжести греха, все-таки дошел медленным своим умом до мысли, что наказывать его и дружков есть за что. Конечно, в тюрьму садиться ему, как и всякому другому человеку, не хотелось, но и ко всей этой возне с адвокатами, с матерями, с какими-то мужиками посторонними он не очень тянулся. Конечно, раз по новой договорились держаться вместе, не выдавать, так, значит, и будет. Не выдать, не заложить — это он понимал. Он и в показаниях своих все больше себя упоминал.


Таковой расклад оказался перед судом. В городе настроение было явно оправдательное. На первом же заседании Яровенко и Матвеев отказались от своих показаний на следствии как от вынужденных. Свидетели-соседи, в какой-то момент признавшие, что слышали душераздирающие крики, своих показаний не подтвердили: «Крик-то был, конечно, я даже мужу сказала, может, сходишь, Коль, а то совсем пацаны оборзели. Так ведь у них теперь музыка такая — не поймешь, кто чего орет».


— Вы осведомлены об ответственности за дачу ложных показаний?


— Конечно, а как же.


— Вы утверждали, что ясно слышали женский крик, призывавший на помощь.


— Крик точно слышала, и не я одна, кто хочешь скажет, а вот женский, мужской, не могу сказать. Теперь вон и телевизор включишь: не поймешь, кто поет — мужик или баба.


Все остальное выглядело в таком же духе. Версия обвиняемых была: да, пить пили, это, значит, половой акт совершали, ну да, в общем, не один раз, но насилия никакого не было, и так далее. Со стороны обвинения свидетелей не было. Рассказанную дрожащим голосом Алениной подругой историю о знакомстве на Пушкинской площади и о часах никто не опровергал. Подруга, рассказывая, старалась не смотреть на скамью подсудимых. Но во время какого-то вопроса ей посмотреть пришлось. Поймав ее взгляд, Яровенко резко вскочил и сделал пальцами козу: «У-у!» Девочка от неожиданности шарахнулась в сторону и ударилась о деревянную тумбу. Почти все в зале громко засмеялись. Всем очень нравилось, как «московским у нас ходу не дают». Судья призвал присутствующих соблюдать порядок.


Глава 6


Все долгое время следствия, суда, отправления дела на доследование, повторного следствия и затянувшегося повторного суда Андрей Иванович участвовал в происходящих событиях в качестве немого статиста. То есть он, конечно, отвечал на вопросы и подавал реплики, но и только. Неизбежные в таком положении, хотя и не слышанные им обвинения в бесчувствии были, пожалуй что, и не лишены оснований. Он действительно не чувствовал того, что испытывала его бившаяся в истериках и оглохшая от ненависти жена или посторонние добрые люди, в ужасе хватающиеся за голову при взгляде на экран телевизора и изливающие свой ужас и страх поздним вечером подруге по телефону: «Это такой кошмар, такой кошмар, у меня просто сердце останавливается, как я подумаю, что Ленка поздно домой возвращается!..» Посторонним людям за повседневными заботами можно было через день уж обо всем и забыть, благо что и других, новых ужасов долго ждать не приходилось, ну а для Андрея Ивановича другого такого ужаса уже и быть не могло. Трагическая гибель дочери могла бы полностью раздавить его, как раздавила его жену, но гибель дочери вместе со смертью отца и болезнью матери произвели действие временного омертвения тех человеческих чувств, что составляют душу. То, что это было омертвение, и то, что оно временное, он узнал потом, когда душа стала отогреваться в тепле продолжающейся жизни и заломила неизбывной болью и тоской. А в то время, летом и осенью, он ездил к следователю, ездил на суд, потом ездил к другому следователю, и во всей этой рутинной деятельности, воспринимаемой как необходимый после Алениных похорон ритуал, он не находил ни смысла, ни оправдания. Этих неприятных наглых несовершеннолетних подонков пытались осудить за то, что они сделали с его дочерью (что именно сделали, он формулировать не пытался, и обычно богатая его фантазия все это время была под замком). Следствие и суд выискивали, находили и опровергали разные подробности, которые, по их мнению, должны были точно определить степень вины. Но эта деятельность, вовлекавшая в свой круг много разных людей, среди которых большинство оказывалось таких, кому почти что и безразлична была судьба конкретной шестнадцатилетней Алены, кто при встрече с нею живой мог бы и сказать неодобрительно: «Ишь, вырядилась, лучше бы уж совсем без юбки пошла», эта деятельность не могла всерьез занимать Андрея Ивановича, ибо не могла возродить его девочку и не могла даровать ему беспамятство. Что ему было до того, попадут эти так называемые подростки в колонию общего или усиленного режима и пробудут там два, три или семь лет. Он совершенно не понимал, о какой справедливости здесь может идти речь и чем семь лет, проведенных в неволе, будут более справедливыми, чем два или три. Как и для всякого почти человека, не задумывавшегося всерьез о том, что такое правосудие и что такое закон, для Андрея Ивановича ответом на известие о страшном каком-нибудь преступлении было из глубины поднимающееся требование: «К стенке таких ставить надо». Но странное дело — мысль о том, что этих переростков могут поставить к стенке и какой-нибудь в военной форме парень чуть постарше этого Яровенко Дмитрия выстрелит ему из карабина в лицо, в затылок или в сердце, а потом пойдет в казарму, почистит личное оружие и сядет в ленинской комнате писать письмо своей невесте, не могла согреть его и на малый градус. Он пока еще ни о чем не мог думать и ничего понимать, но уже знал, что все происходит не так, и ему до происходящего дела нет.


Тем временем в перерыве между двумя судами Центральное телевидение решило еще раз вернуться к этой истории. Ведущий юридической передачи напомнил зрителям факты, а затем показал интервью, которое корреспондент записал дома у мамы и бабушки погибшей девочки. Жена Андрея Ивановича, вялая, бледная и очень постаревшая, твердила одно: она не может понять, как эти подонки разгуливают на свободе, как эти подонки до сих пор разгуливают на свободе. Более энергичная и справившаяся с волнением бабушка рассказала о предыдущем процессе, о настроении зала, о шумливых выкриках, о судье, которая побоялась взять на себя ответственность. «Я бы убила их своими руками, если бы была моложе, — сказала она. — В наше время такого быть не могло. Что-то неладное происходит в нашей стране». Камера на мгновение остановилась на Алениной фотографии на столе. «Ну вот, — сказал ведущий, обращаясь к телезрителям, — я уверен, что все вы, как и я, испытали шок. Но, наверное, время от времени мы должны испытывать такой шок, чтобы понять наконец, что происходит со всеми нами. Рядом со мной в студии находится наш известный правовед, доктор юридических наук, которого я и попрошу прокомментировать увиденное на экране...»


— Очень трудно говорить после того, что мы увидели, — начал уважаемый правовед и привычным движением поправил очки в красивой роговой оправе. — Любые слова ничто в сравнении с горем, которое испытали эти люди. Но я незнаком с обстоятельствами дела и могу лишь сказать, что только суд вправе выносить кому-либо обвинение. Поверьте, я вполне разделяю чувство мести, которое испытывает родственник жертвы, но государство и общество не должны мстить, они не имеют права мстить, они обязаны руководствоваться...


Большинство из тех, кто сидел в этот момент перед телевизором, вряд ли разделяли вполне разумные и справедливые суждения доктора юридических наук. Передача всколыхнула в них то чувство ненависти и страха, которое они испытали, когда впервые полгода назад услышали о найденной в подвале девушке, и к этому чувству добавились еще и отчаяние, и стыд. «Как? Мы-то уже почти про все забыли, а даже и в этом случае, когда виновные известны, нет для них справедливого наказания, а есть только нескончаемая болтовня сытых умников про какую-то там законность...» Но среди зрителей этой передачи оказался случайно и Андрей Иванович. Он пил на кухне чай и услышал из комнаты крик матери, а вбежав в комнату, увидел ее с трясущейся рукой и тупым отчаянием на лице перед экраном телевизора, на котором, крупным планом, не поднимая глаз, тяжело выговаривала слова ее бывшая невестка. Мать очень разволновалась, и Андрею Ивановичу пришлось увести ее в другую комнату и сделать ей укол. Он вернулся выключить телевизор и застал уже конец выступления юриста.


Ничто уже не могло быть шоком для Андрея Ивановича. Что могли значить телевизионные страдания его жены или тещины призывы к отмщению в сравнении с тем, что ему пришлось за эти месяцы пережить наяву! И уж меньше всего после разговоров со следователями, после опроса свидетелей на суде и заученных адвокатских штампов могли его заинтересовать какие-то еще ученые рассуждения. С мыслью, что сломать бы нужно этот ящик, чтобы не преподносил он больше неприятных сюрпризов, потянулся он к кнопке выключателя. Но мозг наш продолжает фиксировать происходящее, не подчиняясь нашей воле, и вечером, в промежутке между отложенным томом Салтыкова-Щедрина и окончательным действием выпитого снотворного, всплыла в замутненной памяти, как одинокая рыбка среди водорослей аквариума, какая-то фраза, мысль. Еще несформированная, вроде бы начисто забытая к утру, но на самом деле только затаившаяся до времени, мысль эта, затронутая ученым юристом, заключалась в том, что общество не имеет права мстить своим гражданам и должно руководствоваться в отношениях с ними исключительно статьями и параграфами законов. Как не могут мать или отец, находясь в здравом уме, мстить своему ребенку, совершившему проступок, хотя бы и самый серьезный. Ибо, наряду с дурной компанией, школой, пионерской организацией и плохими кинофильмами, своей собственной неправильной жизнью привели к тому, что вырос их ребенок таким. Сгоряча отец или мать зададут сыну трепку, а потом, рассудив, так и жалеть начнут: может, ремнем-то было и лишнее, может, рукой-то ударил бы — и достаточно. Государство же не может, не имеет права судить сгоряча, какой бы тяжести ни был проступок. Или это государство бесправное. И любой его гражданин, как мальчик, с ужасом наблюдающий из-под стола за буянящим спьяну отцом, может в какой-то момент подумать: «Вон ему что сходит с рук, а мне так и малость такую нельзя?» И остается тогда последний, самый страшный вопрос: а что если человек отнял у другого жизнь? И тогда его пощадить? Пусть отсидит, хоть и в ужасе, свои десять лет, а потом выходит на свободу, живет, работает, ходит на футбол, пьет пиво? А случай придет, так и другую жизнь отымет. Этот вопрос мучительный, и нет на него простого ответа. А есть только новые вопросы. Ехал на машине да задавил пьяного. Казнить? Нет. Ехал на машине да задавил, правила нарушив, заговорился с женой про то, какой домик строить на дачном участке, да и не успел нажать вовремя на тормоз. Казнить? А к себе если примерить? Тоже казнить? А в драке палкой отмахивался, а попал так, что насмерть. И сколько еще смертей таких перебрать можно. Ну ладно, ладно, не будем этих трогать. Так ведь сколько еще останется по умыслу, с жестокостью, за пятерку мятую, похоти ради, покуражиться... Что же, и их потом на пиво, на футбол? Если уж по всем правилам разбирались и поняли, что по умыслу или по звериной жестокости, тогда что? Тогда человека этого от общества надо оградить навсегда. Чтобы мать, невеста, сын, друзья того, кого жизни лишили, знали, что враг их уже не встретится на их пути никогда, что его как бы нет в окружающем их мире, но в своем мире пусть и он доживает, если на это способен.


Андрей Иванович обо всем этом поначалу не думал, ибо очень долгое время было ему не до ответов на вопросы общие. Но раз он остался жить и должен был жить хотя бы для того, чтобы ухаживать за больной матерью, ему нужно было найти в развалившейся жизни опору. И потому слова, зароненные в его душу ученым адвокатом, дождались своего часа и стали приносить плоды. Другой человек, наверное, нашел бы опору в чем-то другом, перенеся, например, часть своего гнева и ненависти на судей или на тех, кто придумывает слишком гуманные законы. Или можно было сказать обидные слова, написать в газету или в Верховный Суд. И это уже были какие-то действия, возвращавшие к прежней жизни. Андрей Иванович, осознавший к своим почти сорока годам, что окружающей действительности далеко до справедливого устройства, не держал зла на посторонних людей. Для него виноватыми были лишь те трое да он сам, проживший не ту жизнь. За его грехи и за грехи других, незнакомых людей расплатилась Алена. А с чужих — какой же спрос? Не искать же того, кто грешил больше, чтобы прийти и сказать ему: «Отдай и ты дочь. Пусть ее напоют, надругаются над ней да и бросят умирать в сырой грязный подвал». На этом пути не было для него успокоения, а были лишь новые муки, и он ненавидел себя за то, что нет у него злости к окружающим людям, что бессилен и беспомощен он даже и теперь, как бессилен и беспомощен был раньше. В одну из последних встреч между двумя судебными процессами в приемной какого-то судейского начальника среди повисшего вокруг горя, отчаяния и безысходности жена сказала ему, едва разжав зубы: «Я ненавижу тебя, я ненавижу себя за то, что связала жизнь с такой мразью. Ты никогда ничего не мог сделать, никогда ничего не мог добиться, и даже сейчас ты ничего не можешь добиться, ты не мужчина...» «Замолчи, — тихо сказал он, — замолчи и успокойся». И она замолчала и отвернулась, будто даже с каким-то недоумением и сожалением: зачем говорила, зачем тратила на него последние силы? Что ему были эти слова и эта ненависть? Никто не мог осудить его строже, чем он судил сам себя. И приговор он вынес всем, кого считал виновными в случившемся. Он вынес этот приговор сам, не дожидаясь решения второго суда, не пройдя еще повторно через весь его унизительный балаган, который ничего уже не мог добавить к принятому им решению. Потому что приговор его был смертельным приговором. Тогда он не знал, как все это будет происходить и как он сможет все это организовать, это была просто мысль, формула, молитва, которая придавала жизни смысл. Общество не может унизить себя до кровавой мести, общество обязано руководствоваться в отношениях со своими гражданами только правилами, определяемыми законами. Общество накажет Татюхина Александра, Яровенко Дмитрия и Матвеева Ивана и приговорит их к трем, четырем или семи годам по каким-то там пунктам каких-то статей в зависимости от того, какие результаты дало вскрытие трупа его дочери, в зависимости от того, подтвердит кто-то или не подтвердит слышанный крик, сойдется или не сойдется время в чьих-то показаниях, в зависимости от того, насколько красноречив и убедителен будет молодой адвокат с отвисшими щеками и что решат перед судом городские власти, испытывающие давление с разных сторон. От имени РСФСР будет оглашен приговор, которым кто-то будет доволен, а кто-то возмущен, и раздадутся в зале материнские рыдания, счастливые или отчаянные. И каким бы ни был этот приговор от имени РСФСР, он смирится с ним как гражданин этой РСФСР, у которой, как у всякого государства, сложные отношения со своими гражданами. Но никто не может ему запретить вынести приговор от своего имени. И его приговор — смерть. Он сидел в зале суда, смотрел в ухмыляющиеся, скучающие или негодующие лица подсудимых и знал, что придет момент, когда он убьет этих людей, и только тогда перекошенные весы мироздания могут прийти в относительное равновесие. Что будет потом, его не интересовало. Он не знал еще как, но знал, что проживет необходимое для свершения приговора время. А потом настанет момент, и он нажмет курок пистолета. Он с самого начала решил, что будет стрелять из пистолета.


Бесснежной грязной зимой Андрей Иванович похоронил мать. Она давно и навсегда рассорилась с единственным братом, другой родни у нее не было, и на похоронах была лишь соседка по дому, старая, со школьных лет подруга, познакомившая ее когда-то с будущим мужем, вернувшимся с войны офицером в орденах, без гроша в кармане и с сознанием победителя. Еще на похоронах был старый приятель Андрея Ивановича с женой, единственный, кто поддерживал с ним телефонные отношения все это время, единственный, кто не боялся услышать резкое слово и кто предлагал свою помощь. После кладбища жена его поехала домой, где у них был кроме старшей дочери еще и маленький второй ребенок, а сам он вместе с Андреем Ивановичем вернулся в квартиру, обставленную старой красивой мебелью, украшенную антикварными вазами и статуэтками, купленными по дешевке в давние годы в комиссионных магазинах, и там же купленными безвкусными картинами. На всем лежал слой пыли и ненужности. Они достали из холодильника консервы и выпили принесенную приятелем бутылку коньяка. Потом приятель сходил в магазин и принес еще одну бутылку. Он вернулся и застал Андрея Ивановича за странным занятием: тот курил и разглядывал толстый том репродукций Левитана. Они выпили еще бутылку, и Андрей Иванович почувствовал, что хоть и осознает все, что делает и говорит, но не имеет уже над своими словами и действиями никакой власти. Он стал говорить, говорил много про все несправедливое и невыносимое, что случилось с ним. Он говорил и плакал и вытирал слезы рукой, а иногда подходил к умывальнику и обмывал лицо холодной водой. Приятель говорил ему: «Андрей, старик, все нормально, давай выпьем еще, сядь, тебе надо выпить, давай, помянем еще раз...» И они снова пили. Им было кого поминать. Дома оказалось полбутылки медицинского спирта, и они выпили этот спирт, разбавив его водой. Андрей Иванович прилег на диван, после того как его наизнанку вывернуло в ванной, да так и заснул. Проснулся утром одетый, но накрытый одеялом, с трудом доплелся до кухни, глотнул из горлышка чайника удивительно вкусной холодной воды, закрыл окно и вернулся на диван. Следующий раз он проснулся вечером и первым делом позвонил приятелю.


— Как ты, — спросил он, — как добрался?


— Нормально, — сказал тот. — Ты-то как?


— Ничего, спасибо тебе.


— Да ладно, чего ты. Ты, это, звони, если надо чего, не пропадай. Вот мои все привет тебе передают.


— Да, — сказал Андрей Иванович.


Он умылся, сделал себе яичницу, напился чаю с печеньем и пошел разбирать оставшиеся после родителей бумаги.


Глава 7


А вокруг Андрея Ивановича все это время происходили события, которым хоть и не в десять дней, но суждено было потрясти мир. Не то чтобы он совсем ничего не знал о происходящих переменах, но происходили они как бы в другой жизни, не соприкасавшейся с тем, что составляло его жизнь. Общение его было крайне ограниченным, телевизор он почти не включал, газет не выписывал, а книги, что разом прорвались к благодарному читателю, успел, в основном, прочесть еще до начала перемен. Чтение его теперь было: Толстой, Достоевский, Салтыков-Щедрин, Ключевский с Соловьевым да разные философы. Их читая и перечитывая, с ними соглашаясь и не соглашаясь, можно было подготовить душу к неизбежному концу, но можно было подготовить ее и к неизбежному испытанию, которое предстояло ему на пути к этому концу.


До испытания оставалось не меньше трех лет. Конечно, за это время необходимо было многое организовать, приготовить и подготовить, нужны были знакомства, связи и деньги, но пока еще Андрей Иванович не имел сил про все это думать. Пока еще он лишь осмеливался спрашивать себя: «Уверен в себе? Не откажешься? Не испугаешься?» Еще он ездил на два кладбища, за тем дни и проходили. Раны затянулись, и только прикосновение к ним возвращало боль, но уже и не такую острую. Он стал другим? Наверное, да. Только сказать об этом было некому. Андрей Иванович, конечно, чувствовал и замечал и взгляды, и шепот людей за своей спиной, некогда знавших его, и жалость во взгляде, да какое ему до этого было дело? Он убаюкал свое горе, оно притихло, может, и вовсе заснет, а сейчас домой, там — тишина с отключенным телефоном, там — дневники Достоевского за 1876 год, таблетка и спокойный сон, утром — контрастный душ, кофе и обязательно изнурительная зарядка. Надо держать себя в форме, надо прожить эти три-четыре года до свершения приговора, чтобы рука не дрогнула, чтобы сердце не дало сбоя.


Так думал Андрей Иванович и так жил, но слишком бурными оказывались происходящие вокруг события, а может, и он был не тем человеком, чтобы так долго их не замечать. Однажды, не по-московски теплым мартовским днем, Андрей Иванович стоял недалеко от дома на троллейбусной остановке, и все вокруг вроде было по-старому. Серая, подсыхающая после долгого снега грязная улица, но что-то на этой улице было другим, непривычным. Андрей Иванович сосредоточился на этом ощущении и понял, в чем дело: бока покрашенных в новые цвета автобусов и троллейбусов были покрыты яркими рекламными надписями. Дожидаясь своего троллейбуса, он прочел некоторые из них. Потом думал об этом по дороге, сопоставляя с обрывками слышанных ранее разговоров. Оказывается, все это время память фиксировала независимо от него множество до времени ненужных сведений, из которых при желании можно было сложить почти законченные картинки. Выйдя из троллейбуса, он купил в киоске газету, а вечером позвонил своему другу Феликсу, с которым не виделся почти два месяца со дня похорон матери.


— Ну, слава Богу, — сказал тот. — Когда встретимся?


Феликс с женой были единственными старыми семейными знакомыми, с которыми Андрей Иванович продолжал общаться после фактического разрыва с женой. Они любили его и пытались поддержать в этот последний год. Феликс принадлежал к малораспространенной породе евреев-выпивох и, пожалуй, мог бы стать просто пьяницей, если бы не любящая, но твердая рука его жены. Они долгое время дуриком проедали и прогуливали доставшиеся ей по наследству большие деньги, а когда тумбочка стала пустеть, жена заставила Феликса окончить институт и начать по-серьезному работать. Несмотря на сравнительно молодые годы, он стал довольно популярным адвокатом по автомобильным делам. В результате им не пришлось менять привычный образ жизни. Феликс продолжал производить впечатление рубахи-парня, которым уже не был, и очень легко сближался с людьми, особенно с теми, кто был ему нужен. Но при этом он оставался человеком воспитанным и порядочным. Когда-то давно, лет пятнадцать назад, еще в начале их знакомства, когда все было внове и не притерто, в какой-то компании они одновременно вспомнили по какому-то поводу одни и те же слова: «Нас одолевали одинаковые страсти. Весь мир казался нам огромным лугом, лугом в мае, по которому бродят женщины и кони». Они думали, что это про них. Несмотря ни на что, им долго удавалось сохранять ощущение, что это про них.


Феликс приехал и сразу заполнил собой заставленную старой мебелью комнату. Давно уже никто не ходил здесь так — крупными шагами, засунув руки в карманы, не сидел, развалившись в кресле, нога на ногу, в расстегнутом модном пиджаке. Вместе с Феликсом вошел в тихую обитель крепкий, устойчивый аромат внешнего мира.


— Ну, — сказал Андрей Иванович, — начинай, я готов. Что там происходит в вашем Содоме, рассказывай мне лекцию о внутреннем положении.


Феликс долго и внимательно смотрел на него, выдерживая почти театральную паузу, потом закурил, щелкнув зажигалкой, и выдохнул вместе с дымом:


— Андрюша, мы собираемся уезжать.


— То есть?


— Мы собираемся уезжать. Со дня на день я должен получить вызов, и мы будем оформлять документы.


— ...


— Ты не спрашиваешь почему?


— Я не спрашиваю, потому что, наверное, слишком много пропустил за это время и не смогу правильно понять твой ответ. Наверное, что-то важное должно было случиться, чтобы вы приняли такое решение. Но ты говори, я постараюсь понять.


И Феликс заговорил. Он говорил долго и страстно, как будто заранее готовился к этому монологу, убеждая Андрея Ивановича и убеждая себя в том, что знал почти каждый нормальный человек и в чем не надо было никого убеждать.


— Неужели все так плохо? — спросил Андрей Иванович.


— Еще хуже.


— Как это все ужасно, если так. Мы столько ждали этого времени и не верили, что оно когда-нибудь наступит, а теперь оно наступило... И все так ужасно?


— Выйди на улицу, Андрюша, выйди на улицу и раскрой глаза, зайди в магазин, посмотри на людей, почитай газеты, включи телевизор, и ты не будешь задавать мне этот вопрос. Все ужасно, а самое страшное, что нет никаких перспектив... Можно было бы перетерпеть года два, три, если бы была надежда на улучшение. Мы прожили достаточно и повидали всякого достаточно. У меня были бы сомнения, если бы я был один, но есть дети, и поэтому все решено.


— И Татьяна?


— В общем, это была ее инициатива.


— И чем ты собираешься заниматься? Тебе трудно будет найти работу... по специальности.


— Я не рассчитываю на это. Кое-какие деньги есть, постараюсь их переправить, язык знаю хорошо, подучусь немного, постараюсь устроиться каким-нибудь агентом по торговле недвижимостью. Татьяна согласна работать первое время, и так далее... Андрюша, ты знаешь, как мы к тебе относимся, и поэтому постарайся правильно понять меня. Это единственный выход для любого нормального человека, независимо от того, как он любит эту страну. Вспомни революцию и двадцатые годы. Выжил тот, кто вовремя уехал. Это шанс, который в любую минуту может исчезнуть. Подумай, может быть, это выход и для тебя?


— Что ты имеешь в виду?


— Ведь ты понимаешь, что нет у меня в Штатах никаких родственников, и весь этот вызов — чистая фикция, которая осуществляется какой-то конторой в Нью-Йорке за сто долларов. И здесь, и там понимают, что это фикция, но и здесь, и там смотрят сквозь пальцы. Это такая игра. Я могу устроить тебе такой же вызов. Я понимаю, что делаю несколько неожиданное предложение и не жду от тебя сейчас никакого ответа. У тебя есть время подумать. У тебя есть ровно столько времени, сколько я буду здесь, а это не меньше полугода. Ты умный человек, ты все обдумаешь и согласишься со мной. Здесь тебя уже ничего не держит. Там ты начнешь все сначала и увидишь еще, какая долгая и чудесная может быть жизнь впереди. Поверь мне, через год уже будет поздно. Или вся теперешняя либерализация полетит к чертям, или, наоборот, она будет развиваться, и тогда отсюда хлынет такой поток, что ни поездов, ни самолетов, ни анкет в посольствах не хватит.


— Я думаю, что ты преувеличиваешь.


— Андрей, пойми, мы были последним поколением, сохранившим какие-то идеалы. Мы были воспитаны нашими отцами, которые хоть и наделали немало глупостей и подлостей, но, по крайней мере, действительно воевали, действительно терпели лишения, действительно чего-то строили, пусть и не очень удачно. Следующее поколение — это типичные представители общества потребления. А с потреблением здесь будет плохо еще долгие-долгие годы. И потому всякий, кто хоть что-то умеет делать, будет искать возможность убежать отсюда. Это будет утечка не только мозгов, рук, ног и всех прочих органов, при помощи которых можно заработать.


— Этого не может быть, — сказал внимательно слушавший друга Андрей Иванович.


— Почему? — сразу остановился Феликс и посмотрел на Андрея Ивановича будто в ожидании откровения, которое внесет во все ясность и ответит на все вопросы. Но откровения не последовало.


— Я не знаю пока, но знаю только, что так быть не может. Это было бы слишком плохо.


— Андрюша, прости, но не тебе говорить такие слова. Не тебе говорить о том, что не может быть «слишком плохо». Может, здесь все может быть и слишком плохо, и еще хуже. Это такая земля, которая специально устроена, чтобы приносить людям несчастья и страдания. Вот у тебя лежит Салтыков-Щедрин: «Не будет у вас ни улицы и ни праздника». Помнишь? Как в воду смотрел. Ни улицы и ни праздника. Проснись, Андрюша, проснись окончательно. Только тот выживет, кто вовремя уедет отсюда. Ты оглянись по сторонам. Вся сволочь из щелей повылезала. Все норовят хапнуть, урвать, напакостить напоследок, а там хоть трава не расти. Эта несчастная страна напоминает мне пьяную бабу под забором, и каждый, кто проходит мимо, норовит ей по безнаказанности засадить или, на худой конец, хоть за сиську схватить, пока не очухалась, и никто, понимаешь, никто не только не подымет ее из грязи, а и подол на ней не одернет... Так, самые порядочные пробегают мимо, будто не видят, а другие на соседней улице митинги устраивают или подписи собирают против пьянства...


— Но ты ведь тоже... не одергиваешь...


— Да, не одергиваю. Я такой. У меня нет на это ни сил, ни смелости, но и участвовать во всем этом тоже не могу больше.


— То есть мог участвовать, пока нельзя было уехать, а теперь не можешь?


— Именно так. В безвыходном положении мы подчиняемся ненавистным правилам, но это не значит, что мы их приняли.


— Ну так, стало быть, раз теперь есть выход, так и положение уже безвыходным нельзя назвать.


Феликс закурил сигарету, и с минуту оба они молчали, потом Феликс собрал нужные слова и сказал их с грустной улыбкой старого друга:


— Андрюша, это бесконечный разговор. Я знаю все твои аргументы, потому что уже сто раз проговорил их сам себе. Будем считать, что мы провели предварительный обмен мнениями. Мы вернемся к этой теме в любой момент, когда ты захочешь. Но имей в виду, что для меня уже пути назад нет. Я все решил и очень хочу, чтобы и ты принял то же решение до того, как станет поздно. И хватит об этом. Пока мы еще здесь. И мы можем, например, куда-нибудь пойти. Мы можем, например, пойти на футбол.


Был теплый апрельский вечер. На некрашеных скамейках старого стадиона собралось в будний день немного публики. Поле не заросло еще изумрудной зеленью, и игра была вялая, с одним забитым со штрафного голом. Когда-то Андрей Иванович ходил на этот стадион с Аленой. Лет до десяти она любила футбол и играла во дворе с мальчишками, а потом стала стесняться и терпеть не могла, когда недогадливые взрослые не к месту напоминали ей о детском увлечении. Мысли об Алене первый раз не отозвались острой болью. Первый раз не возникло позыва завыть, обхвативши голову руками и задыхаясь от безысходности. Андрей Иванович думал об Алене, и лишь тихие слезы наворачивались на глаза, размазывая по бурому полю фигурки футболистов в непривычно яркой форме с рекламными надписями.


После игры они долго шли пешком от стадиона до самого центра, устраивающего свои дела на пороге вечерней и ночной жизни. На Пушкинской площади вспыхивала огоньками сигарет молодежная тусовка. Год назад на этом месте его девочка познакомилась со своими будущими убийцами. Ей было так же тепло и весело, как и этим детям.


Андрей Иванович попрощался с Феликсом и поехал домой.


Глава 8


Оставшаяся после смерти родителей квартира вместе с ее содержимым позволяли Андрею Ивановичу в ближайшее время не думать о хлебе насущном. Ему не для кого было преумножать семейное достояние. Его собственные потребности были более чем ограниченны. По его предположениям, продажа одних только картин, купленных его родителями в последние годы жизни, вполне обеспечивала ему сумму, необходимую для реализации его плана. То есть он вполне мог и не работать, да он и не хотел, и не смог бы работать. Но ведь длинный летний день нужно было чем-то себя занять.


Он просыпался рано утром, долго, до изнеможения отжимался и приседал, принимал душ — горячий, холодный, горячий, холодный, аккуратно брился, съедал на завтрак яйцо всмятку и овсянку и выходил на улицу. Лето было дождливым, но все равно оно было летом, и на улице, среди нарастающего хаоса распадающегося на части города, Андрею Ивановичу было свободнее, чем в его тихой, населенной призраками квартире.


Вместе с другими он останавливался у газетных щитов. Хищные люди впитывали в себя газетные столбцы, в которых не было уже нужды читать между строк, но которые, как и раньше, не приносили облегчения. Втягиваясь в изменившуюся за год жизнь родного города, Андрей Иванович обнаружил, что газетные столбцы остались единственной доступной для всех пищей, ну и горька же она была! Газеты как бы соревновались в преподнесении подробностей нашей ужасной жизни, как в прошлом соревновались в безудержном ее восхвалении. Андрея Ивановича нельзя уже было ни удивить, ни напугать, но каково было все это читать дедушкам, прогуливающим в колясках своих внуков. Андрей Иванович позволил себе раз замечание вслух, и хмурая настороженность соседа прорвалась беспомощной и трусливой грубостью.


После газетных киосков Андрей Иванович садился в троллейбус и ехал в центр города, где любил гулять, когда был молодым. Город изменился. Он как бы похудел и обтрепался, отчего еще более бросалась в глаза яркая одинокая реклама знакомых по кинофильмам иностранных фирм, которая смотрелась так же нелепо, как и дорогие серьги на худосочном лице неловкой провинциальной девочки, впервые попавшей в большой город.


На бульварах другие мамы прогуливали других детей и без надежды обсуждали новости Верховного Совета. Здесь, на бульварах, город казался ему более сонным, чем раньше, затаившимся, чтобы сберечь остатки сил перед неизбежной холодной осенью.


Уставши ходить, Андрей Иванович по-стариковски усаживался на скамейку, случалось, что и пытался поддержать обращенный к нему разговор, но удавалось плохо, год был слишком малым сроком, его не могли трогать события, целиком поглощавшие этих людей, и он долго еще во время почти ежедневных прогулок продолжал чувствовать себя слабосильным, делающим первые неуверенные шаги после длительной болезни, когда по лицам окружающих и близких видно, что надежды нет никакой.


Ко времени этих июльских прогулок, а лучше бы сказать, шатаний, относится событие, в значительной мере ускорившее его возвращение в мирскую жизнь. Вообще говоря, это и не событие даже было, а некое состояние или изменение в состоянии, которое можно теперь выбрать за точку отсчета. Задержавшись на бульваре до времени, когда меняются уже действующие лица, он долго наблюдал за сидящей на скамейке напротив парой: мужчиной лет сорока с бледным усталым лицом и совсем молодой женщиной, по первому взгляду чуть ли и не школьницей или студенткой первого курса. Слов он не слышал, но это было и хорошо, потому что не мешало подставлять свои слова. Молодая женщина много говорила и много курила. Она была очень увлечена своим рассказом и вовсе не обращала внимания на то, что ее исповедь может быть услышана посторонними, — сидящая на той же скамейке дама с журналом была, очевидно, шокирована своим невольным участием, но не уходила, изредка выстреливая взглядом то в мужчину, то в женщину. Мужчина был сосредоточен, кивал или давал односложные ответы, привычным изящным движением вовремя щелкал зажигалкой — Андрей Иванович чувствовал, что было для него что-то мучительное во всем этом разговоре, что он только повода ищет, чтобы быстрее его прекратить, но как его прекратишь? «Ты не слушаешь меня, ты не слушаешь меня, — скажет девушка, — ты не слушаешь меня, когда я рассказываю то, что не рассказывала никому. Тебе не интересно, не нужно? Тогда скажи, зачем я нужна тебе? Неужели только для того, чтобы укладываться со мной раз в неделю в постель и получать от этого сомнительное удовольствие? Ну что же ты молчишь?»


Андрей Иванович мысленно произнес эти слова за девушку, после чего театральный круг с неслышным для зрителя скрипом повернулся, представив гостиничный номер и в нем мужчину, выслушивающего тот же самый монолог.


— Тебе пора одеваться, — говорит он как можно мягче и спокойнее, — я думаю, нас уже ждут.


И Андрей Иванович выстроил шаг за шагом весь сюжет, по которому действие происходит в теплом городе Канны перед началом одноименного фестиваля. Вчера вечером в поздних телевизионных новостях показывали репортаж с открытия Каннского фестиваля, где нарядные знаменитые гости по традиции на мгновение останавливаются, чтобы дать возможность сфотографировать себя, перед тем как вступить на не менее знаменитую лестницу. Такой моментальный снимок на память для журнала, в котором читатель увидит лишь блеск и торжество, даже не представляя, о чем могли говорить эти люди между собой всего за полчаса до магниевых вспышек фотоаппаратов.


Андрей Иванович почувствовал, что ему холодно, что он уже давно сидит на этой скамейке и что все действующие лица уже покинули сцену. Андрей Иванович встал и пошел по дорожке бульвара к площади. Отсыревший песок шуршал под его подошвами. Что же это с ним было? Неужели теплого летнего дня и кусочка подсмотренной чужой, безразличной для него жизни достаточно, чтобы погрузиться в грезы ненаписанных рассказов, неотснятых фильмов и несыгранных пьес, где все может быть и тяжело, и больно, но никогда не бывает так тяжело и больно, как в действительной жизни. Значит, осталась для него возможность хоть иногда забываться без снотворного, и пусть это будет не успокаивающий сон, а другое состояние, такое же сладкое, такое же одинокое. «Прости меня, Господи, — думал Андрей Иванович, — если все это послано не тобой, и спасибо тебе, если это твой дар. Ведь надо жить, надо как-то жить этот год, или два, или три. Есть цель, но есть и сама жизнь, и теперь уже ясно, что в ней может произойти всякое, прости меня, Господи, заранее, за все грехи, прошедшие и будущие».


Андрей Иванович шел вместе с вечерней толпой по широкой московской улице мимо театров, кафе и магазинов, и забытые чувства владели им, ясна была голова и легка походка. Он обращал внимание на молоденьких нарядных девушек и без всяких угрызений совести подумал о том, что надо как-то... следить за собой, что ли. Подходя к расположенной в самом центре города гостинице, он почувствовал, что толпа перед ним как бы расползается по шву. Не отойдя еще от своих благостных ощущений и потом замешкавшись, он обнаружил в десятке метров едущий прямо на него автомобиль. За рулем сидел молодой парень с накачанными мышцами, распирающими линялую майку, и золотой цепочкой на шее. На сиденье рядом сидел его штампованный двойник. Машина ехала прямо по середине тротуара, не очень быстро, но и не сбавляя хода. Андрей Иванович увернулся от столкновения в последний момент, водитель даже не посмотрел в его сторону. Андрей Иванович оглянулся и увидел, что до самого перекрестка, где машина свернула в переулок, толпа перед ней послушно расступалась.


— Чего же удивляться! Это новые хозяева жизни. Они пришли на смену старым. Те гоняли по проезжей части в черных «Волгах» и сигналили, чтобы все расступались, потому как задавить человека считали если не за грех, то хоть за малую неприятность. Эти же ездят на «Жигулях» по тротуару, и на жизнь человеческую им наплевать вовсе. Ты мне это рассказываешь, и у тебя еще остаются сомнения относительно моего решения. Ну не странно ли это? — Большой и сытый Феликс удобно развалился в кресле, в руке сигарета — это их третья встреча после похорон матери. — Андрей, дорогой, мы уточнили в прошлый раз наши позиции, мы договорились не убеждать друг друга — просто разговаривать, но уж совсем лишнее приводить аргументы в пользу моего решения, я и так в нем уверен. И ведь самое интересное, что при этом ты продолжаешь считать, что ты прав.


— Я прав только относительно себя. Я не говорю никому: не надо ехать. Я знаю лишь, что мне не надо ехать.


— То есть ты соглашаешься потихоньку с тем, что жизнь здесь становится невозможной, что жизнь человеческая стоит ничуть не больше, чем в тридцатые годы — может быть, в других деньгах, но цена такая же, что впереди события непредсказуемые и что всякому человеку разумному надо спасаться, пока есть такая возможность.


— Похоже, что ты прав. Я еще не очень понял, что происходит, но похоже, что ты прав. Только мне чего ж спасаться и чего спасать?


— А себя самого.


— Не вижу ценности. Слушай-ка, друг мой, — сказал он быстро, не обращая внимания на досадный взмах рукой, — друг мой, а если, например, у меня к тебе есть просьба, тогда как? И серьезная.


— Говори.


— Даже не просьба, а две. Первая — простая. Ты находишь мне надежного человека, который купит кое-что в этой квартире...


— Нет проблем. Кстати, если тебе нужны деньги на время...


— Нет. Пока деньги есть. Вторая просьба сложная. Ты находишь мне еще более надежного человека, который продает мне пистолет с глушителем и патронами. Лучше два. Чистые. За которыми ничего нет.


— Я боялся чего-нибудь такого, — сказал Феликс.


— И что же?


— Андрюша, я не знаю, что тебе сказать. La vie ne pas de cinema, пойми это. — Он с трудом выбирал слова, чтобы другу его не было больно. Потом посмотрел на Андрея и замолчал. — Мне надо подумать, — сказал он наконец.


— Ты обещаешь помочь, если будет такая возможность?


— Да.


Феликс позвонил вечером следующего дня. Он сказал, что не собирается ничего комментировать, — одна голая информация. Есть человек, который может помочь. Он живет в Воронеже. Феликс передаст Андрею его координаты и все, что нужно будет сказать при встрече. Но произойдет это не раньше, чем за день до вылета из страны.


— Потерпишь? — спросил он.


— Да. Спасибо.


— И еще. Я тебе дам телефон одного парня. Он работает в частном сыскном агентстве, есть теперь и такие. Они тебе помогут, если нужно будет кого-нибудь разыскать.


— Хорошо.


— Я буду очень скучать по тебе. У меня сейчас хлопотное время — язык, балык, визы-шмизы. Приезжай ко мне иногда, не забывай.


— Конечно. Спасибо тебе.


Они говорили просто, как о самых привычных вещах. Что думал Феликс в своем кабинете с редеющими книжными полками, воспринимал ли он всерьез безумную, по его мнению, просьбу, думал ли о последствиях, к которым когда-нибудь может привести этот телефонный разговор, или просто выполнил свой долг перед старым другом и постарался выбросить весь этот кошмар из памяти, из сердца, как через несколько недель постарается выбросить и все остальное, что связывало его с этой страной, где такой нескладной получается человеческая жизнь? Он сидел, задумавшись, в кресле, тихо открылась дверь, и жена спросила: «Какие-нибудь неприятности?» — «Нет, с Андреем разговаривал». — «Как он?» — «Ничего, все так же. Обещал заехать». — «Тебе принести что-нибудь?» — «Нет. Нет, все нормально...» Ему было очень грустно и больно. Он не хотел, чтобы жена это видела. Хорошо, что он сидел в темноте.


Андрей не думал ни о чем. То, что сообщил сейчас по телефону Феликс, было важно, но не настолько, насколько могло показаться самому Феликсу. Не он, так другой. Не старый надежный друг, так наглый и суетливый азербайджанец на Черемушкинском рынке. Не чистый пистолет, так ворованный. Какая, в сущности, разница? Но все же лучше так, чем по-другому. И хватит об этом.


У него не было на этот вечер, как и на другие, никаких планов. Вечер и долгая ночь до сна были самой тягостной частью суток. Из многих писателей, чьи книги теснились на полках, лишь единицы пережили вместе с ним этот год и были в течение последних месяцев читаны-перечитаны. Газеты и журналы прошлой осенью выписывать ему и в голову не могло прийти. Андрей взял с журнального столика томик Пушкина, включил телевизор и лег на диван. «Есть упоение в бою, и бездны мрачной на краю...» С экрана театральный режиссер очень театрально рассказывал о съезде народных депутатов. Он умело держал паузу, во время которой губы его поджимались и длинный нос как бы еще увеличивался в размерах. «И девы-розы пьем дыханье...» «Одновременно рождается много людей с одинаковой степенью таланта, — думал Андрей, — но они попадают в разные условия. Один красив и богат, и талант его растворяется в суете светской жизни. Другому приходится постоянно трудиться, чтобы пробиться наверх. Кем стали бы Бальзак и Достоевский, если не сидели бы вечно в долгах? Кем стал бы Лермонтов, будь он выше на двадцать сантиметров?» «Нет правды на земле, но правды нет и выше». «... который подробнее расскажет вам об условиях нашего конкурса...» — эти слова, сказанные ничуть не громче остальных, разбудили полузаснувшего Андрея. Услышь он приглашение принять участие в конкурсе двадцать минут назад, он точно не сделал бы того, что сделал сейчас. В состоянии бодрствования ему перед самим собой было бы стыдно сделать то, что он сделал, — вскочил с дивана и, не соображая толком что к чему, нерасписанной шариковой ручкой нацарапал на книжной странице адрес и условия конкурса... Сон совсем пропал, на экране телевизора шел следующий сюжет, Андрей смотрел на изуродованную страницу и ничему не удивлялся.


Глава 9


Среди многочисленных фондов, ассоциаций и совместных инициатив, мелкой сыпью покрывших неуклюжее нездоровое тело огромной страны и занятых различными вариациями традиционного фокуса в виде доставания кролика из цилиндра, организация, объявившая конкурс, ничем особенным не выделялась. Иллюзионисты, покинувшие страну лет десять назад, получили счастливую возможность соединить свои усилия с коллегами, предполагающими осуществить это намерение в ближайшем будущем. Некогда крепкая и налитая, а ныне дряблая и обвисшая грудь матери Родины уже не выдерживала тяжести намертво присосавшихся к ней многочисленных и невероятно прожорливых деток. Опоздавшие к кормушке разрабатывали новые рецепты калорийного питания в виде совместных предприятий. Понимал ли все это Андрей, заснувший только под утро, после того как набросал на черновике сюжет сценария для участия в конкурсе? Да он просто не думал об этом. Это уж потом, когда он отправил по указанному в объявлении адресу сначала один, а потом и второй сценарий, запоздалый трезвый анализ помог разобраться в происходящем. Ну и что? Конечно, на победу рассчитывать не приходилось, он был не столь наивен. Конечно, было бы очень обидно, если бы кто-то воспользовался оригинальными, по его мнению, идеями двух этих сценариев. Конечно. Но для него было главное, что он смог их сочинить и написать. Он вернулся к самому себе. В тайнике его сердца под секретным замком находилось то главное, что он должен был осуществить. Но сердце было велико, и оно не допускало пустоты. После отправки второго сценария он поехал на оба кладбища, сначала к родителям, потом к Алене, вытер памятники, убрал с травы первые желтые листья. «Не беспокойся, деточка, — прошептал он, прислонившись щекой к холодной гладкой гранитной плите, — ничего не изменилось. Ты же знаешь, я всегда выполняю свои обещания».


— Простите, это ваша дочь? — спросила его очень пожилая женщина, детскими грабельками убиравшая могилу невдалеке. — Какая трагедия!


— Большая трагедия, — согласился Андрей.


Итак, он вернулся к самому себе. Остатки пелены спали с глаз, и город предстал перед ним в своей осенней беззащитной наготе. Магазины были пусты, всё чаще говорили о том, что на все виды продуктов введут карточки. Входы в магазины, где продавали хоть что-то, блокировали милицейские «газики», а рядом с его домом, прямо перед устремленными в будущее глазами бронзового, еще молодого вождя, присевшего на минутку вместе с женой на скамейку передохнуть перед чтением очередного реферата, образовалась перманентная многонациональная толкучка. Зиму обещали холодную, и ходили упорные слухи, что будут перебои с отоплением и подачей электроэнергии, на полях в холодной жиже догнивали неубранные овощи, а по телевизору предлагали купить за доллары автомобили «Вольво», отличающиеся, как известно, необычайной надежностью.


Уж, кажется, совсем невыносимой стала в это время человеческая жизнь, а и то был еще не предел, но что касается лично Андрея, то он оказался в странном положении человека, хоть и участвующего непосредственно во всех событиях этой жизни и переживающего их по-своему, но в то же время как бы и зрителя. Среди прочих советов своего друга Феликса он воспользовался в первую очередь услугами оценщика и спекулянта, с разрешения хозяев освобождавшего уже не первую квартиру от дорогостоящих предметов, которые обременительно было тащить с собой на землю обетованную. Оценщик был сравнительно молодым мужчиной с полным нескладным телом и большой головой, почти вплотную приткнутой к плечам. Войдя в комнату, он аккуратно поместил себя в кресло и одобрительно осмотрелся вокруг.


— Поскольку вы являетесь другом Феликса Львовича, а он для меня не просто клиент, а кое-что больше, — торжественно начал он, выдержав небольшую паузу, — я думаю, нам с вами надо быть абсолютно откровенными.


— Да, — только и нашел, что ответить, Андрей.


— У вас здесь есть много чего хорошего. Здесь есть вещи, которые лучше бы продать сейчас, есть вещи, с которыми не следовало бы торопиться, например, вон та вазочка, как я в этом деле понимаю, кое-чего стоит. Но ведь у вас, надо полагать, проблема во времени?


— У меня нет проблемы во времени, — улыбаясь и начиная понимать, что к чему, ответил Андрей.


— А когда, по-вашему, ожидается конец вашим мучениям? — внимательно посмотрел на него оценщик.


— Думаю, не раньше, чем умру.


— То есть вы хотите сказать...


— Я хочу сказать, что, в отличие от Феликса Львовича, я никуда не уезжаю.


— Вон оно что! Так это меняет дело! Хотя надо сказать, вы странный человек...


— Почему же?


— А очень просто. В то время, когда все, кто здесь собирается еще хоть сколько-то прожить, вкладывают деньги в какие-то ценности, вы собираетесь отдавать довольно-таки приличные вещи за ничего не стоящие бумажки. Хотя это не мое дело, думаю, я смогу вам помочь.


Результатом этого визита было окончательное осознание Андреем того факта, что даже с учетом безудержной инфляции и предполагаемых в ближайшем будущем весьма значительных расходов денег ему на ближайшие несколько лет хватит. Что будет потом, его совершенно не интересовало.


В который раз оглядывал он комнату, превращенную стараниями матери в филиал антикварного магазина. Некоторые вещи он помнил, некоторые стал замечать только теперь, после того, как составил с оценщиком перспективный план их продажи. В последние месяцы жизни матери эти фарфоровые безделушки оказались ее единственными близкими, и она час могла неподвижно просидеть, глядя на красавца-кавалера, элегантно подающего руку даме, выходящей из запряженной четверкой кареты. Мать сидела прямо, закутанная в пуховый платок, и губы ее беззвучно шевелились. О чем она думала в эти моменты или что вспоминала? Тягостную свою, неустроенную жизнь с просветлением лет на десять в семидесятые годы, когда все вдруг под конец стало получаться и мало кому ведомо было, что это лишь передышка малая перед новыми ужасами. А ведь ее-то жизнь еще и не из самых трудных была. Ну и что, что в маленьком городе, где отец был главным инженером единственной фабрики, два года почти запрещали дома громко говорить, а в кладовке накрытый какой-то тряпкой наготове стоял чемоданчик. Так ведь не арестовали отца, и не пришлось таиться ни от кого, а с гордостью можно было отвечать на уроке: «Советская Конституция — самая демократичная еще и потому...» Ну и что, что в войну, в эвакуации, на чужих квартирах, голодная и раздетая, да потом еще сколько лет на чужих квартирах, и все терпи, и все никому слова поперек не скажи, так ведь не под немцем же и не на фронте. Ну и что, что муж, которого отбила у единственной подруги, столько лет пил и по бабам таскался, так ведь был же муж, и пить он потом бросил, и вырос сын, и была квартира, и деньги свободные чуть-чуть появились. Все это такое выстраданное, такое заслуженное, да что там, малая лишь часть того, что выстрадано и заслужено. Родители Андрея принадлежали к поколению, родившемуся в первые годы после семнадцатого. Все ужасное, что видело человечество за свою историю, кроме разве что повальной чумы, сконцентрировалось за одну жизнь этого поколения. А конец этой жизни пришелся на новые карточки и преддверие нового голода. Много раз обманутые и так ничего и не понявшие, прощались они с этим миром. Отец Андрея умер, не узнав ничего о тех ужасах, что произошли в его семье и ожидали в ближайшем будущем тех, кто остался жить. Внутренние часы матери остановились со смертью мужа и внучки — природа смилостивилась над ней и оставила на последние, прощальные дни заботу сына, которому не о ком больше стало заботиться, и купленное за несколько безмятежных лет олицетворение красоты — фарфоровые тарелки и напольные статуэтки бронзовых красавцев, сияющие под солнечными лучами яркие деревянные коробочки со сказочными сюжетами на крышках. Недолго после своей владелицы проживут они в этой квартире. Попадут после перекупщика к разным людям, но редко это будут люди порядочные, потому что в этой стране, как известно, редко кто праведным трудом что-нибудь наживает. Ну что же, и они в долгу не останутся — взамен фарфоровых кавалеров с дамами появится в этой квартире пистолет с патронами и глушителем, и это будет достойный финал прошедших семидесяти лет — чем начинали, тем и кончим, а что не те начинали, а другие, так сверху таких подробностей не разглядишь.


В конце октября, за несколько дней до очередного, может быть, и последнего празднования революции, уезжал Феликс с семьей. Ему предстоял долгий путь — сначала в Вену, потом в Рим, а уж потом, если получится, то и в Канаду, куда он в конце концов хотел попасть. Он уезжал вовремя. Все шло к тому, что эмиграция должна была принять размеры неудержимого потока, и важно было оказаться на земле обетованной до того, как российские беженцы начнут по привычке основательно на ней гадить и их туда перестанут пускать. Зная, что Андрей все равно не согласится, Феликс не стал настаивать, чтобы он приехал на торжественные проводы в ресторан и аэропорт (еще было кому провожать), и они встретились накануне на пустой квартире Феликса. Сын был у бабушки, дочка прощалась с одноклассниками. Сидели на единственном из мебели скрипучем диване, жена очень нервничала, потом, извинившись, ушла чего-то там доупаковывать в соседнюю комнату. Тягостно было, слова почти что не находились. Они сидели недолго. Обнялись перед прощанием, и он чуть не заплакал. «Благослови тебя, Господи», — сказала Татьяна у дверей. К многолетнему счету прибавилось еще одно расставание. И ведь всё не худшие, не худшие люди уезжали. Кто же останется-то, или новые какие появятся? Когда? И от кого? Жутко вокруг, а никто будто и не замечает. Бегают, пишутся в бесчисленных очередях. А как очереди кончатся вместе с последними продуктами, тогда чем займутся? И есть в этом во всем только одно утешение, что лично ему до этого никакого дела нет. Так думал Андрей, пока шел по Садовому кольцу к метро, и выпитый только что почти без закуски коньяк помогал думать обо всем без страха и боли.


Остановившись, чтобы пропустить машину у арки одного из домов, он машинально посмотрел на прибитую на угол дома табличку с названием улицы и номером дома и собрался уже продолжить путь, но что-то остановило его. Он снова посмотрел на адрес и понял, что стоит у того дома, куда месяца два назад почтальон должен был доставить конверты с его сценариями. Не сказать, чтобы Андрей совсем перестал об этом думать, просто за это время радость от сочинения ушла, а на место ее пришло окончательное понимание, что ожидать от этого конкурса ему нечего. Но ведь и случая такого, чтобы рядом оказаться, да еще слегка выпившим, могло уже не быть. И Андрей сделал то, чего никогда бы не сделал, будучи абсолютно трезвым, — вошел в подъезд, не зная еще толком, что и у кого будет спрашивать.


Дверь была полуоткрыта, и Андрей оказался в бывшей прихожей бывшей трехкомнатной квартиры, в которой за всю ее историю не было еще таких деятельных и неугомонных жильцов, как теперь. На вошедшего Андрея никто не обращал внимания, поэтому у него была возможность осмотреться. В одной из комнат три женщины и мужчина пили чай с тортом. Они громко разговаривали и смеялись. В соседней комнате, тоже с открытой дверью, полный, плохо выбритый мужчина с животом, который удерживала единственная застегнувшаяся на нем пуговица пиджака, на плохом английском языке пытался объяснить другому мужчине, высокому и подчеркнуто хорошо одетому, что если тот погуляет еще полчаса или посидит подождет, то билеты обязательно привезут. Дверь в ближнюю к Андрею комнату была затворена. Андрей постучал именно в нее и, открыв, увидел первым делом мальчика лет десяти, уставившегося в экран монитора, на котором маленькие китайчики в сопровождении электронной музыки прыгали друг на друга и норовили посильнее ударить друг друга ногами или руками. «Вам кого?» — спросил Андрея мужчина, сидевший в углу комнаты с газетой. «Вы знаете, — стараясь выглядеть вежливым и не очень заинтересованным, начал Андрей, — я хотел бы поговорить с кем-нибудь, кто занимается конкурсом, который...» «Да, — перебил его мужчина, — вам нужна Галя, Галина Алексеевна», — поправился он. «Алексеевна», — азартно подтвердил мальчик нажатием кнопки на клавиатуре, в результате чего вновь заиграла музыка и на экране появилась заставка начала игры. «Она скоро будет. Подождите, пожалуйста, в прихожей».


В прихожей молодой человек с небрежно накинутым на шею шарфом сидел в кресле за маленьким столиком и настойчиво набирал телефонный номер. Рядом с ним из полной окурков пепельницы к высокому потолку тянулась струйка дыма. Наконец он дозвонился и взял из пепельницы недокуренную сигарету. «Я заказывал Неаполь на семнадцать часов, — сказал он в трубку, — да, номер... Да, хорошо. Жду». Он положил трубку и посмотрел на Андрея: «Вы не из Совэкспортфильма?» «Нет, — ответил Андрей, — я жду Галину Алексеевну». «А-а, — сказал молодой человек и, окончательно загасив сигарету, крикнул, как показалось Андрею, с некоторым злорадством: — Галя, Галина Алексеевна, вас здесь ждут!» Он показал Андрею глазами в сторону комнаты, где пили чай. Зазвонил телефон. «Да, — сказал молодой человек. — Нет».


Андрей встал навстречу высокой светловолосой женщине лет тридцати, которая с плохо скрытым раздражением, глядя мимо Андрея, спросила: «Это вы меня ждете? Слушаю. И садитесь, не стойте. Мне так проще разговаривать». «Мне неудобно сидеть в присутствии женщины», — сказал Андрей, чувствуя себя очень неуютно и беспокоясь о том, что женщина учует запах коньяка.


— Ничего, ничего, садитесь, я вас слушаю.


— Дело в том, — он сел, но, посидев мгновение, все-таки встал, рискуя вызвать еще большее неудовольствие, — что я посылал вам свои заявки на сценарий и, если можно, хотел бы узнать о результатах, если они есть.


— К сожалению, мы немного нарушили сроки, — заученно сказала женщина, — у нас было более шести тысяч заявок. Эксперты отобрали сто лучших. Теперь из них выберут двадцать. Дальше вы все знаете. Результаты будут недели через две-три.


— Я понимаю, что отнимаю у вас время, — сказал Андрей, удивляясь и радуясь собственной смелости, — но, может быть, можно узнать относительно этих ста?..


— Ваш шифр? — вздохнула женщина. Андрей назвал. — Любочка, посмотри в списке, — крикнула женщина туда, где пили чай. Андрей почувствовал, как стучит кровь в висках. «Есть», — ответила через какое-то время из комнаты невидимая Любочка.


— Есть? — переспросила женщина, и на лице ее сквозь усталое безразличие проявился некоторый интерес.


— Да, — подтвердила Любочка.


— Вы сказали, что есть еще вторая заявка? — спросила женщина.


Андрей подумал, что лучше бы ему действительно сесть. Ноги неприятно ослабли, а схватиться было не за что. Теперь на него внимательно смотрели и молодой человек за телефонным аппаратом, и двое появившихся в прихожей мужчин, прервавших свой разговор. Андрей назвал свой шифр, и ситуация повторилась.


— Ну, видите, как удачно, — сказала Галина Алексеевна, удивленно разглядывая Андрея. Наверное, последние дни ей много раз приходилось встречаться с подобными посетителями, которые, попросту сказать, ее просто достали со своими идиотскими сценариями, но на этот раз результат разговора был очень уж неожиданным. — Теперь зайдите или позвоните недели через две-три, посмотрим, что будет дальше.


Она первый раз улыбнулась. Андрей стоял и мял в руках свою кепку.


— Добрый вечер, — продолжая улыбаться, обернулась Галина Алексеевна к вновь появившимся мужчинам. Один из них просто кивнул в ответ, а другой чмокнул ее в подставленную щеку. Андрей понял, что аудиенция закончена.


— Так что звоните, — в последний раз обращаясь к нему, повторила Галина Алексеевна.

Андрей сделал шаг к выходу, но его остановило движение руки того из мужчин, который просто кивнул в ответ на приветствие.


— Подождите, — сказал он и сделал паузу, как бы размышляя, продолжать или не продолжать. — Подождите, пожалуйста...


Андрей остановился. Такой уж выдался вечер, что все складывалось одно к одному. Остановивший Андрея человек был одним из организаторов конкурса, известным в стране и совершенно неизвестным Андрею режиссером. Каковы были мотивы его поступка? Понравилось ли ему лицо Андрея, или действительно заинтересовали прочитанные заявки, или просто случился такой момент, какой бывает у всякого почти нормального человека, когда хочется сделать что-нибудь хорошее, а скорее — все это вместе. Но поступок был для такого человека, каким он предстал Андрею за многие месяцы последующего знакомства, вовсе не характерным. Но так случилось. И вот они уже прогуливались туда-сюда у арки дома, и режиссер объяснял Андрею, моментами, видимо, удивляясь собственной откровенности, что заявки действительно хорошие, и самое удивительное, что совсем разные, и они почти наверняка попадут в двадцатку и почти наверняка не получат никакой премии, потому что...


— Наверное, потому что там окажутся заявки еще более интересные и более достойные?


— Вот-вот. Именно поэтому. А жаль, что-то в них есть...


Андрей поблагодарил за добрые слова и за откровенность.


— Что вы, что вы, я ведь только высказал свое предположение, все может оказаться гораздо лучше.


— Но и так неплохо.


— Вы, я вижу, не профессионал? — спросил режиссер после паузы, необходимой для обдумывания следующего хода.


— В том смысле, что не зарабатываю этим деньги, да, — сказал Андрей, чувствуя, как начинает закипать раздражение, уж слишком все это было похоже на литературные мытарства прошлых лет. И он со всем своим опытом и знанием опять суется в это дерьмо? Ну уж нет. Надо быстрее заканчивать этот разговор.


— Да-да, — сказал режиссер, — я именно это имел в виду. У вас удивительное для непрофессионала чувство кино, это редко встречается, вы уж мне поверьте. — Андрей промолчал. — Но чем-то, наверное, вы все-таки зарабатываете деньги, да?


— Сейчас в этом для меня как бы нет необходимости.


— Вот как. Счастливый вы человек.


— Да, — сухо сказал Андрей.


— Но не производите впечатление такого, — продолжил для себя режиссер. — Ладно, — решился он наконец, — а что, если я предложу вам работу? Для начала, конечно, пробную, — тут же спохватился он. — Как вы на это посмотрите?


Всякий почти человек со средним жизненным опытом способен написать рассказ или повесть. Другой вопрос, хороши ли будут эти рассказ или повесть, так ведь смотря с чем сравнивать. Если с «Войной и миром», то нет, конечно же, не хороши, а если с тем, что только что в журнале прочитано, то может, и не так плохи. И пусть таких повестей или рассказов будет написана тысяча. Какой из них напечатают? Тот, что лучший? Так кто же это определить способен? Собери хоть десять специалистов, каждый тебе другой назовет. Так что напечатает свой рассказ тот, кто настойчивее будет, тот, кто решил, что никакой другой работой он заниматься не хочет и не умеет, тот, кто знает, как с людьми договариваться и кому что сказать, то есть тот, кто не литературные свои способности проявит, а другие. И его напечатают, и если ему не лень, то он напишет еще рассказ или повесть, и снова напечатают, и он станет писателем, но не настоящим, потому что писатель — это не профессия, не должность, не вдохновение, это просто судьба, которая независимо от обстоятельств, успеха, признания, богатства делает для человека невозможным состоянием — не писать. И не потому, что нравится, а потому, что невозможно. И остается человек ненастоящим писателем, пока не найдет на другом уже уровне дело, отвечающее его способностям. Станет секретарем союза, председателем Фонда мира или детства, народным депутатом, редактором журнала, президентом ассоциации. Вот теперь можно передохнуть и не писать. Теперь и так дадут паек, машину и право выступить на международной конференции. Так было много лет, но новое время предоставило людям новые возможности, и не было уже нужды писать длинный нудный роман из жизни нефтяников, а можно было основать новый журнал, и не надо больше выбивать из зажравшихся чиновников разрешение на фильм, а можно устроить свою студию, да еще с какими-нибудь американцами на паях, и жизнь обретала наконец истинный свой смысл.


Мы никогда не можем отыскать начало запутанной цепочки событий, которые привели нас к событию сегодняшнему. Андрей и не пытался это делать. Он почти как должное, без всяких эмоций воспринял предложение режиссера, как воспринял бы как должное отсутствие любого предложения или то, что за этим предложением ничего бы, кроме сказанных под настроение добрых слов, не оказалось. Но за ним действительно оказалась работа. В течение месяца Андрей сочинил несколько рекламных роликов, потом вместе с неким молодым человеком, писавшим диалоги, — сценарий для рекламного видеофильма известной певицы. Ему приходилось работать с людьми, которые были моложе его и жили совершенно другой жизнью, но работать им было легко, потому что они легко понимали друг друга. Кто-то зарабатывал на них хорошие деньги, они же пока еще получали удовольствие от возможности хорошо делать свою работу. Все эти разом происшедшие в его жизни изменения, и частые теперь телефонные разговоры, и постоянные шутки и розыгрыши, и сам он, хоть еще молчаливый, но уже улыбающийся в разговоре — это все не очень его удивляло. Он как бы впрок привык ко всем переменам, которые могут произойти в его жизни. Его удивляло только, как много накопилось за это время вынужденного молчания в душе, что с такой поражающей всех легкостью он предлагал сюжеты на любую тему, одинаково далекую от его нынешней и прошлой жизни. «Ты перестанешь бояться, если надеяться перестанешь», — вспомнил Андрей слова, сказанные умным древним греком. Ему не на что было надеяться, он ничего не боялся, он был свободен на столько, на сколько может быть свободен человек, живущий рядом с другими людьми.


Глава 10


Застывшей на долгие месяцы в неподвижности жизни Андрея, в лучшие свои дни заполненной только одинокими прогулками и невеселыми размышлениями, не хватало лишь малого толчка, чтобы вся накопленная энергия разом вырвалась наружу и заполнила окружающее его пространство. Он, не знавший, как занять время с утра до обеда, с обеда до ужина и с ужина до сна, обнаружил, как время это оказалось наперед распределенным, а для размышлений уже отдельного места и не хватало. Одинокие прогулки тоже стали редкостью. Одна из последних была продолжением завершившегося столь неожиданно разговора с режиссером. От станции метро до дома Андрей шел пешком. Сквозь толщу холодного воздуха тянулись к земле капли дождя, чуть-чуть не ставшие снежинками, на улицах было пустынно, и только на автобусных остановках встречались полные женщины с туго набитыми сумками. Только что закрылись продовольственные магазины. Напротив остановки лампочка разбитого фонаря освещала прикрепленный к стене дома телефон-автомат и рядом с ним женскую фигуру в длинном красном пальто. Еще за много шагов Андрей увидел это красное пальто и, еще не видя лица, знал уже, что хочет подойти. Сердце его билось часто, и он почувствовал, что волнуется. «Что, как, я ли это? — по очереди мелькали мысли, но он не задерживался на них. — Нет, именно сегодня, раз уж день такой, вот-вот, другого такого, может, и не будет». Он направился прямо к автомату и, не говоря ни слова, на вытянутой руке прикрыл своим зонтом женщину, которая нетерпеливо искала что-то в своей сумке. Женщина подняла голову и будто бы вовсе не удивилась. Она оказалась совсем молодой, у нее было худое миловидное лицо, какое бывает у моделей. «Вот сейчас и скажет, что тебе надо, старый козел», — подумал Андрей, успев сразу оценить свою неловкость с такой молодой женщиной, но и отступать ему теперь тоже было глупо. «Я могу вам чем-нибудь помочь?» — спросил он девушку. «Мне нужна двушка», — сказала она, ничуть не удивляясь. Свободной рукой Андрей вытащил из кармана горсть мелочи, и девушка тонкими длинными пальчиками, обтянутыми черной кожей перчатки, как пинцетом выделила из этой горсти двухкопеечные монетки: «Спасибо».


Телефонный ее разговор был коротким. Андрей ждал его окончания, отойдя от автомата, он знал, как нелепо выглядит сейчас, но все равно не уходил. Он не имел представления, что будет дальше. Девушка положила наконец трубку, повернулась к нему и рукой показала на зонт. «Вы не будете возражать, если я вас провожу?» — «Что вы, я именно этого и хочу, ведь зонтика-то у меня нет». И они пошли между домами по темным дорожкам, и на пути встречались большие лужи, и они останавливались, выглядывая, с какой бы стороны их обойти.


— Это у вас хобби — ходить по вечерам и провожать одиноких девушек? — в голосе ее ощущалась улыбка, которая была очень необходима сейчас Андрею.


— Нет, это счастливое совпадение.


— Для меня так уж точно счастливое, ой, у меня совсем ноги промокли.


— Надеюсь, вам будет, где их высушить.


— Я тоже надеюсь, а вы далеко живете?


— Да нет, недалеко, тут дворами пройти.


— Не заблудитесь в такой темноте?


— Вы будете волноваться?


— Конечно, ведь вы же мой спаситель. Все, давайте остановимся, вот дом, который мне нужен.


Так было легко и приятно с ней разговаривать, как не было легко и приятно уже давно. И вот уже и всё. И Андрей, немного осмелевший, сделал попытку:


— Вы можете легко узнать, случилось со мной что-нибудь или нет.


— Как же это? — Она состроила смешную гримаску. — Уж не позвонить ли вам для этого?


— Именно, что так, — в тон ей попытался ответить Андрей. — Например, сегодня, когда закончите свои дела, или завтра, или послезавтра.


— Ну, сегодня-то уж вряд ли, а завтра — может быть.


— У меня простой телефон, — сказал Андрей. — Запомните?


Девушку звали непросто — Марьяна. Она не только позвонила Андрею на следующий день, на что он не очень рассчитывал, но и провела у него ночь, на что он не рассчитывал вовсе. У нее был довольно тяжелый характер, испорченный, надо понять, многочисленными мужчинами. Главным подарком для Андрея оказалось то, что ее тело удивительно для столь юных лет жаждало заниматься сексом. После вынужденного долгого воздержания привнесенные Марьяной африканские страсти стали настоящей шоковой терапией. Он очень боялся ее потерять все то короткое время, пока она не успела ему надоесть своими капризами и требовательностью не только к любовным подвигам, но и к материальным жертвам. Она была маленькой хищницей во всем и добычу свою чуяла за версту. Надо отдать ей должное — выкачивая из Андрея деньги на тряпки, она не забывала и об обновлении его гардероба, который поначалу охарактеризовала как ужасный. «Ты что, бедный?» — сразу спросила она Андрея с обезоруживающим бесстыдством. Андрей не жалел ни потраченного времени, ни денег. Марьяна приоткрыла ему дверцу в отторгнутый им с некоторых пор мир молодежных интересов — она была первой на пути окончательного врастания в окружающую жизнь – потом стало легче. В отведенной для нее ячейке памяти остались яркие пакеты с красивой, модной и безумно дорогой одеждой, низкий, хрипловатый спросонья голос по телефону: «Да, я слушаю...», горячее дыхание и страстные объятия длинных худых рук с острыми ноготками тонких ломких пальцев.


Все это разом ворвалось в его жизнь, заняло время и мысли, наполнило ее событиями, нельзя сказать чтобы неприятными, и Андрей сначала почувствовал, а потом и осознал, что без особых усилий может жить теперь двойной жизнью, где в одной есть место для новых знакомых, интересной работы, покупки необходимых для работы и жизни вещей, привлекательных женщин и понимания того, что представляется для окружающих интересным человеком и интересным мужчиной, а в другой — оплата услуг частного сыскного агентства, которое контролировало передвижение по стране, пока еще в казенных вагонах, троих интересовавших его молодых людей, и предстоящая поездка в город Воронеж, где владелец оставленного Феликсом номера телефона во время первого разговора предложил называть его Сашком и подтвердил, что для друга Феликса Львовича сделает все необходимое, что Андрею надо приехать и объяснить все на месте и если заказ будет сложный, то придется немного подождать.


— Или вам к спеху? — спросил он без всякой иронии.


— Не так чтобы...


— Ну и ладненько.


На следующий же день Андрей отправился на вокзал, купил билет в спальный вагон по маршруту Москва — Воронеж. По дороге он сочинил рекламный ролик для совместного предприятия, которое очень настаивало на том, чтобы все знали, как оно заботится об охране окружающей среды. Приятно было ехать в спокойном, тихом вагоне, приятно было пить чай с печеньем и слушать дребезжание стакана в металлическом подстаканнике, приятно было разговаривать с солидным неулыбчивым соседом, на пиджаке которого краснел депутатский значок, о том, как тяжело жить.


Напившись утром снова горячего чаю, Андрей вышел под мокрый снег незнакомого города, позвонил из автомата, чтобы предупредить о своем приезде, не стал тратить время в очереди на стоянке такси и воспользовался услугами частного извоза. «Не к Александру ли Алексеичу в гости?» — услышав название улицы, спросил его минут через пять водитель, непривычно гакая.


— А вы его знаете? — Андрей рассудил, что скрывать ему пока нечего.


— Приходилось дело иметь, он у нас человек известный... по автомобильной части. Вы тоже небось насчет этого? — поинтересовался водитель.


— Вроде, — ответил Андрей, давая понять, что дальнейшие расспросы неуместны. «Что он там делает такое по автомобильной части? Хотелось бы, чтобы не воровал, по крайней мере».


Они проехали центральную часть города с массивной послевоенной застройкой — мелькнули пара памятников военным подвигам, пятиэтажные коробки шестидесятых годов — и оказались в законсервированной на десятилетия части города, где из-под деревянных заборов еле вылезали крыши серых деревянных домиков то ли начала этого, то ли конца прошлого века.


— Не бывали у нас? — не утерпел водитель.


— Первый раз.


— А-а, посмотрите. Ехали как-то с Александром Алексеичем тут, лет пять назад дело было, а он и говорит: «Ишь, Рейган, сволочь, чего придумал — нейтронную бомбу, это значит — людей всех поубивает, а это вот останется...» — Он захохотал. — Он уж скажет так скажет. Приехали, вон его машина стоит. — Водитель показал на облезлые, когда-то зеленые «Жигули». — И чего он ее не поменяет, в толк не возьму. Десятка с вас. За скорость и приятный разговор.


Вспоминая на обратной дороге первые минуты, проведенные в доме Александра Алексеевича, Андрей все пытался найти подходящее сравнение для своих ощущений и нашел его в старом дурацком фильме — в образе князя Нехлюдова, переступающего порог крестьянской избы. Он не был князем, но чувствовал не меньшую неловкость и растерянность — так живут еще люди? Хозяин в модном спортивном костюме, небольшого роста, плотный, широкоплечий, с огромными сильными руками, крупной, очень коротко подстриженной головой, севшим хриплым голосом, напрашивающимся на гитарное сопровождение, и повадками кинематографического вора в законе получал явное удовольствие от этой растерянности. Его умные хитрые глаза излучали насмешку, которой вовсе не было в голосе.


— Вот сюда, головой осторожней, тут у меня за занавеской дочка старшая, да проходите, не стесняйтесь, вот тапочки возьмите, а вот здесь мы посидим с вами — поговорим, чайку попьем, я только вот чаевничать собрался, с медком хорошо с дороги, мед отличный, прямо с пасеки, по-деревенски живем. Феликс-то Львович часто в наши края наведывался, все никак привыкнуть не мог к нашей жизни, известное дело — не Москва.


Они стояли теперь в просторной, хорошо обставленной комнате с отличной аппаратурой и растянувшимися на две стены книжными стеллажами. Все это представляло удивительный контраст с грязной улицей, покосившимися домами, деревянным туалетом во дворе и довоенным рукомойником в прихожей. «Так вот и живем, — добавил хозяин, получая привычное удовлетворение от произведенного эффекта. — Да вы присаживайтесь, в ногах правды нет».


— Хороший чай, — спустя пару минут сказал Андрей под внимательным и чуть насмешливым взглядом Александра Алексеевича, подтвердившего в момент встречи, что его следует называть Сашком.


— Да-а, люблю чаёк настоящий, такая, знаете, привычка. Теперь уж и в гости со своим чаем ходить приходится, а то нальют неизвестно чего... Знаете секрет хорошего чая?


— Не жалеть заварки? — улыбнулся Андрей.


— Вот-вот, не жалеть заварки... Ну и как там наш друг Феликс Львович, поди, уже в Италии? — сменил он тему, упрощая переход к главной теме разговора. — Прекрасное место для этого времени года. Известий никаких пока?


— Пока нет, но думаю, что напишет.


— Непременно напишет. Очень он тепло о вас отзывался, а Феликс Львович зря говорить не станет, просил помочь. Что ж, я с радостью, если смогу, конечно. Слушаю вас внимательно, да вы курите, не стесняйтесь, сам-то я бросил, а вы курите, вот пепельница, пожалуйста... Итак...


— Просьба у меня неординарная, я бы даже сказал, экстравагантная... — начал Андрей и посмотрел на собеседника. Тот внимательно слушал. — Мне нужен пистолет. — Он снова посмотрел на Александра Алексеевича.


— Ну, по нашим смутным временам просьба, надо сказать, и не столь уж необычная...


— Мне нужен пистолет, — продолжил Андрей уже более уверенно, — желательно с глушителем, с патронами, естественно, и желательно не ворованный, то есть такой, как бы это сказать...


— Такой, за которым ничего нет, — определил Александр Алексеевич и снова замолчал.


— Вы абсолютно правы, — закивал Андрей головой, — такой, за которым ничего нет.


— Последнее условие для вас принципиально?


Будто бы и совсем другой человек сидел перед Андреем, и мало кому в голову пришло бы сейчас решиться назвать его Сашком.


— Очень желательно.


— Вы понимаете, я думаю, что это последнее условие принципиально меняет и стоимость услуги?


— Естественно... Вы полагаете, что сможете помочь мне?


— Попробую... Разные тут людишки водятся, кто- нибудь да поспособствует... На той вот неделе сижу так же, чай пью, вдруг — стук, открываю — блатарь один местный стоит, дагестанской национальности: «Выйди, — говорит, Сашок, — дело есть». Выхожу, подводит меня к машине. «Слушай, — говорит, — тут у меня в багажнике мужик лежит, того, мертвый, в общем, стукнули, да не того, давай выручай, говори, чего делать надо...» Мы, знаете ли, с Феликсом Львовичем коллеги, я ведь тоже адвокат, так что людишек всяких знаю, да, а обойдется все это примерно вот так.


Он написал сумму на краю газеты. Сумма была раза в полтора больше, чем предполагал Андрей, но это не имело значения.


— Меня это устраивает, — сказал он.


— Тогда будем решать ваш вопрос, — удовлетворенно усмехнулся Александр Алексеевич. — В городе у вас, я так понимаю, дел никаких нет?


— Нет.


— Ну, тогда посидите у меня, отдохните, почитайте, кино посмотрите, жена придет — пообедаем, а после обеда я вас на вокзал отвезу, билет помогу взять...


— Мне неудобно стеснять вас...


— Пустяки. Расскажите о новостях столичных, а то сидим тут в провинции, в глуши. — И опять нельзя было понять, серьезно он говорит или нет.


Довольный проведенным днем, хоть и уставший с непривычки от долгих разговоров, Андрей к вечеру вновь оказался на вокзале. Александр Алексеевич уверенно постучал в окошко с надписью: «Администратор», полная крашеная блондинка радостно заулыбалась ему в ответ и показала глазами на дверь, из которой он и появился через пару минут с билетом в руках: «Спальный вагон, седьмое место, обкомовская бронь, всё как полагается...»


— Но я вам, наверное, еще что-то должен, — засуетился Андрей.


— Бросьте, милый друг, — огромная рука тяжестью легла ему на плечо, — какие мелочи, однова живем... Приезжайте, коли будет нужда, а по нашему делу ждите звонка, позвонит человек незнакомый и скажет чего-нибудь такое... да вы поймете.


— Спасибо, — искренно сказал Андрей.


— Ну-ну, счастливого пути.


В купе Андрея, мечтавшего о скором сне, ожидал сюрприз. Сиденье напротив занимал вчерашний попутчик в том же костюме с депутатским значком и с газетой «Правда» в руках.


— Как и не расставались, — поздоровавшись, сказал Андрей.


— Да-а, — удивленно глядя на него, подтвердил попутчик, — большая редкость. По делам у нас были или как?


— Да можно сказать, что и по делам...


— Быстро управились, однако...


— Да и вы не задержались.


— Ох, я бы задержался, да ведь сессия идет... Смотрите небось по телевизору?


— Случается.


— Вот, в курсе дела, значит. Важное заседание завтра, прямо с вокзала ехать придется. А тут вот с товарищами советовался, с избирателями встретился, нельзя, понимаете, от народа-то отрываться, народ — он ведь верную дорогу всегда подскажет, а то умников-то развелось много больно...


— То есть вы полагаете, что среди народа умников нет? — поинтересовался Андрей после того, как проводница с предупредительнейшей из улыбок попросила у них билеты.


Андрей сказал это скорее по инерции, произнеся вслух то, что было в голове, потому что вовсе не собирался открывать дискуссию.


Депутат отложил газету и внимательно посмотрел на Андрея. Узел галстука у него был отпущен, и верхняя пуговица рубашки расстегнута. Андрей подумал, что дома он, наверное, помещает свое тяжелое раскормленное тело в яркий спортивный костюм.


— Не зря ведь есть в русском языке два разных слова: умный и умник, ведь не скажете же вы, что это одно и то же, — наставительно сказал депутат, все еще изучая Андрея своим живым пронзительным взглядом.


— Не скажу, — охотно согласился Андрей.


— То-то же. Вы по профессии, простите, кто будете?


— Научный работник, — улыбнулся в ответ Андрей.


— Научный работник, — как бы с недоверием повторил депутат, знающий, по-видимому, для кого может быть продано в этом вагоне седьмое место — ну уж никак не для научного работника. — И какими же науками, если не секрет, занимаетесь?


— Точными. — Андрей был сама благожелательность.


— Понятно, — сказал депутат и остался при своем мнении, но допрос прервал. — Сейчас такое время, что всем надо точными науками заниматься. С приблизительными, — усмехнулся он своему каламбуру, — не очень-то получается.


— Совершенно с вами согласен.


— А то приблизительными-то разговорами довели, понимаешь, страну. — Для выражения своих взглядов депутату никакого согласия и не требовалось. — Детей на улицу выпустить страшно: и хулиганы, и наркоманы, и чёрте-те чего только нет. Супруга, понимаешь, места себе найти не может, пока дочки нет дома... У вас-то есть дети?


— Нет, — сказал Андрей.


— Ох, по нашим временам, может, оно и к лучшему...


— Пойду покурю, если вы не возражаете, — встал со своего места Андрей.


— Да чего ж возражать, травитесь, коли нужда такая. — Он снова взял газету, немного раздосадованный таким поворотом. — А я почитаю вот малость да спать буду, а то уж день завтра больно тяжел.


Первый раз за долгий этот день остался Андрей один. В холодном тамбуре курящих, кроме него, не было. Немногочисленные пассажиры устраивались на ночь, сигарета сгорала быстро, и пришлось ему вернуться в коридор и долго еще стоять перед темным окном, вздрагивая вместе с вагоном и прислоняясь к металлическому поручню, чтобы не мешать проходящим в сторону вагона-ресторана, где ближе к ночи показывали подряд два американских фильма — детектив и ужасы.


— Не спится? — с участием спросила проводница.


— Не спится, — улыбнулся он в ответ.


— Может, чайку крепенького? У меня заварка индийская.


— Нет, спасибо.


— Ну тогда завтра утречком.


Он кивнул головой в ответ. Ему было так одиноко и так тяжело. Стоило лишь маленькой щелочке появиться в надетой много месяцев назад на голое тело броне, и сразу почувствовало оно разъедающее острое прикосновение всего, что было вокруг. Но ведь от жизни не спрячешься — она и дальше будет разрушать эту броню, казавшуюся когда-то такой крепкой, но не выдержавшей и первых контактов с обычным, реальным миром. Чего же стоит такая защита, если просто некстати сказанные слова чужого, незнакомого, да и безразличного для него человека способны были преодолеть ее и острыми когтями зацепиться за покрытое свежими рубцами сердце? Эта защита была надежна только в собственной теплой квартире с выключенными телевизором и телефоном и с мудрыми старыми философами, поучавшими: «Ты перестанешь бояться, когда и надеяться перестанешь». Но он уже понял, что не в его силах провести в этой квартире все оставшееся до свершения приговора время. Стало быть, выходом было отказаться от тяжелой бессмысленной брони и попытаться закалить отвыкшее от перепада температур тело. Только в самом надежном тайнике его памяти останется то страшное, что произошло с ним, и то страшное, чему суждено еще произойти. Как в Кощеевом яйце, будет спрятана там главная его тайна, никому не будет доступа к этому тайнику, и только открыв его и вычерпав все до дна, можно будет свести счеты с собственной жизнью.


Поезд снова, будто от непосильного напряжения, вздрогнул на стыке рельсов, и Андрей почувствовал, как затекли его руки, крепко сжимающие оконный поручень. «Что это я, — подумал он, — совсем тронулся? Какой тайник, какой Кощей? Какой-то патетический бред истосковавшегося по словам сочинителя... Слишком много впечатлений для одного дня... Таблеточку — и спать. Надеюсь, что товарищ депутат храпит не очень сильно...»


Глава 11


Жизнь, которой жил теперь Андрей, была другая — не его жизнь или, по крайней мере, не такого его, каким он себя помнил. Но самым удивительным было то, что он оказался вполне готовым ко всем переменам и с ним самим, и вокруг. Любой объективный человек должен был бы признать, что для Андрея наступило время удачи и преуспевания. И эта удача простирала руки навстречу ему тем больше, чем сам он был к ней безразличнее. Оказалось, что он очень работоспособен в смысле выдачи самых разнообразных по форме и содержанию сюжетов. «Ты как автомат, — пошутил один из его новых знакомых, — бросил денежку, нажал нужную кнопку, и из тебя стакан воды с заказанным сиропом». Он был безотказным и неприхотливым автоматом, и люди, занявшиеся в этой стране кино- и видеобизнесом, сразу это оценили. Но, не будучи жадным и мелочным, он не производил впечатления человека, с которым можно обращаться кое-как. Уже через полгода был у него в этом новом деле вполне устоявшийся авторитет очень способного и надежного работника. Он делал уже не только рекламные ролики, но и сценарии для фильмов. Он был прекрасным соавтором, тем более, что не очень интересовался проблемами авторского права. Деньгами он интересовался больше. Все кругом дорожало с безудержной скоростью, особенно те довольно специфические товары и услуги, которые беспокоили его в первую очередь. Но работодатели не оставляли ему много времени для беспокойства. Он брался за новую работу, и проблемы решались сами собой.


Его приглашали в разные города. Он разглядывал себя в затемненных зеркалах скоростных гостиничных лифтов: стройный, хорошо одетый, несколько утомленный мужчина средних лет — кто это? Подписывающий контракт, дающий советы режиссеру, которого раньше видел только по телевизору, оплачивающий у портье счет за междугородние разговоры — это он? И вечером в баре с местными знаменитостями отмечающий удачный день, и утром — терпеливо улыбающийся неторопливому пробуждению в своей постели малознакомой и вовсе не нужной обольстительницы: «Мне надо идти, дорогая» — это тоже он? Он, живущий так, как когда-то мечтал. Он, заключивший бы когда-то ради этого с дьяволом любой, самый невыгодный для себя договор. Но дьяволу не понадобилась его жалкая подпись на договоре, дьявол распорядился по-своему. Так что все это был он. И договаривающийся о встрече с частным детективом из сыскного агентства, и стреляющий в подвальном помещении тира из пистолета в странной компании неразговорчивых людей в наушниках — все это тоже был он.


Итак, он с удовольствием, но без страсти работал и зарабатывал деньги, свободно тратил их на то, что считал для себя необходимым. В этот разряд, безусловно, входили и знакомые женщины. Продукты покупал на рынке, обедал в кафе. Трясина, засасывающая все вокруг, оставила его с немногими соотечественниками на сухом островке — иллюзия земли обетованной для многих, но не для него. Он просто жил и ждал своего часа, а то, что кому-то пришло в голову скрасить это ожидание, так он ведь не просил, но и противиться тоже было глупо.


Первое время после повторной поездки в Воронеж он приучал себя ходить с пистолетом и осознал то удивительное ощущение силы и власти, которое дает человеку оружие. Ему смешны были разговоры о том, что оружие надо продавать гражданам, чтобы граждане могли сами защищать себя от преступников. Эти издерганные, обессиленные от навалившихся со всех сторон невзгод, норовящие побольнее толкнуть локтем в бок в автобусной толчее, с упоением выкрикивающие в лицо продавцу оскорбительные слова, бегающие спьяну по квартире за испуганной и ненавидящей женой — эти граждане, прежде чем защитить себя от преступников, перестреляли бы друг друга. Такое наслаждение — достать и увидеть страх на лице того, кто против тебя, а там уже и до нажатия невелико расстояние. Он сам не раз ловил себя на том, что мог бы это сделать и испытать от этого наслаждение, но не делал только потому, что знал: смерть — непомерная плата, и нельзя ее требовать по первому желанию, а еще потому, что рассудок его был холоден, а других-то что бы удержало? Возвращаясь откуда-то вечером в метро, Андрей заметил на сиденье напротив двух вьетнамцев — юношу и девушку неопределенного возраста, двух воробышков, залетевших в поисках хлебных крошек в замерзшую и голодную зону, где не валялось на промерзшей земле этих самых крошек и накормить себя досыта можно было, разве что украв. Они были очень невзрачные, но любовались друг другом, и можно было их пожалеть и только, но уж никак не вязались они с теми хитрыми и пронырливыми азиатами, что скупали и вывозили из Москвы остатки таблеток, зубной пасты и гвоздей, чем вызывали законную ненависть осатанелых горожан.


У Андрея был с собой журнал, и пару остановок он читал интересную статью про Макса Вебера, с идеями которого во многом был согласен. Потом его отвлекли громкие голоса. Сидевших напротив вьетнамцев загораживали теперь трое здоровых и, кажется, пьяных парней. Может быть, они и не искали конфликта, но приключений им хотелось точно. Когда вы молоды и пьяны, когда вас трое, а мускулы накачаны так, что летом ходишь в майке без рукавов, то почти уж нет силы, способной удержать. И тогда один говорит: «Слушай, ну и обезьяны, ты гляди, а туда же, блин, целуются». А другой говорит: «Слышь, ты, как тебя, Сяо-Ляо, со мной не хочешь поцеловаться, у меня, знаешь какой, не то что у твоего хмыря?» Пожилая соседка Андрея сказала: «Ну зачем вы так, ребята?», а другая, не менее пожилая, с туго набитой сумкой на коленях, тоже напуганная, ответила ей: «А что, понаехали тут, в магазин от них не войдешь...»


— Правильно, мать, — одобрил ее первый парень, — все они спекулянты, сволочи.


— Слышь, ты, прыщавый, — обратился молчавший до этого третий парень, — подвинься, дай-ка я с вами посижу.


Андрей закрыл на мгновение глаза. Кровь стучала в висках, и натужно колотилось в груди сердце. Он явственно представил, что произойдет дальше. Он встанет, достанет из-под плаща пистолет и приставит его к голове ближайшего к нему парня. Потом скажет: «На колени, сволочь». Потом скажет: «И вы тоже», потом: «Ползите к выходу». И увидит на их наглых пьяных мордах страх. И он может приказать им лечь лицом на пол и лизать чей-нибудь ботинок, и они будут это делать. А на остановке он скажет вьетнамцам, чтобы те выходили, и выйдет вместе с ними. Он поможет униженным и заставит этих троих подонков испытать то, что они должны время от времени испытывать. Ну? Он открыл глаза. Двое парней прижали вьетнамца к сиденью, а третий пытался усадить молча сопротивляющуюся девчонку себе на колени. Поезд остановился, и двери открылись. Андрей встал и вышел из вагона. Следом за ним, кажется, вышли и другие пассажиры. Он был слишком взволнован и поднялся наверх, чтобы выкурить сигарету и успокоиться. Шел снег, в грязной кашице у входа в метро топтались люди, освещенные редкими фонарями.


— Закурить найдется? — подошли к нему двое подростков.


Андрей молча протянул пачку.


— Четыре мы возьмем, — сказал один из подростков.


Андрей ничего не ответил. «Я не герой Чарльза Бронсона, — думал он, докуривая сигарету, — этот мир слишком уродлив, и все здесь слишком запущено, чтобы заниматься лечением. Что мне до этих вьетнамцев, что мне до кого угодно, чтобы мог я ради этого поставить на карту то, что должен сделать. Я дал клятву, все остальное не имеет значения. Люди сами разберутся между собой, я же должен разобраться только с троими из них: Татюхин Александр, Яровенко Дмитрий, Матвеев Иван, как вам, не икается?»


— Сигареткой не угостите? — подошел к нему еще один парень.


— Нет, — ответил Андрей.


Год еще почти пронесся в работе, поездках, съемках среди общего напряжения, поднимающегося как на дрожжах, усталости и безысходности. Вот ведь врач не имеет права говорить точный диагноз безнадежно больному, так, может быть, правы были те, кто столько лет обманывал надорвавшуюся, безнадежно больную страну, делал ей обезболивающие инъекции в виде импортных товаров, концертов на День милиции и рассказов об успехах Большого театра. Когда же решили все-таки спасать, то сначала перестали давать обезболивающее, потом сказали правду, а потом только приступили к лечению, да всё как-то неумело, то за таблетки хватаясь, то за скальпель, а у таблеток срок годности вышел, а скальпель тупой... да всё без наркоза... вот и взвыло все кругом... Так рассуждал Андрей, просматривая газеты, глядя в редкие свободные вечера на экран телевизора, где хороводом кружились одни и те же депутаты в добротно сшитых костюмах. Дал ему Бог прожить эти годы в родной своей стране сторонним наблюдателем, у которого ничто из происходящего не задевало душу, и люди, что соприкасались с ним всё это время, чувствовали его удивительную и необъяснимую для них защищенность, тянулись к нему под защиту, может быть, ему одному ведомой тайны. Он участвовал, конечно, в обсуждениях текущих событий, но как-то беззлобно и безразлично, а натыкаясь чуть ли не в каждом разговоре на ставший навязчивым вопрос: «Ехать или не ехать?» — только вежливо улыбался. «Ну а вы-то сами, Андрей Иванович?» «Я как-то об этом не думал», — отвечал он. Собственное его положение, в то время как богатые богатели, бедные беднели, а широкий средний слой неимоверными усилиями пытался зацепиться за привычный для себя уровень, становилось все более прочным. Он бы и прожил так оставшееся до главного события время с единственным опасением, что кто-либо из интересующей его троицы учудит что-нибудь в колонии да и останется там лишний срок, а того хуже — сбежит, после чего разыскать его будет совсем непросто. Он бы и прожил так, если бы не встреча с Катей. Когда прошли первые зимние месяцы их нечастых еще встреч, и вдруг начало пригревать апрельское солнце, и они встретились в центре и прошлись по старым тихим переулкам, занятым красивыми несуетливыми посольскими особняками, пообедали в кафе, где первый раз увидели друг друга, потом, как обычно, поехали к Андрею домой... Они были знакомы уже достаточно долго, чтобы не чувствовать неловкости, но встречались недостаточно часто, чтобы он совсем уж привык к неизбежности ее радостной улыбки и внимательного взгляда, медленного поворота головы и ее глаз вровень его глазам, неизбежности сброшенной где попало одежды — единственная неаккуратность, которой он и желания не имел противостоять, шума водяных струй в ванной комнате, откуда она появится через несколько минут с мокрыми волосами, закутанная в его старый теплый халат, перешедший к нему по наследству от отца. «О чем ты думаешь, Андрей? Что-то случилось?»


Нет, нет, все нормально, потому что нельзя же, на самом деле, сказать ей, что случилось, и случилось непоправимое, — он только что подумал, что если Бог даст, не расстанутся они в ближайшее время, то смогут поехать вместе на несколько дней в старый город у моря, и от этой мысли стало ему на мгновение так тепло и радостно, как давно уже не было, но и расплата запоздала не слишком: «Вот уже ты и надеешься на что-то и планы строишь, а кто ж тебе право такое дал, разве не знаешь ты, что вся эта приятная и безмятежная среди общего хаоса жизнь есть лишь затянувшаяся пауза перед концом, и не планы тебе строить с надеждами, а быть к нему в любой момент готовым?.. Но ведь поехать-то тем не менее можно? Поехать-то можно, хотя лучше бы, конечно, для этой цели другого кого подыскать, а этой хорошей, славной девушке не морочить голову, но поехать-то можно, только вот мечтать об этом нельзя, а то ты с этими мечтаниями...»


— Да что с тобой, Андрей?


— Ничего, ничего, голова просто закружилась, годы-то наши, сама знаешь...


— Знаю, знаю, может, тебе лечь все-таки?..


— Только с тобой...


Он взял ее с собой в Ригу, и они провели там счастливые четыре дня. Настоящий курортный сезон еще не открылся, по отдохнувшим за зиму полупустым пляжам Юрмалы медленно прогуливались под руку пожилые пары. Андрей с Катей прошли пешком, ресторан еще не открылся, они посидели немного на скамейке, а потом обедали вдвоем в абсолютно пустом зале. Непроснувшийся или неопохмелившийся официант встретил их неодобрительно, с кухни доносился яростный спор о проблемах русскоязычного населения, но им-то что было до всего этого? «Ты так умеешь сделать, чтобы все было хорошо», — сказала осмелевшая после кофе с ликером Катя не свойственным ей проникновенным тоном, Андрей улыбнулся ободряюще и нежно приложил к губам ее ладонь. Он, вдруг научившийся делать так, чтобы всем было хорошо, только что решил окончательно проверить сегодняшним вечером вариант со своим исчезновением на день. Но сказать об этом лучше попозже, чтобы не испортить ей настроение. Они вернулись в город, и Андрей сообщил, что вынужден завтра целый день работать, потому что на студии изменились планы.


— Что-нибудь не так? — спросила Катя, которая, кажется, очень гордилась его профессиональными достижениями.


— Нет, просто изменились планы.


— Но к вечеру ты освободишься?


— Нет, скорее к утру, я тебе позвоню.


— Может быть, мне лучше уехать? — без всякой обиды спросила она.


— Ни в коем случае. Просто много работы. Ты же знаешь, что я всегда говорю то, что есть.


— Хорошо, — легко согласилась Катя и зевнула. — Тогда завтра я опять к морю поеду.


— Правильно, и возьми с собой Ингрид. — Это была теперь их общая знакомая здесь.


— Нет, я поеду одна. Кроме как с тобой, ни с кем больше говорить не хочется.


— Ты меня балуешь.


— Ты меня тоже. Знаешь, давай я посплю немного. — Кажется, она все-таки обиделась.


Проведенный Андреем таким образом эксперимент с исчезновением удался полностью, как удавались в последнее время все его разнообразные начинания. Он повторил его еще раз летом, когда они с Катей поехали на две недели в Ялту, и оказалось — как нельзя вовремя. По возвращении с отдыха он заехал на Центральный почтамт за адресованной ему до востребования ежемесячной информацией. Большой зал почтамта был полон людей, новая очередь к окошку телефакса, бланки телеграмм на иностранных языках. Андрей разорвал конверт и прочел: «Интересующие вас лица находятся на свободе. Подтвердите продолжение сотрудничества». Ниже следовали адреса, по которым проживали в настоящее время интересующие его лица. Адреса были известны. Он разорвал конверт на маленькие клочки и бросил их в корзину, сложенный листок бумаги положил в карман. Стоявшая рядом пожилая тетка, повязанная платком, с мольбой посмотрела на него и протянула чистый телеграфный бланк: «Сынок, помоги, а! Мне у Гановер телеграмму надо дочке, помоги, где тут чего писать... Вот у меня адрес-то, помоги, будь ласков...» Андрей машинально взял бланк и ученическую тонкую тетрадку с адресом, написанным печатными буквами... «Она, вишь ты, ждет меня, а я тута с билетом застряла, извелась уж вся...»


Бывшая улица Горького, все еще суетливая в это непозднее время, провожала уходящее лето. Андрей шел пешком к метро сквозь нарядную около гостиничных зданий толпу, обогнул гостиницу, вышел на более пустынный проспект, выкурил сигарету в тихом скверике около старого здания Университета. Полученное им письмо подводило итог очередного периода жизни, могло случиться, что и предпоследнего. Он в очередной раз спросил себя: «Ты готов?» Ответа не требовалось.


И закрутилось все вокруг еще быстрее, хотя быстрее, казалось, уж некуда. Он заканчивал сценарии сразу двух фильмов, Катя должна была сниматься в одном из них, каждую неделю теперь он приезжал на почтамт и знакомился с краткими жизнеописаниями тех, кого приговорил к смерти. Сначала он думал, что жребием вытянет фамилию того, кто будет первым, но чем больше знакомился с информацией, запечатанной в одинаковые пятикопеечные конверты с портретом маршала Конева, тем более был склонен изменить свое решение. Все трое были одинаково ненавистны, все трое были виновны перед Богом, но перед ним один из них был виновнее. Татюхин Александр оказался тогда теплым майским вечером на Пушкинской площади, ему отдала Алена свои часы, и к нему поехала она навстречу своей страшной смерти. Совместив в одном лице присяжных, судью, прокурора и адвоката, Андрей решил, что первым будет именно он.


Время, проведенное в заключении, изменило его внешность. Он был нахальным смазливым юношей-подростком с живым неглупым лицом, а стал тяжеловесным, заплывшим жиром и мускулами мужиком, что десятками толкутся у дверей комиссионных магазинов. Но он не был среди тех, кто толчется у магазинов. Татюхин Александр вышел в свободную жизнь, которая приготовила прямо-таки широкий выбор для приложения его молодых сил. Его не беспокоили вопросы трудоустройства. За время отсутствия родной городок превратился в настоящее пугало для расположенного рядом большого города, и вскормленное в нем новое поколение по праву злости, жестокости и бесстыдства перераспределяло часть доходов большого города вместе с несколькими другими молодыми поколениями, выросшими в различных регионах нашей необъятной Родины. Москва была дорогим призом, и получить его могли лишь самые достойные. Татюхин Александр оказался из их числа. Чуть более месяца провел он на воле, а уже пришелся в новой жизни ко двору, и с фотографии, приложенной к очередному отчету, смотрелся здоровым, уверенным в себе малым в спортивном костюме и кожаной куртке в компании таких же, как он, простых советских ребят, что раньше штурмовали целину и БАМ, а теперь, за неимением высокой цели, переключились на чужие жизни и кошельки. На фотографии над подстриженной по моде головой Татюхина нарисован был крестик, и хорошо, а то Андрей мог бы его и не узнать.


Два месяца ушло на выяснение подробностей нехитрого распорядка дня Татюхина Александра. Был он пока что, судя по всему, на незначительных ролях в своей многочисленной прожорливой стае. Так, за это и судить его строго нельзя — срок-то ведь вон какой малый прошел. Другие за это время только-только в себя приходить начинают, а тут человек при деле, одет, обут, что по нашим временам немало значит, а время придет, так и место займет достойное, не сомневайтесь, и не будет уж ездить по кафе да магазинам деньги из кооператоров вышибать, а посерьезнее чем займется, а пока молодой, можно и поездить, войти так, по-хозяйски разглядывая всех по сторонам, посмотреть строго на стелющегося навстречу хозяина: «Что, что? Не так договаривались? А дети у тебя, сука, есть, а? Не хочешь о них подумать? То-то, и пожрать принеси, да побыстрее, а то времени мало...» И перекладывать при этом спичку из одного уголка рта в другой, как в фильме, который смотрел вчера дома по купленному недавно видику.


Часть 2


Глава 1. Иван


Иван долго не мог заснуть. Он раньше и случая за собой такого не знал, чтобы так вот, без дела, и не заснуть ночью. Но вот вчера после программы «Время», только собрались малышку укладывать, и звонки в дверь — один, другой, настырные, ребенок проснулся и спросонья включил свою сирену. Иван, матерясь про себя, рванул навстречу с одним желанием — тому, кто за дверью, сразу, без разборов, в лоб дать, а за дверью — пьяный, как всегда, Митька с каким-то мужиком незнакомым. «Чего тебе?» — спросил со злостью Иван. «Ну кто там, Вань?» — крикнула из комнаты Ленка. «Да погоди ты», — огрызнулся он и вышел на темную лестничную площадку, прикрыв за собой дверь.


— Ну, чего тебе? — спросил он.


Митька покривил рожей и повернулся к мужику: «Ишь, и в дом теперь не пускает». Мужик, тоже пьяный, выпучился глазами куда-то мимо Ивана. Дверь сзади открылась, и он услышал Ленкин взволнованный голос: «Чего случилось-то, Вань?» под пронзительный детский плач. «Сейчас, сказал же. — Он захлопнул дверь. — Короче, чего тебе надо, а то уйду...»


— Уйди, уйди, гад, если ты кореша старого на бабу меняешь, — заголосил, распаляя себя, Митька.


— У, козел.


Иван плюнул на пол и повернулся к двери, но Митькин всхлипывающий голос остановил его: «Санька убили».


— Ты чего? В натуре? — спросил обалдевший Иван.


— Убили, — повторил Митька. — Приходи завтра в одиннадцать, хоронить будут... Слышь, ты это, чирик есть у тебя до завтрева, а?


— Не ходи, — сказала ему Ленка, укачав уже ребенка, когда он стоя курил у кухонного окна, выдыхая дым в приоткрытую форточку, — не ходи, Вань, скажи, что не знал, он, черт пьяный, забудет, что приходил, а ты и знать ничего не знаешь...


Очень уж она за него боялась. Боялась, что пить начнет, что не с теми дружками свяжется. Ну ведь сто же раз говорил, что всё, завязал, смотри, и так уже с работы — домой, из дома — на работу, нянькой скоро в ясли запишусь, может, тогда уймешься, проходу уж нет никакого — хотелось встать, теснота панельной кухоньки мешала, давила, а в комнате некрепко еще спал ребенок. Встать, ударить напружиненным плечом в серую, пораженную от постоянных протечек грибком стену, вырваться наружу, на свободу... А куда? Никуда не вырвался, Ленка вон только обиделась, пошла молча стирать пеленки, а потом и спать. А он остался в одиночестве на кухне, курил, пил чай, слушал по радио депутатские нескончаемые, как осенний дождь, речи, а в душе поднималось и в худшие времена неведомое чувство. Не знал Иван, что это такое, и спросить было не у кого, а найди он человека знающего да расскажи что почем, то ответом ему было бы — страх.


Иван не был склонен к разбирательству с самим собой. Ни мать с отцом, ни школа, ни мечущаяся вокруг него жизнь не научили Ивана разбираться в причинах тех или иных поступков и событий и в тех следствиях, которые в результате этих поступков или событий могут получиться.


И в солдатской казарме, и в камере тюремной, и в любой мужской компании, свобода которой ограничена законами, спущенными свыше или придуманными между собой, власть имеют хитрая голова да крепкий кулак. По уму Иван никогда не ходил среди первых, но вот силой Бог его не обидел. Эта сила помогла ему выжить и не сломаться и в тюрьме, и в колонии. Первое время на одну только силу да приобретенное в боксерской секции умение и была надежда. Если б не вся эта история с судом да сроком, может, и успел бы чего по спортивной линии, да что уж теперь... Еще до суда Иван не то чтобы осознал свою вину, не очень он и понимал, как это — осознавать, но то, что гадом оказался, пойдя у Сашки на поводу, это он понял. И если бы научил его кто-нибудь, как ему повиниться и перед кем, то повинился бы, или там отработал, или еще чего... Но за проступок свой перед конкретными людьми, на которых в судебном зале из-за сжигавшего стыда и глаза не поднимались смотреть, а тут еще и фасон перед дружками держать приходилось, вспоминать сейчас — одна тошнота. Так вот перед этими людьми готов он был повиниться, как прикажут они, хоть бы и жизни пожелали лишить за эту его подлость. Но ведь не они его судили, а щекастая баба в очках, а с ней два фраера-кивалы, и они ему, сами ничего не выстрадав и не испытав, после приговора — за борщ домашний да за телевизор, они ему — душную холодную камеру, да этап, да все остальное. Похлебав баланды да в не высушенных портянках по холодку с песней на работу — перед кем виниться? Ночью — карты, разборки, дурь да питухи. А утром — снова работа да кумы, зажравшиеся на ворованном, — перед ними, что ли, виниться? А вот хрен вам. Иван был малым упрямым. Он представлял собой желанный приз для обеих властвующих в лагере и якобы противоборствующих сил. По своему характеру он не мог стать стукачом, стало быть, дорога ему была одна, и спасла его от этой дороги Ленка — одноклассница. Та самая, что заснула уже, наверное, в комнате за стенкой рядом с решетчатой детской кроваткой, та, что приехала к нему два года назад, выпросив свиданку, и ни словом, ни взглядом не попрекнула, привезла целый рюкзак со жратвой и сигаретами, письмо от матери, и уж они попировали в холодной казенной комнате для свиданий с кроватью, шкафом и столом с двумя стульями. «Все пройдет, Ванечка, все пройдет, ты только знай, что я тебя ждала и ждать буду, мы еще молодые, Ванечка, что было — не вернешь назад, а нам еще вон какую жизнь прожить...»


На другой год она приехала снова, тогда уж они всё и порешили, хотя и не скрывала Ленка, что мать ее сильно против, да что уж там против, когда ребенок-то наметился, тут уж не против, тут уж думай, как бы одну с дитем дочку не оставили, тут уж не до выбора. Но у Ивана и мыслей таких не было — отказаться. Какие у него месяцы последние тяжелые были — и не передать. У него ребенок, понимаешь, будет, а он, отец, где? В зоне... Ох ты блядь, да как же это? Сил не было про такое думать... Он рвался домой и успел-таки, приехал за день до того, как Ленке в роддом ложиться. «Ну что, зятек, — спросила Ленкина мать, когда они только еще сидели на кухне, вот на этом самом месте, — жить-то как будем? Работать-то сейчас из молодых не хочет никто, всё больше по воровству да по спекуляции, а?» «Не бойтесь, теть Тань, — сказал он тогда твердо, — с этим завязано. Работать буду, семью прокормлю». Сказать легко, а сделать? Спасибо, Ленкины родственники помогли — устроили в кооператив, что дачные домики строит. Свои пятьсот-шестьсот в месяц имел, хоть оно по нынешним временам и негусто было. Но на еду и всякую ерунду детскую хватало. Он уставал на работе, дома тоже была куча дел, и такая резкая перемена отгораживала от него прошлую жизнь, набрасывала на нее светлое чистое покрывало, за которым уже и разглядеть трудно было — вправду ли это с ним все происходило или так, приснилось. «Вот я через годик работать пойду, а ты, Ваня, в техникум поступать будешь, — мечтала ночью Ленка. — Вань, ну не спи, расскажи чего-нибудь, кого видел, а то за день-то и поговорить не получается. А то хочешь, я тебе расскажу?»


Он мог бы ей сказать, что видел в тот день Сашку Татюхина, и была это их вторая встреча после возвращения в город. И в первый раз встретились случайно, у табачного ларька, Иван пришел отоваривать талоны, а Сашка стоял так — ждал кого-то. Был он по-модному одетым, коротко подстриженным, мясистый палец левой руки с натугой обнимал золотой перстень... «О-о, кореш, — с улыбкой пошел он навстречу Ивану, — как жизнь молодая? Я слыхал, ты уж детей настрогать успел, чего ж не приглашаешь? Показал бы, похвастался. Да чего ты встал, давай отойдем, видишь — там коробки разгружают, давай, успеешь настояться». Из кармана кожаной куртки он достал пачку американских сигарет, открыл ее, щелкнул зажигалкой: «Покурим, кореш? Там небось таких не дадут...» Говорил он громко и развязно. Притихшая очередь смотрела на него с боязнью и уважением. Но Ивана дешевые понты не трогали, он затянулся, выдохнул в сторону дым и спросил спокойно, по-солидному: «Ну как живешь, Саня?»


— Живем, живем, делаем дела помаленьку, жду вот кента одного, пойдем сейчас бабками разживемся, задолжал фраер один, хочешь, вместе прокатимся, похаваем заодно, а?


— Да нет, мне на работу.


— Ну? Так ты уж и работаешь? — искренно удивился он. — Ну кореш, ну молодец. И где же это тебя угораздило?


— Да в кооперативе одном, по строительному делу...


— Это не за мостом, случаем, у вас контора?


— Там.


— Знаем, знаем, заезжали. Еврей там у вас такой лысый председателем.


— Точно.


— Ну чего, ништяк...


Около киоска резко затормозил заляпанный грязью «Москвич».


— О, это за мной, — весело сказал Татюхин, — ты это, звони, если чего.


Иван кивнул в ответ. Татюхин сделал шаг к машине, потом повернулся и снова засунул руку в карман.


— Да, забыл совсем, — он вытащил из кармана пачку денег и одним движением пальцев выдернул из нее сторублевую бумажку, — от меня, детишкам на молочишко...


— Брось, Саня. — Иван сделал протестующий жест рукой.


— Это ты брось, дают — бери. — Он с силой запихнул бумажку в карман Ивановой куртки и, не оборачиваясь уже, сел в машину, которая тут же рванула с места.


Иван выпустил на землю зажатый между пальцами фильтр от быстро прогоревшей на ветру сигареты и встал на свое место в очереди.


Не виделись они потом месяца два. Совсем малый был срок, а еще больше развел их по сторонам. Встретились на том же месте, только Иван теперь не в очереди стоял, а шел с сумкой в магазин, а Саня не в тачку садился, а из тачки выходил. «Как семья, как дети?» — спросил он насмешливо, небрежно и вяло протягивая ладонь для рукопожатия. «Нормально, — не вдавался в подробности Иван, — а ты, смотрю, совсем крутой стал», — кивнул он в сторону отъехавшего такси. «Помаленьку», — заученно ответил Татюхин, и говорить им больше было не о чем. И вот нету больше Сани Татюхина. «А жалко ли мне его? — думал Иван. — Нет, не жалко. Много людям зла принес он за короткую свою жизнь, а добра, выходит, что и никакого. Чего ж его тогда жалеть? Получается, что такой же бандюга или перепуганный зажравшийся кооператор вроде их лысого Дынькина облегчение людям принес, всадив в Саню пару пуль. Или не принес облегчения, потому что на Санином месте завтра же появится с охотою такой же безудержный новый Саня, и ничего от этого не изменится. Сколько раз самому казалось: только бы пистолет мне — убил бы гада. А толку от этого выходит — только самому облегчение да очередные поминки. И стоит ради того убивать?»


Следующим утром Ленка ходила притихшая, грустная, но идти больше не отговаривала. А он и сам-то уж идти не хотел, но по правилам кругом выходило — надо, и поэтому сказал только Ленке перед дверью: «Ненадолго я» — и пошел.


Толпа у Сашкиного дома видна была издалека. Люди стояли группами, курили, разговаривали тихо. Иван знал многих. Все подъезды к пятиэтажному дому были перегорожены. Желто-коричневый похоронный автобус «Икарус», частные машины, такси. Поздоровавшись с несколькими знакомыми, Иван поднялся на третий этаж, куда из морга одетого в новый темно-синий костюм и рубашку с галстуком привезли Сашку. У открытых дверей квартиры незнакомый мужик внушал кому-то из музыкантов: «Сыграете плохо, суки, урою». В комнате с гробом на обеденном столе собрались родственники. Татьяна Ивановна, Сашкина мать, повязанная черным платком, сидела горестная и строгая. Иван не знал, чего делать и говорить, и подошел к ней: «Это я, теть Тань, Матвеев Иван...» Она посмотрела на него сухими мертвыми глазами: «Да, Ваня, спасибо, что пришел, видишь, как оно вышло-то...» «Может, помочь чего?» — спросил Иван. Она покачала отрицательно головой. Невесть откуда взявшийся парень подтолкнул в плечо: «Давай, давай, спускайся вниз, выносить скоро будем». По лестнице ему навстречу поднимались трое незнакомых мужиков. Один, постарше, впереди и двое на пару ступенек сзади. У них был вид деловых. Иван машинально уступил им дорогу, а они и не посмотрели в его сторону.


— Видал, Звонарь приехал, — подошел к нему у подъезда неожиданно трезвый Митька.


Иван слышал это имя. Звонарь, по слухам, был вором в законе.


— А чего, Санька это, с ним был, что ли? — спросил он у Митьки.


— А ты чего, не знал? — искренне удивился Митька. — Дай закурить, я тебе такого расскажу...


Но тут неожиданно заиграла музыка, и разговоры прекратились.


Хоронили по первому разряду. То есть Иван не знал толком, как хоронят, потому что видел похороны в первый раз, если не считать колонии, где один чудак повесился, но там, ясное дело, не было ни музыки, ни священника, ни десятка машин, гудевших все время, пока ехали к кладбищу. Иван ехал в «Икарусе» и видел в окно, как люди на тротуарах останавливались, переговаривались, старушки крестились: «Кого хоронють-то?» — «Да милицанера одного, бандиты, говорят, его убили». — «Какого милицанера, вот болтают сами не знают чего —Таньки это Татюхиной, что на станции работает, сын...» — «А-а, а мне говорили, милицанер...»


На кладбище Иван в первые ряды не попал — гроб несли незнакомые ему ребята, и чего было там, не видел, только слышал. Говорил тот, кого звали Звонарем. Он говорил, что убит их верный товарищ, что все они, Сашкины друзья, отомстят за пролитую его кровь, а тетю Таню всегда будут помнить и защищать, и все они теперь — ее сыновья. Иван озирался по сторонам, потому что на кладбище был первый раз: вся его немногочисленная родня — отец, мать да бабка — были живы, дед погиб на фронте, а отцовы дед с бабкой похоронены Бог знает где. Здесь он первый раз всерьез подумал о смерти, то есть не вообще о смерти, а о своей, что и он когда-то умрет, и захотелось, чтобы и у него похороны были такими же торжественными.


Перед тем как засыпать могилу, в нее стали бросать деньги. «Мало ты пожил, Сашка, но пожил как сокол», — сказал Звонарь, снял с пальца золотой перстень и бросил его вниз. Перстень ударился о крышку гроба, прокатился чуть и так и остался лежать на ней. Сашкина мать заголосила, бросив первый ком земли, ее плач подхватили другие женщины. Иван почувствовал, как защипало у него в горле и налились влагой глаза. В четыре лопаты заработали могильщики.


Для поминок был заказан банкетный зал в самом дорогом в городе ресторане. Посетителей больше никого не было. Музыка не играла. На почетном месте стоял на столе Санькин портрет, обвитый черной бархатной лентой, перед ним — полстакана водки, накрытые ломтем черного хлеба. Расселись кто где, но Звонарь, который вскорости ушел, сидел рядом с Сашкиной матерью и родственниками. Всего за столом было человек под сто. Разлили водку. Звонарь поднялся с места и обратился к тете Тане: «Нету с нами больше Александра, и никто нам его не заменит, но вы, Татьяна Иванна, знайте, что мы, Сашкины друзья, найдем падлу и за сына вашего отомстим. А это от нас вам пока, на первое время, не побрезгуйте, от чистого сердца», — он протянул тете Тане новенькую сберкнижку. «Спасибо, сынки», — с достоинством ответила она и рукавом черного платья смахнула с края глаза слезинку. «Пусть земля ему будет пухом», — закончил Звонарь и поднял фужер с водкой.


Пили и ели много. Многие вставали и говорили про Сашку разные хорошие слова, из которых получалось, что он разве только не герой. Иван быстро запьянел с непривычки и оттого что поначалу мало закусывал. Ему очень захотелось тоже встать и, перекрывая своим голосом нарастающий гул разговора и звон вилок об тарелки, тоже сказать что-нибудь серьезное и красивое, он только не знал, что именно. Потом захотелось есть, и он про свое желание забыл. Какое-то время прошло в полузабытьи. Когда посмотрел по сторонам, оказалось, рядом сидит Митька с папиросой и пускает дым в потолок.


— Сомлел? — безучастно спросил расплывающийся Митька.


— Слышь, — уперся в него взглядом Иван, — чего говорят-то, кто Саньку замочил?


— Кто говорит — чечены, кто говорит — менты, а там кто его знает. — Митька снова пустил к потолку струю дыма.


— Ну, менты, — усомнился Иван, — не, не может быть... Чего ж это, убили и в подъезде кинули?


— Специально, говорят, чтоб наши с чеченами разборку начали.


— Ну, — Иван помотал головой, — не... Дай закурить.


— А ты думаешь, кто? — повернулся к нему Митька, протягивая пачку «Беломора».


— А хер его знает. Сейчас вон времена какие.


— Слышь, Вань, — Митька приблизил к нему свое испитое потасканное лицо, — а может, его это, ну, за старое, а?


— За какое старое? — не сразу врубился Иван, а как понял, о чем речь, то похолодел, закружилась голова, и где-то внутри, на уровне живота, образовалась пустота, которая медленно расширялась и выталкивала из кишок наружу все содержимое.


— За то самое, — чуть не прокричал ему в лицо Митька, — что ж ты думаешь, сука, завязал, так и спросу с тебя нет?


Ивану очень хотелось ткнуть кулаком и отбросить от себя эту мерзкую, то удаляющуюся, то приближающуюся рожу, но сил не было. Он встал с трудом и, покачиваясь, пошел в направлении туалета.


Глава 2. Катя


Маленький ребенок, только что начавший различать лица и предметы, сосредоточенно разглядывающий свои пухлые белые ручки и всем радостям жизни предпочитающий теплую материнскую грудь, является центром целого мироздания, состоящего из папы, мамы, бабушек и дедушек, своей детской кроватки с погремушками и непонятной яркой штуки, на которую долго можно смотреть, если его положат на родительскую кровать. Ребенок вырастает, расширяются его связи с внешним миром, расширяется и сам этот мир, но если раннее детство его счастливо и безоблачно, он продолжает воспринимать себя центром мироздания. Он говорит подъезжающему лифту: «Откройся», двери лифта раздвигаются, и ребенок довольный смотрит на маму, уверенный в том, что двери раздвинулись по его желанию. Первый раз, когда родители не купят ему что-то понравившееся, объясняя свое нежелание купить не тем, что он плохо себя вел, а тем, что это дорого, заставит его начать переосмысление окружающего мира. Если такое будет повторяться часто, жизнь его станет несчастной, если не будет происходить вообще, восприятие собственной персоны как центра мироздания может зайти слишком далеко.


Девушки, привыкшие к тому, что они красивы, похожи на маленьких детей. Они полагают, что все в этом мире устроено так, чтобы как можно быстрее и с наименьшими хлопотами могли они получить то, что является желанным в настоящий момент. Машины по улицам ездят для того, чтобы отвезти их в нужное место, деньги существуют для того, чтобы их можно было в нужный момент обменять на понравившуюся вещь, рестораны существуют для того, чтобы эту вещь в наилучшем виде в них продемонстрировать и заодно поесть, а мужчины существуют для того, чтобы минимизировать усилия, прилагаемые к организации и связыванию между собой всех этих сложных жизненных процессов. И поэтому девушка, привыкшая быть красивой, делает с тротуара маленький шажок на проезжую часть, небрежно поднимает руку, и если не первая, то вторая проезжающая мимо машина точно около нее останавливается. И даже если девушка догадывается, что водитель остановился потому лишь, что на ней короткая юбка, то ведь она и юбку эту тоже относит на счет своей красоты, вон ведь как он поглядывает на ее длинные загорелые ножки, Господи, хоть бы не врезался. И кто ей после этого посмеет сказать, что не в красоте дело? Но как неумолимо быстро пролетает для женщины время! Одежда становится более дорогой и изысканной, в душе все то же веселье и жажда жизни, и ноги пополнели не так уж заметно, а водитель вместо номера телефона ждет уже пятерку, а то и торговаться, жлоб, начинает. «Ну и мужики пошли», — с раздражением, впрочем пока еще не определяющим ее настроение, думает женщина, привыкшая быть красивой.


Девушке Кате в этом смысле очень повезло. Ни в детском возрасте, ни в подростковом, ни в раннем девичестве ни ей самой, ни подругам, ни одноклассникам и в голову не приходило считать ее красавицей, какая почти обязательно случается в каждом классе. Катя очень любила свою маму, а папы своего так и не знала. Время было такое, что этим уже никого и не удивишь, но городок их был нечто среднее между районным и областным центром, то есть всем про всех всё было известно, поэтому Катина мама на каждой критической стадии развития дочери давала ей по этому вопросу упреждающие разъяснения. Что в этих разъяснениях было правдой, а что нет, можно только догадываться. Так что Катя сначала узнала, что папа был умный и хороший и ни в чем не виноват, что живет он очень далеко и ничего про Катю не знает, что мама сама во всем виновата, «но ведь ты простишь меня, моя девочка, правда?», а потом поняла, что маме было тогда уже под тридцать, и она побывала к тому времени замужем, а в гостинице, где она работала администратором, люди останавливались самые разные. Про Катину маму известно было, что она очень строгая, но вот ведь что-то не сдержало ее тогда. Интересно, что даже после рождения ребенка она вновь оказалась на этой весьма престижной для городка должности, так что, видно, были у нее какие-то покровители или просто хорошие друзья, но это Катя поняла только потом, когда жила уже в Москве. Классе в восьмом она все больше стала размышлять о своем вероятном папе и за обедом как бы невзначай спрашивала: «А Андрей Миронов — в каком театре?» «В Театре сатиры», — еще ни о чем не догадываясь, отвечала мама. «А Театр сатиры к нам в город приезжал?» Одно время ей очень хотелось, чтобы ее папой был Андрей Миронов, но он неожиданно умер, и она стала представлять папой Олега Янковского. Как приезжает она в Москву, и они там неожиданно встречаются, и он начинает за ней ухаживать, и вдруг выясняется... Дальнейшее развитие сюжета упиралось в то, каким образом все выясняется. Здесь Катя пока что ничего придумать не могла. Как, впрочем, трудно было ей придумать и причины, которые могли бы побудить к ухаживанию за ней артиста Янковского. Школьница Катя открывала шкаф, смотрелась в прикрепленное к внутренней стороне дверцы зеркало и видела худую, длинную, нескладную девочку с плоской, как у мальчишек, грудью. И это когда одноклассницы округлились и сделались все неопределенного возраста. Лицо свое Катя разглядывала в ванной комнате. Там висел с затемненными стеклами плафон, и поэтому лицо в зеркале казалось не таким бледным. С лицом вообще было легче. Потому что где- то в глубине души Катя чувствовала, что оно у нее хорошее — красивые глаза и высокий чистый лоб, просто, может быть, все еще не до конца устроилось в ней. Так ей говорила мама. Она маме верила и не очень расстраивалась из-за своей внешности. Может быть, потому еще, что ее подростковая нескладность вполне соответствовала подростковому внутреннему миру — с учебой, книгами и секцией стрельбы из лука. Только потом, в Москве, Катя поняла, каких трудов и какого напряжения стоило маме в тех условиях так устроить жизнь, что даже отсюда, из Москвы, не казалась она уж вовсе неустроенной. Итак, Катя училась, читала и занималась спортом. Ничто ее не отвлекало. Мама очень хотела, чтобы она уехала после школы учиться в Москву, и поэтому последний класс девочка занималась очень серьезно, настолько, что и не заметила, как к выпускному вечеру стала совсем другой. Что выяснилось во время примерки платья, но она даже и обрадоваться толком не успела, потому что сразу после торжеств уехала с мамой в Москву, где они сняли комнату, и три недели до экзаменов Катя усердно ходила заниматься к преподавателям. В результате она хорошо сдала экзамены и даже получила стипендию. Потом они счастливые вернулись домой и до конца августа шили Кате как бы приданое, чтобы в Москве было в чем, например, в театр пойти. Сшили два платья, юбку и пальто по немецким выкройкам, и получилось очень здорово. Сапоги пришлось купить у спекулянтов. Катя прошлась во всем новом по комнате, отоспавшаяся за все лето, загоревшая, и мама сказала ей: «Ты моя красавица, ты еще сама, дурочка, не понимаешь, какая ты красавица... Ой, страшно тебя отпускать такую... Обещай, доченька, как договаривались, два раза в неделю ты мне звонишь, обещай...» — «Мама, а ты правда думаешь, что я стала... ну, другая... внешне?.. Как же это получилось, мама, что так вот, всё сразу?»


Такое постепенное, осторожное осознание происшедших изменений требовало постоянного подтверждения. Сначала достаточно было взглядов прохожих и разговоров подруг в общежитии. Но оказалось, что с внешностью изменилось что-то и внутри. Постоянные разговоры о мужчинах и связанных с ними воспоминаниях, радостях и переживаниях она воспринимала теперь не как неизбежную, но вовсе безразличную ей часть общения, а как необходимую для нее самой. Ее тянуло к этим разговорам. Она со сладким ужасом выслушивала подробности, хотя самой поделиться было нечем. Сокурсницы ей не верили. В общежитии был полный бардак. Однажды Катя по необходимости вернулась к себе в комнату после первой пары, ключа на вахте не было, она толкнула дверь и прямо уперлась глазами в голую мужскую спину и волосатые ноги. Из-под мужского плеча взвизгнула толстая соседка Галя, и мужчина съехал на бок, потянув на себя простыню. Катя окаменела у двери. «Заходи, гостем будешь, — нашелся первым мужчина. — А то раздевайся — втроем веселей будет». Катя спохватилась и выскочила в коридор.


Она никому ничего не рассказала. Ночью долго не могла уснуть. Девчонки уже спали, спала и толстая Галя, на следующий день сама же всё и растрепавшая — сначала по секрету, а потом уже как историю, пользующуюся неизменной популярностью, с новыми, все более захватывающими подробностями. А Катя уснуть не могла. Что-то странное творилось с телом, в последнее время не только знакомым, но уже и успевшим полюбиться. Ноги сводило до судороги, но судорога была нестрашной, обещавшей разлиться сладостью по всему телу, и, кажется, надо было что-то преодолеть такое, чтобы из нарастающего напряжения вынырнуть в ласковый теплый покой. И руки сами собой тянулись к молчавшему до сих пор источнику этих новых, но уже желанных ощущений, чтобы непривычными и только в первый момент неумелыми движениями приласкать, обмануть, успокоить. Катя закрывала глаза и оказывалась уже не одна на смятой простыне в душной старой комнате с четырьмя продавленными кроватями, а улетала куда-то вместе с кем-то нежным и обаятельным, похожим, к примеру, на Микки Рурка в фильме «Девять с половиной недель».


Так жизнь стала открываться перед ней новыми гранями. Разрыв между принятым решением перейти в новое состояние и реализацией этого решения занял не больше месяца, в течение которого Катя обнаружила к своему удивлению, что переполненные энтузиазмом сверстники, с которыми можно было, например, сходить в кино или потанцевать на дискотеке, вовсе не воспринимаются ею в качестве того самого мужчины. А в качестве того самого совершенно неожиданно воспринимался, например, так и не догадавшийся о своем счастье лектор по высшей математике, который в ночных фантазиях на короткое время отвоевал место у упомянутого выше киноактера. Однако далее в полном соответствии с традиционным представлением о том, что «свято место пусто не бывает», на смену героям вымышленным пришел герой во плоти. Знакомство произошло на редкость банально. За день до ноябрьских праздников девочки отправились, прогуляв последнюю пару, на улицу Горького по магазинам. Потом, отстояв небольшую, по причине холодной погоды, очередь, зашли в кафе-мороженое. Их было трое, четвертый стул пустовал, и через несколько минут к ним подсел, как его охарактеризовала потом Катина подружка, «мужичок», не очень сочетающийся по своим замашкам с дешевым подростково-юношеским кафе. Он угостил девочек шампанским и, не обращая внимания на их слабые протесты, заплатил за мороженое. При этом на свет был извлечен плотно упакованный кожаный бумажник, и официантка осталась очень довольной. «Ну что, девочки, — сказал мужичок, — может быть, сделаем всё наоборот и теперь после десерта пообедаем?» Девочки переглянулись и засмущались. Катя же, промолчавшая все это время и с утра еще решившая, что выглядит она сегодня плохо и потому не так, как следовало бы для такого случая, одета, тем не менее почему-то была уверена, что все устраивается исключительно ради нее.


Мужчина не позволил девочкам утомлять себя долгими размышлениями, и они отправились обедать в «Арагви». От кафе-мороженого до ресторана весь путь составлял метров пятьсот, но они сначала сели в машину, в которой Катя по случайности оказалась с водителем на переднем сиденье, потом из сумки был вынут и пущен в дело магнитофон: «Не сыпь мне соль на рану...» «Ну что, девчонки? — весело сказал мужчина и предложил всем сигареты «Marlboro». — Пора знакомиться. Меня зовут Женьком». Трижды щелкнула красивая зажигалка. Девочки захихикали. «А ты, значит, не куришь?» — спросил он, обращаясь к Кате. Она молча покачала головой и вдруг неожиданно для себя спросила: «А другой музыки у вас нет случайно?»


— А что, не нравится? — спросил Женёк, выдержав паузу.


— Да нет, я так, — ответила Катя.


— Может, тебе Шульмана поставить или Шульберта? — не отставал Женёк.


— Поставьте, — спокойно сказала Катя.


— До следующего раза потерпишь? — спросил он.


Катя ничего не ответила. Она удивлялась, как здорово у нее все получается. Она не думала, что это так легко. Ей представлялось, что она выглядит как настоящая опытная женщина. Девчонки о чем-то шептались на заднем сиденье.


В ресторан они прошли без очереди. Обедали по полной программе в отдельном кабинете. Женёк постарался компенсировать отсутствие Шульмана с Шульбертом. Катя была в таком ресторане первый раз, но сразу поняла, что ей совсем не обязательно это скрывать, о чем и сообщила вслух. Девочки, в отличие от нее избравшие роль «видавших виды», встретили это сообщение неодобрительно: «Ну ты даешь», будто тень от Катиной неопытности и наивности могла пасть и на них. Женёк внимательно смотрел на нее и вовремя подливал в бокалы вкусное красное вино. Официант был фамильярно услужлив. «Молодец, не забыл тарелки подогреть», — сказал ему Женёк, когда подали шашлык. «Службу знаем», — ответил официант.


От вина и непривычно сытной вкусной еды девочки разомлели. «Жалко с вами расставаться, девчонки, но — дела», — неожиданно заявил Женёк, когда они оказались на улице. По пути в общежитие молча слушали музыку. Катя думала о том, собирается ли этот человек продолжать их знакомство. Чем ближе они подъезжали к общежитию, тем больше ей хотелось, чтобы он как-нибудь проявил свои намерения. Когда машина остановилась у подъезда, настроение у нее окончательно испортилось. «Ну и слава Богу, — думала она, — все равно я не стала бы с ним встречаться». Теперь надо было лишь получше улыбнуться и изящно выйти из машины. Женёк выключил двигатель и обернулся к ним: «Ну, девчонки, спасибо за компанию, извините, если что не так». Он выглядел постаревшим и усталым. Девочки поблагодарили его и стали вылезать из машины. Катя тоже потянулась к дверце, но он остановил ее руку: «Позвони мне завтра. С десяти до двенадцати. Здесь телефон». Он протянул ей визитную карточку. Катя на мгновение растерялась. «Я буду ждать», — очень просто и искренно сказал он, глядя ей прямо в глаза. «Хорошо», — ответила Катя и вышла из машины, ощущая на себе этот взгляд.


Девочки ждали подробностей. Они внимательно изучили визитную карточку, владелец которой значился коммерческим директором совместного советско-австрийского предприятия «ВЕМО». Высказали всё, что можно было высказать по этому поводу. Критически обсудили физические характеристики коммерческого директора, не забыли особо остановиться на возрастном показателе, который оценили как «сорок плюс минус». Катя смеялась вместе со всеми, но как бы и со стороны. Фантазия девочек разыгралась в самых разных направлениях. Катя не стала принимать участия в развитии темы, убрала визитную карточку в сумочку и пошла принимать душ. На следующий день, позвонив в назначенное время Евгению и встретившись с ним, Катя узнала, что соседка Галя опередила ее со звонком на час.


— Значит, не ты дала ей телефон? — поинтересовался Евгений, прикуривая от своей красивой зажигалки так, чтобы любой собеседник мог по достоинству оценить ее красоту.


— Да нет, — пожала плечами Катя, чтобы не вдаваться в подробности.


— Смотри, осторожней будь, раз у вас там в сумки залезают.


— Хорошо. Может быть, вы мне скажете, где еще мне надо быть осторожнее?


В этот день она была совершенно уверена в себе. Сшитый мамой костюм сидел отлично, беспокоила только юбка, которая могла помяться в машине. Катя еще не очень хорошо все понимала, но уже чувствовала, что она этому мужчине нравится и он даже теряется немного, может быть, потому что знает, что ей всего семнадцать. Он не был ей неприятен, скорее даже вызывал симпатию, но главным был тот специальный интерес, о существовании которого он должен был узнать в соответствующий момент. Катя волновалась, но пока еще не очень сильно. Как она и предполагала, Евгений пригласил ее в ресторан. Это было настоящее испытание, потому что она еще ни разу не была вечером в настоящем ресторане, хотя, как ей казалось, очень хорошо себе представляла, какой ей там надо быть. Но все вышло проще и скучнее — ей не понравилось в ресторане. Пусть по всему было видно, что это дорогой ресторан, но что было Кате за дело до стоимости их ужина на шестерых («Да вы хоть икру-то не оставляйте, девчонки», — не выдержал один из приятелей Евгения, крупный сильный мужчина с депутатским значком на пиджаке). Катя представляла дорогой ресторан совсем по-другому, с совсем другой публикой, а здесь — слишком шумно, слишком всё напоказ и слишком много пьяных.


Но по всему было видно, что Евгений здесь человек уважаемый. Его авторитет признавался не только присутствовавшими за столом, где, кроме депутата и его девушки, был еще один красивый, хорошо одетый мужчина, похожий на какого-то артиста (впоследствии им и оказавшийся), со своей девушкой. Катя поняла, что все они хорошо знают друг друга и встречаются не первый раз. Но и появление Евгения с новым персонажем — событие вполне заурядное. Она видела, как ее осматривают и оценивают без всякого стеснения. Она была бы здесь статистом, если бы не уважительное отношение Евгения, будто подчеркивавшего: «Я заинтересован в этой девушке, имейте это в виду». Все это вместе с шумом оркестра и калейдоскопом лиц навалилось разом на Катю, а еще надо было не утерять нить сбивчивого застольного разговора, из которого больше половины было ей вовсе непонятно... Больше всех ей понравился артист. Он смотрел на нее с нескрываемым интересом. Он курил трубку, и в разговоре рука с трубкой плавно вычерчивала в воздухе интонацию. У него был красивый баритон. Он пригласил Катю танцевать (Евгений и депутат не танцевали), ей этого очень хотелось, потому что она знала, что хорошо танцует. Они были почти одного роста. От него исходил удивительный аромат хорошего табака и хорошего одеколона. Кругом было много пьяных, но артист танцевал здорово и похвалил Катю, когда они вернулись к столу. Евгений усмехнулся и отодвинул стул, помогая Кате сесть. Принесли еще шампанского. Евгений с депутатом говорили о том, как поедут летом отдыхать на Кипр.


Разъезжались поздно. «Ну что, поехали ко мне, — сказал Евгений, — в общежитие тебя все равно уже не пустят. Попьем чаю, кино посмотрим... Маме ничего не скажем». Конечно, она была готова к такому повороту. Она сказала: «Во-первых, Женя, я вам очень благодарна за этот вечер, мне было очень интересно. Во-вторых, моя мама здесь ни при чем...»


— А в-третьих? — он напряженно посмотрел на нее.


— А в-третьих, я буду очень рада воспользоваться вашим приглашением, если вы, конечно, еще раз меня пригласите.


Очень здорово получилось. Она не отвела взгляда.


— А чем же сегодня не подходит?


— А сегодня я не могу.


— Не могу или не хочу?


— Не могу, но... и немножко не хочу.


— Ну раз так...


Кажется, он не очень обиделся.


Катя сдержала слово. Она позвонила ему через неделю. Они пообедали всё в том же кабинете грузинского ресторана, теперь уже вдвоем, и разговаривали как старые знакомые. У них уже были общие темы. Официант узнал Катю и поздоровался с ней. Он налил ей в бокал вина. «Это такое же?» — спросила Катя у Евгения. «Именно такое же, — ответил вместо него официант. — Последние бутылочки, для лучших гостей бережем». В паузах разговора Катя разглядывала стены, украшенные чеканкой. Евгений курил и разглядывал Катю. Она выпила почти бутылку вина. Ей очень хотелось в туалет, но она стеснялась сказать. Еще ей хотелось смеяться. Когда Евгений наконец рассчитался с официантом и они встали, Катя почувствовала, как налились тяжестью ноги. «Это от вина», — подсказал ее внимательный кавалер и сам догадался проводить ее в туалет. Катя посмотрела на себя в зеркало и поняла, что она пьяная, но очень себе понравилась и ничего не боялась.


Потом они поехали к нему домой. Евгений жил в однокомнатной квартире, где было много красивых иностранных вещей, но не было порядка и уюта, хотя в тот вечер Катя на все это и не обратила внимания. Они пили чай с вкусными конфетами, название которых Катя слышала от мамы, но никогда не видела в глаза, потом смотрели по видео кино, кажется, смешное, потом Евгений сказал: «Я хочу, чтобы ты осталась у меня».


— Хорошо, я останусь. Только...


— Что только?


— Только я еще никогда ни у кого... не оставалась... и вообще...


— И вообще... — передразнил он.


— И вообще, — повторила и спокойно посмотрела ему в глаза.


— Понял, не дурак.


Он отвел взгляд и потянулся за очередной сигаретой.


— Вы всегда так много курите? — спросила Катя после паузы.


— Есть грех, — ответил Евгений.


Так она стала женщиной. Через месяц ей исполнилось восемнадцать лет. Евгений, которого она называла Женей, подарил ей дорогие духи и пригласил в казино. Там они играли в рулетку. Он подсказывал ей, когда ставить на красное, когда на черное. Она выиграла почти сто долларов. Женя их не взял: «Они твои». «Что я буду с ними делать?» — спросила Катя. «Что хочешь, купи что-нибудь», — ответил он. В казино ей понравилось больше, чем в ресторанах. Все были хорошо одеты и вели себя пристойно. Но больше всего — и это было для нее открытием колоссальной важности — ей понравилось то, ради чего она осталась у Жени в тот вечер. Ей нравилось быть вместе с мужчиной и чувствовать его желание, которое мгновенно передавалось ей. Ей нравилось ощущать его в себе, когда моментами казалось, что он заполняет все тело. Ей нравилось держать в руках, гладить и целовать мужской член — источник ее наслаждений.


— Ты далеко пойдешь, — сказал ей Женя, когда все между ними стало проще и откровеннее.


— Это плохо?


—Да нет, только смотря в какую сторону.


Но она пока что не пошла ни в какую сторону. Если бы Катя в тот момент анализировала свою жизнь, то пришла бы к выводу, что жизнь ее — двойная. Что милая, воспитанная девочка, одна из немногих получающая автоматом зачет по математическому анализу, или та же девочка, расстроенная, что второй, а не первой на физкультуре пробежала стометровку, по всем правилам, не должна бы с бесстыдной легкостью позволять немолодому уже мужчине делиться с ней разнообразным опытом, нажитым за долгие годы беспорядочной половой жизни. Но то ли правила изменились, то ли с самого начала был в них какой-то изъян. И Катя без всякого напряжения жила этой жизнью и после зачетов успешно сдавала на «отлично» экзамены.


В каникулы она поехала к маме. Евгений собрал для нее огромную сумку с разными вкусными продуктами и отвез ее на вокзал. Он был очень заботливым, дела у него шли прекрасно. Маме Катя сказала, что у одной девочки папа работает директором магазина. «Но ведь это дорого?» — спросила мама. «У меня осталось от того, что ты присылала», — сказала Катя. Новые вещи она оставила в Москве, но не в общежитии, а дома у Евгения.


Дома Катя пробыла десять дней. Она здорово отоспалась, но в остальном ей было очень скучно. Особенно близких подруг у нее не было, а бывшие одноклассницы остались как бы в прошлой жизни. Только здесь Катя окончательно поняла, что она очень похорошела. Если бы в городе проводился конкурс красоты, она определенно заняла бы первое место. Но отдохнувшая, лениво потягивающаяся с книжкой в кровати в одиннадцать утра, Катя осознала дома еще одну истину, удивившую и даже напугавшую своей откровенностью, — ей был нужен мужчина, причем не конкретный Евгений, Катя уже догадывалась, что, несмотря на богатый жизненный опыт, он далеко не чемпион по этому делу. Мужчина нужен был не столько ей, любящей маму, читающей Чехова и целующей забирающегося к ней маленького коричневого пуделя, которого мама завела в ее отсутствие, а ее молодому, сильному, красивому телу, ее гладкой коже, ее белым зубам, не знакомым еще с назойливым сверлом бормашины. По вечерам мама делала что-нибудь по хозяйству и слушала выступления депутатов. Катя скучала и хотела назад, в Москву.


А вернулась — и будто не уезжала, до того быстро захватила ставшая уже, оказывается, привычной жизнь. Институт — лекции, семинары, коллоквиумы, общежитие с провонявшей всеми мыслимыми запахами кухней, и конец недели — ресторан или казино, новый, шуршащий шелком костюм, который она сшила на Женины деньги у рекомендованной им портнихи. Поздним воскресным утром на завтрак — икра, севрюга, свежие помидоры. Их отношения стали предельно простыми. Она уже понимала, по каким параметрам устраивает Евгения, — очень молода, очень привлекательна и очень нетребовательна — редчайшее сочетание, как ей пояснила одна из девушек в компании, где теперь уже никто, конечно, не смотрел на нее свысока. Ну и что? Она с самого начала не заметила у себя признаков страсти неземной, но была ему благодарна за многое и, главное, за то, что регулярно вырывал ее из плесени общежития, в котором уже становилось невыносимо. В апреле он нашел для Кати сравнительно недорогую однокомнатную квартиру, в которую она с восторгом переехала вместе с институтской подругой, учившейся на курс старше. Женя не возражал против подруги, даже наоборот. Он заплатил за квартиру за первые три месяца. Купил Кате кожаную куртку. В мае собирался взять ее с собой к морю. Подруга любила Катю, но завидовала ей. Катя познакомила ее с одним Жениным приятелем, но у них ничего продолжительного не получилось.


Накануне майских праздников первый Катин роман получил неожиданное завершение. Женя позвонил и сказал, что им нужно встретиться. Они встретились в центре. В машине Женя протянул ей красивую упаковку с крупными, витаминного вида таблетками. «Попей несколько дней, тут на бумажке написано как и поскольку», — сказал он. Катя ничего не поняла. «Ну что ты как ребенок, всякое в жизни бывает, попьешь, потом врачу покажешься, я тебе дам телефон — и всего делов. Я ведь тоже мог сказать, что от тебя подцепил, но ведь по-хорошему ж надо...» Катя уже знала, что смущение он скрывает раздражением. Она взяла таблетки, еще не до конца понимая, о чем он говорит. Дома подруга просветила. «Ну ты же, наверное, не думала, что ты у него одна? — пытала подруга с плохо скрываемым злорадством. «Нет, не думала». — «Так чего же тогда целку из себя строить? Нечего строить». Кате было очень тяжело. Она проплакала всю ночь. Несколько дней была противна самой себе, но таблетки принимала регулярно. Пару раз звонил Женя. Через неделю она поехала к врачу, и оказалось, что все в порядке. «Ну, видишь, теперь отдыхать здоровые поедем», — сказал Женя по телефону. Она ответила, что никуда не поедет. «Не понял», — строго сказал он. Она молчала. Он уехал без нее. По возвращении он позвонил еще раз. Катя уже все решила. Разговор шел трудно. «Скажешь, когда квартиру освобождать», — выдавила она. Квартиру ей было жальче всего. «Да пошла ты», — он бросил трубку. Потом позвонил еще раз, уже в конце месяца. Она сдавала зачеты. Вечером он привез два пакета, в которых были ее вещи, поставил их около двери и позвонил в дверь. Он тоже был гордый. Так Катя окончила первый курс и перешла на второй.


Глава З. Андрей


Жизнь так убыстрилась за последние месяцы, получалось, будто не один уже, а три разных человека ее проживали. Один проживал жизнь успешную, подписывал новые контракты, становился все более известным в своих кругах, другой любил умную и красивую Катю и наслаждался нежностью и теплотой, которые они давали друг другу. Но был и третий, носивший в себе ужас всего происшедшего и того, что еще только должно было произойти. И был бы он сам по себе, так и беда невелика, но он был частью все того же Андрея и время от времени задавал вопросы, на которые не было простых ответов.


Главным вопросом было: что дальше? То есть для первого дальше все было ясно, для второго, может, и не так ясно, но если подумать хорошо... А вот всем вместе что делать? В том, что он сможет приговор свой до конца довести, Андрей теперь не сомневался. Он не ожидал, что сможет убить так просто. Не было кошмаров, преследовавших его, и не тянуло, как злодея, на место преступления. Страшно было то, что ничуть, ни насколько не стало ему легче оттого, что Татюхин Александр остался лежать в подъезде с пробитой головой и никогда уже в этом мире не выйдет он из дома, чтобы какому-то человеку зло причинить. Избавлен мир от Татюхина Александра и от его зла.


Ну а сам-то он от чего избавился или что приобрел? Эти вопросы не мучили Андрея, как не мучили его и кошмары об оставленном в подъезде трупе. Он просто знал, что они всегда с ним и когда-то на них точно придется давать ответ.


Дни его начинались и сгорали со скоростью подбрасываемого в костер хвороста. И столько в каждом из них умещалось, что раньше и на месяц могло хватить. Он очень много писал — не за деньги, для себя, и ему нравилось то, что он писал. Но и за деньги он тоже писал много. Чем большим был его успех, тем больше притягивалось к нему новых контрактов. И он всё успевал. Его с Катей теперь все знали в мире вечного притворного веселья, нескончаемых денег и пробивающего себе дорогу силикона. Катя считала его очень талантливым. Когда он уговаривал ее, например, сняться в каком-то фильме, она теперь отвечала, что хочет быть его литературным агентом. Она не понимала, почему он так безразличен к тому, что в будущем случится с тем, что он написал. Иногда они по этому поводу почти ссорились. Ему было уже сорок пять, ей — двадцать два, и в этом году они оба впервые поехали за границу. Андрей и представить себе не мог, что когда-нибудь сможет это сделать, а может быть, и не сделал бы никогда, если бы не знал, что этого очень хочет Катя. Они долго думали, куда поехать. Катя очень хотела в Рим, и они поехали в Рим. Мир перевернулся за пять дней. Они не могли надышаться этим городом и друг другом. Они выбрали дорогую гостиницу.


— Ты сумасшедший, — сказала Катя, когда узнала, сколько стоит одна ночь в номере этой гостиницы. — Моя мама зарабатывает такие деньги за три месяца.


— Ты очень красивая, — сказал ей Андрей.


С балкона гостиницы они видели испанскую лестницу, красивые фонтаны и радостную человеческую толпу. После трех дней они уже не могли ходить на экскурсии. Они увидели и прочувствовали так много, что больше уже не умещалось. На четвертый день они покупали Кате одежду на улице, которая начиналась от испанской лестницы. Все было очень красиво и дорого. Поменянных денег ни на что бы не хватило, но Андрею через знакомых передали три тысячи долларов. Тогда это были очень большие деньги, но он жалел, что их так мало. Андрею казалось, что все продавцы собираются возле Кати, чтобы помочь ей выбрать все самое красивое, но она слушалась только его. Рим еще не привык к русским красавицам, как не привык еще к ним и остальной мир, и еще столько всего могло быть впереди — радостного и ужасного. И в Риме Андрей как будто заглянул в эту другую, новую жизнь, и на мгновение показалось, что теперь понятен вектор движения, и жизнь не кончается в сорок пять, если только вся эта жизнь — не прикрытие того момента, когда в очередной раз нужно будет нажать курок пистолета.


В самолете ему стало плохо. Катя спала, и он не стал ее будить. Стюардесса дала ему таблетку, которую он положил под язык и долго сидел потом, боясь пошевелиться, когда безжалостные тиски сдавливают голову и грудь. Ему стало страшно за все сразу, холодный пот сочился по лицу и спине, он тихонько вытирал лоб промокшей салфеткой. Короткий сон пришел на помощь, он проснулся оттого, что замерз, рубашка была мокрой от пота, заботливая стюардесса принесла ему плед, и он снова уснул.


Он проснулся, когда самолет заходил на посадку. Катя смотрела на него с тревогой.


— Мне было плохо, — сказал он почти шепотом, она, кажется, поняла.


Они решили не вызывать врача, а поехали домой. Андрей сказал, чтобы она не беспокоилась и что все будет в порядке.


Ночью он долго не мог уснуть, лежал на диване, пытаясь в который раз за последние месяцы из отдельных частей сложить заново свою жизнь. Части не складывались. Из дальней дали появилась на мгновение Алена и как будто спросила: «Тебе было хорошо, папа?» Почему именно сегодня? В чем он виноват перед ней? Что не просто живет, выплакивая ежедневную порцию слез и заглушая боль стаканом водки? И вот этим он перед ней виноват? Потому что никто, кроме Алены и его самого, не мог быть ему судьей.


Нет, он не может быть кругом виноват. Он человека убил и еще убьет, а это уж такая вина, что больше и не вообразишь, какой бы гадиной ни был этот человек. Мало, что ли, с этим жить, от чего другой кто и разума лишиться может, еще надо жертв? Работа, деньги, успех — чушь. Катя — вот ответ. Вот его вина. Куда он ее ведет, что с ней будет, когда она узнает, что с ней будет, если его... найдут? Ох, тяжелая, тяжелая ночь, все по очереди собрались вокруг, и у каждого свой вопрос, на который нет ответа. Но с Катей надо решать, и решать быстро. Им уже не просто хорошо было друг с другом, столько тепла передавалось от одного к другому, что разорвать это и сейчас уже было болью непереносимой.


Но есть ведь и другой выход. Все остановить и из двух жизней оставить одну, сегодняшнюю, в которой есть место радости и надежде. Это тоже решение. «Тебе было хорошо, папа? Тебе было хорошо там, в Риме, с этой девочкой, моей сверстницей, тебе нравилось гулять с ней и завтракать, и покупать ей одежду, зная, что всего этого никогда не будет у твоей дочери? Иди к ней, она тебя ждет, она, наверное, любит тебя... Меня вот только никто не полюбит и никто не будет ждать».


И Андрей заплакал. Не было боли, не было тяжести, беззвучные слезы стекали по лицу, и рот изворачивало судорогой рыдания. Он плакал так, как не плакал много-много лет, и футболка, которой он вытирал лицо, была уже мокрой, а слезы все не останавливались. Ему было так жалко всех и жалко себя, потому что оборотной стороной было то, что он как раз кругом и виноват.


Пришло утро и все расставило по местам. Телефон разбудил после почти бессонной ночи в девять утра, и мужской голос назначил встречу. С непривычным ощущением быстро и тяжело бьющегося сердца и боли в затылке Андрей выпил холодного сока, принял душ и только после этого зашел в спальню к Кате. Она уже не спала — по-видимому, ее тоже разбудил телефон — и читала какой-то английский детектив. Английский был ее последним серьезным увлечением.


Он присел рядом с ней на кровать, наклонился и поцеловал в плечо.


— Guten Morgen, моя красавица.


— Как ты себя чувствуешь? — Она выглядела по- настоящему встревоженной.


— Лучше.


— Давай вызовем врача.


Он отрицательно покачал головой.


— Ты уверен?


— Да.


Теперь, наверное, и ей передалось немножко уверенности.


— Ну что, ты теперь пожилой мужчина, да? Upper middle-aged? И вся моя молодость уйдет на то, чтобы за тобой ухаживать?


— Из модели — в сиделки, — сказал он, — можно в журнал продавать.


— Не будем?


— Что не будем?


— В журнал продавать не будем, оставим для себя. Это будет наша тайна. Полежи со мной немножко, я соскучилась и еще полночи боялась, пока не заснула.


Он нежно прижал ее к себе и сразу почувствовал, как стала передаваться ему энергия ее теплого нежного тела, вытесняя без всякой борьбы все болезненные ощущения и оставляя для них место там, где и не найдешь их уже. Они лежали лицом друг к другу, и он гладил шелковую кожу ее бедер. Одной рукой она гладила его затылок, будто стараясь защитить от боли, которая могла вернуться, другой заполняла его пульсирующим рвущимся наружу желанием.


— Ты уверен, что тебе можно? — послышался ее шепот, сбиваемый прерывистым дыханием, а потом уже никаких слов, только тайная игра двух тел, знающих, что нужно каждому из них, и каких-то других сил, повелевающих этими телами и оставляющих их в неразомкнутом объятии, когда сами тела уже обессилены, но не расстаются, так что даже струйки пота не могут найти себе свободного пути, только еще больше соединяют их, чтобы через минуту пробудить новое желание.


— Обещай мне, что заедешь к Александру Михайловичу, — сказала ему Катя уже потом, когда он, тяжело дыша, лежал на спине, не выпуская изо рта кончики ее пальцев.


Александр Михайлович был их знакомым врачом. Андрей обещал, что заедет, хотя действительно чувствовал себя лучше. Однако, перед тем как заехать к врачу, ему предстояла другая встреча.


Несколько лет назад, когда все мысли и все оставшиеся душевные силы были сосредоточены на выполнении только одного плана, Андрей этот план тщательно продумал. Он общался с разными людьми по разработке каждой из своих «целей», как он их называл. Эти люди, предположительно, не знали друг друга и были из разных городов. Таким образом Андрей пытался минимизировать риск того, что его найдут раньше, чем он разберется со своими делами. Последние недели информация поступала регулярно, и ему только нужно было решить для себя, кто будет следующим.


Вся история с новой жизнью Матвеева Ивана и с его женой и ребенком не то чтобы очень давила душу — все это было передумано и пережито годы назад, но Андрей все-таки жестко, неожиданно для себя, сказал своему контакту, что «ему совсем неинтересно, сколько времени матвеевская жена гуляет с ребенком и как они все вместе катались на лодке», потому что мысль о том, как он из этой лодки гребца вышибает, была чужой и лишней, не хотелось об этом думать, да и просто нельзя было об этом думать, потому что такие мысли известно куда заводят. По всему выходило, что следующим должен быть Яровенко Дмитрий, опустившийся наркоман, и все нужно было обставить как обычную разборку, потому что Яровенко героином, ясное дело, подторговывал, значит, не заплатить мог или еще что. Эти выводы Андрей делал, слушая за кружкой пива своего контакта, — крепкого, коротко стриженного мужика в черных очках, которые он вот уже третью встречу не снимал. Мужик по всему был бывший мент, и отчет его был отчет ментовской. В какой-то момент Андрей поймал себя на том, что вместе с содержанием пытается еще запомнить и слова, и интонации, и очень на себя рассердился. Потом он подумал, что когда все произойдет, этот бывший мент по своим старым каналам может о случившемся узнать, а дальше и вычислять ничего не надо. Но мужик знал только номер пейджера.


Все равно больше, чем есть, уже застраховаться нельзя. Все равно он доведет все дело до конца. И следующим по его приговору будет Яровенко Дмитрий.


Глава 4. Иван


Иван решил, что завяжет, и завязал. Он решил, что будет работать, несмотря на насмешки некоторых дружков, и на совесть работал. И был он парень совсем не глупый, сильный и молодой. И хозяин его приметил. Позвал к себе в кабинет после работы, усадил, дал бутылку пива, стакан, налил пива себе.


— Присматриваюсь к тебе, Иван, — работаешь хорошо, не пьешь, не воруешь, так?


— Стараюсь, Семен Давыдыч, деньги нужны, может, знаете, жена у меня, дочка маленькая, а сейчас за что ни возьмись — переплачивать надо, я ведь и еще могу, ну, в смысле больше работать, вы только скажите, чего делать.


Хозяин потянул из стакана пиво, посмотрел на Ивана, будто не веря тому, что слышит.


— Но ведь вы, молодые, сейчас по-другому всё норовите, чтоб не работать, а у тех, кто работает, забрать.


— Это не про меня, Семен Давыдыч. — Иван все не понимал, к чему весь этот разговор. — Я про это так думаю, что если все отнимать начнут, так и отнимать нечего будет, и жизнь вся остановится, а такого быть не может.


— Да ты прямо философ...


— Какой есть, только я точно знаю, что, может, и не завтра, а будет порядок.


—С чего же он устроится — твой порядок? Пока всё больше в другую сторону.


— Этого я не знаю, только вы-то вот работаете, не бросаете, и другие работают, так вот и устроится.


— Занятный ты малый, Иван, сидел-то за что?


Муторно было Ивану отвечать, но он ответил и, опустив голову, сжав кулаки, рассказал, как было.


— Дурак был и сволочь, но, видит Бог, не трогал я ее... Спасти мог, но не спас — это так, но трогать — не трогал, а за то, что спасти мог и не спас, прощения мне нет никакого.


— Жена знает?


Иван молча кивнул головой.


— Водки хочешь?


— Нет, спасибо, пойду я, Семен Давыдыч.


Хозяин не задерживал. Иван чуть не опоздал отоварить в магазине талон на сахар, масло и гречку, пришел домой, поел супу. Пока дочка спала, за едой рассказал все Ленке.


— Думаешь, уволит? — тревожно спросила она.


— Да нет вроде. Я думаю, он и так знал все.


— А чего тогда спрашивал?


— А хрен его знает. Они, евреи, хитрые. Раз спрашивал, значит, было зачем.


Тут Иван попал в точку. Семен Давыдович спрашивал не из любопытства. Дело его разрасталось. Несмотря на весь бардак, взятки чиновников, бесконечные бандитские предъявы, а может, и благодаря всему этому, дело разрасталось так, что и кооперативом назвать его язык не поворачивался. Впрочем, к этому моменту у Семена Давыдовича было уже три кооператива. Такое возникало ощущение, что куда палку ни воткни, тут она сразу и зацветет, настолько вся земля кругом истосковалась по умелому хозяину. Возможности новые открывались каждый день, с людьми такими жизнь стала сводить, что раньше и мимо пройти побоялся бы. Но и страх был нечеловеческий — а ну как завтра все это, как в двадцатые. Жена говорила: «Остановись, Сёма, ничего не надо, и так все есть». Жена преподавала в школе английский, и ее отец попал в лагеря в конце сороковых годов, чуть ли не на последней волне посадок. А умные люди в Москве говорили: «Все только начинается, через год-два такие дела завертятся — страну не узнаешь». Семен Давыдович всегда жил своим умом, но ум не был приспособлен к жизни, которая или должна была исчезнуть совсем, или с новой силой вернуться, скрипя кирзовыми сапогами. Потому приходилось идти зачастую на ощупь, как в темноте, и слушать, что сердце подскажет, или душа, или как оно там еще по-разному называется.


И по всему выходило — останавливаться нельзя. Бежать впереди всех ни к чему, но и останавливаться нельзя. И еще по всему выходило, что раз вперед идти, то и люди новые нужны — и из исполкома, и из ментовских, но от этих в работе толку нет, а нужны молодые, голодные, которые работать могут и хотят, которые, если будет будущее, в этом будущем смогут стать опорой.


Конечно, Семен Давыдович знал всю историю Ивана. У него самого была дочь такого возраста, хорошая, воспитанная девочка, играла на фортепьяно и уж точно никуда бы к незнакомым людям не поехала. Но от одной только мысли такая ярость пробирала — стрелять, стрелять их, сволочей, надо было. Нет злодейства страшнее, чем вот так над беззащитным ребенком надругаться. Но это его дочь была беззащитным ребенком, а какие сейчас в шестнадцать лет бывают другие девочки, Семен Давыдович знал хорошо, в том числе и по собственному опыту.


Он смотрел за Иваном несколько месяцев, прежде чем решился на первый разговор, и через несколько дней после первого разговора последовал второй.


— Учиться тебе надо, — сказал Семен Давыдович.


— Да я бы хотел, — ответил Иван, аккуратно откупоривая банку с импортным пивом, — да деньги сейчас нужны — семья, вы же знаете, и потом — я и раньше насчет учебы так, не очень.


— Не прибедняйся, не прибедняйся, а деньги — что же, деньги всегда нужны, только вот молодость сегодня есть, а завтра уже и нет ее. — И ничего не предложил, потом — о работе, туда-сюда, и разошлись.


Иван после этого разговора тревоги не почувствовал, работал, много времени с семьей проводил, дочка встала на ножки и ходила сама по маленькой комнате, держась белой пухлой ручкой за обтертый край дивана. Ленка смотрела счастливыми глазами и ночью горячо благодарила в постели. Бедно жили, но не хуже других, все почти жили бедно, с потухшими глазами, и такое время, что некого спросить было: а дальше что? Ведь не может же так навсегда теперь — все хуже и хуже. Ни еды, ни одежды, водку и ту не купишь.


Семен Давыдович считал, что будущее — за ним и такими, как он. Видно, что страшно ему временами было, но это ведь как: глазам страшно, а руки делают. Это Иван еще с боксерского ринга усвоил — дашь страху верх над собой взять, всё — готов. А на зоне из-за этого только и выжил. И из-за Ленки. Сейчас вот звали ребята после работы: «Давай, Вань, в сауну, пивка, водочки, телок возьмем», — отказывался. Но так отказывался, что за спиной разговоров не слышал. Прямо в глаза смотрел: «Пацаны, спасибо, сегодня не могу».


— И сегодня не можешь?


— И сегодня не могу. — И в глаза смотрел прямо, не отводя.


Один раз уже не отказался, на всю жизнь урока хватит. Ленка счастлива была, но для вида беспокоилась: «Вань, ну ты чего, сходи с ребятами, а то сбежишь скоро от такой жизни: работа — дом, дом — работа».


— Ленка, ты мне это, верь, — говорил Иван, прижимая к себе ее гладкое, сильное, чуть набравшее после родов тяжести тело, — я как надо все сделаю, по уму все сделаю. Я пока не знаю как, но сделаю. Ты верь. У меня, может, перед тобой такой долг, что и до конца не расплачусь...


— Вот ты как думаешь, — тихо плакала Лена. — Дурачок, нет у тебя никакого долга, я есть и Танечка, и больше нет никакого долга.


Иван молчал, и Лена тогда вытащила затаенное, с чем и подступиться раньше боялась: «Вань, может, покрестимся? Сейчас многие крестятся. И Танечку покрестим. Господь, говорят, все прощает, и тебе легче будет...»


— Господь простит, и мне легче будет? — вдруг переспросил Иван, который думал об этом еще с зоны.


— Да, так в Библии написано, мне бабушка говорила.


— А как я узнаю, что Господь меня простил? Сам- то он не скажет...


— Батюшка скажет.


— А если соврет?..


— Вань, ты чего говоришь такое, ты ведь сам почувствовать должен. Я ж вот простила.


— Тебе верю, давай ты меня покрестишь?


— Да ну тебя, — засмеялась Ленка, счастливая тем, что тяжелый разговор вдруг стал шутливым, — давай спать, поздно уже. Обними меня покрепче...


После третьей совместно выпитой банки пива (а выпивали они по одной за встречу) Семен Давыдович объяснил Ивану, чего он от него хочет:


— Вот смотрю на тебя, Иван, и нравишься ты мне. Как тебя зона не поломала, ума не приложу, прямо как в кино — на свободу с чистой совестью.


Иван хлебнул пива и продолжал смотреть глаза в глаза. Лицо Семена Давыдовича было гладким, почти без морщин, выражение глаз за очками не разглядеть. Что точно можно было разглядеть, так это, что Семен Давыдович за последние полгода сильно облысел.


— Руками ты хорошо работаешь, а вот головой, наверное, еще не пробовал...


— Образование у меня никакое, чего объяснят — быстро понимаю, а самому тяжело пока...


— Тяжело что?


— Ну, что, придумать самому.


— Это потому что времени у тебя нет подумать, когда руками все время работаешь — голова тупеет, это уж так мир устроен, не нам менять. Права-то есть у тебя?


— Это в смысле... — Иван начал терять нить разговора.


— Это в смысле машину водить. Понятно, знаю — нет. Вот слушай задание на три месяца. Первое: получишь права — дам машину, не новую, но сойдет на первое время. Второе: приоденься, костюм купи, рубашки, галстук, ботинки новые, чтобы не шпаной выглядеть. Адрес вот тебе, скажешь директору, что от меня. И завтра ступай к Петровичу, да-да, к этому менту бывшему, он в курсе и объяснит тебе, что делать надо, а надо, Ваня, головой начинать работать. Ну, все понял? Через неделю ко мне придешь, расскажешь, как дела.


Иван молча сидел и смотрел на Семена Давыдовича — он все понял, но не мог просто так встать и уйти, не сказав, что ни на права, ни на костюм с ботинками у него просто нет денег, а в долг он брать не хочет, но и сказать этого он тоже почему-то не мог и просто сидел, затягивая нелепую паузу и чувствуя, как лицо краснеет, наливаясь кровью.


Семен Давыдович, с интересом наблюдавший за тем, как Иван борется с собой, мучения его решил прекратить.


— Да, вот, забыл совсем, — он медленно встал, так же медленно подошел к письменному столу и достал оттуда конверт, — деньги вот тебе на первое время.


Конверт был не заклеен, и Иван машинально приоткрыл его и тут же закрыл.


— Семен Давыдович, спасибо, я, это, отработаю, не пожалеете.


— Дай Бог, — сказал Семен Давыдович, немножко наслаждаясь происходящим.


Вот они зачем, деньги, вот они какую власть дают — раз, и жизнь человеческая меняется.


Иван ехал домой на автобусе и думал о том, как расскажет все Ленке. Денег в конверте было достаточно для того, чтобы выполнить все указания Семена Давыдовича и еще девчонкам своим чего-нибудь купить.


Но главное, что появилась надежда, то есть надежда всегда была, одной только ей и жил, но вот уверенность теперь появилась. «Может, это, простили меня там и вправду, — думал Иван, с нетерпением считая привычные остановки, — точно, сегодня Ленке скажу, что покрестимся».


До дома он бежал и, только совсем подбежав к дому, перешел на нормальный шаг. У подъезда на скамейке, как обычно, сидели бабки, замолчавшие при его появлении, Иван поздоровался, бабки ответили. Он взлетел через ступеньку, через две на третий этаж, в подъезде стоял привычный кислый запах, открыл своим ключом дверь, услышал резкий взвизгивающий голос жены, такой непривычный, и плач дочери. «Ну, вот, — подумал, — с чего это она, и не вовремя как». Заплаканная Ленка появилась из комнаты.


— Ты чего? — спросил Иван.


Она молча смотрела на него.


— Ты чего, Лен? — забеспокоился Иван. — Все нормально, жизнь налаживается.


— Ты где был?


— С Семеном сидел. С Давыдычем. На, смотри. — Он вытащил из кармана конверт.


— Митьку утром убили, — тихо сказала Лена и снова заплакала, из комнаты ее перекрывали громкие, зовущие к себе рыдания обиженной дочери.


— Как убили!? — это был не вопрос, а восклицание. Иван в ту же минуту понял, что не удивлен совсем страшной вестью, а просто хочет знать конкретно, как это произошло.


Через несколько минут, выйдя на кухню с успокоившейся дочкой на руках, Лена рассказала, что Митьку нашли рано утром на пустыре, где обычно толкали наркоту. Митька вроде был уколотый, и шприц рядом валялся, хотя шприцов и без того там было немеренно, но Митька был застрелен в голову, и это ментам показалось странным, потому что не того Митька был полета, чтобы ему в голову из пистолета стрелять.


— Это все точно? — спросил Иван.


Он сидел большой и сильный, втиснутый за старенький кухонный столик, с остывающей чашкой грузинского чая, и не хотел подпускать к себе правду, которая стояла уже за спиной. И ему страшно было, что если правда сделает еще шаг, а он обернется и заглянет ей в лицо, то не выдержит и заплачет от бессилия. Столько лет уже не плакал, все пережил — и не плакал...


— Ваня, Ваня, может, его это, по наркоте? — Ленка, бедная, хотела успокоить в первую очередь себя, что не в их дом пришла беда.


— Может, и по наркоте, — тихо сказал Иван.


— А думаешь, что, может, и нет? — Лена втиснулась на табуретку напротив и взяла его за руку.


— Может, и нет, — еще тише сказал Иван и заплакал, положив голову на руки.


И было ему страшно и жалко себя, как тогда на Сашкиной квартире, когда понял, что сотворили спьяну. Девочку ту бедную погубил, себя погубил и Ленку с дочкой погубил. Ничего не будет больше в жизни. Не услышит он первых дочкиных слов, и не поведет ее в школу, и не купит первую свою машину, и не переедут они в нормальную чистую квартиру, и не родятся больше дети, и ничего больше не продолжится, как не продолжилось у бедной той девочки, мысли о которой гнал все эти годы и которая до сих пор как живая была в памяти с огромными умоляющими глазами. Не пожалел он тогда — теперь его не пожалеют.


После того как накормила Ивана борщом и котлетами и уложила дочку спать, Лена вернулась на кухню с бутылкой коньяку.


— Выпьешь? — Вообще-то у них дома без праздника пить было не принято. — Митьку помянем, — не понимала она, первый раз, может быть, не понимала, что у него на душе. А и как понять — целый день с ребенком.


— А пошел он на хер, пить за него, — сказал мрачно Иван.


— Ты что, Вань, нельзя так о покойниках.


— Мне можно.


— Ты знаешь, Вань, — она налила все-таки на треть стакана коньяку, и они выпили молча, закусив разломанной мягкой шоколадкой на хрустящей фольге, — я вот тут думала, если это, ну, так как со старым связано, может, к ментам пойти, к теть Таниному мужу пойти можно, он майор, объяснить им все, пусть человека найдут, пусть остановят — что же это он творит такое, ведь был же приговор, всё по суду...


— А по совести?


Иван налил еще коньяку.


— А кто сейчас по совести-то живет, ты смотри — время какое, где ты эту совесть найдешь?


— Ну а мы с тобой как же?


— Вот и я тебе про нас с тобой говорю, и мы с тбой, и еще, у нас жизнь вся впереди...


— Нет, — перебил Иван, — мы-то с тобой и с Танечкой как жить будем — по совести?


— Как все жить будем.


— А ты еще говорила: покреститься надо.


— Да это-то тут при чем?


— Да нет, ни при чем. Иди, Ленка, спать, я посижу подумаю.


— Ваня, ты чего?


— Я нормально, иди спать. — Он налил себе еще коньяку и отдал ей бутылку. — Пить не буду больше. Правда нормально. Мне подумать надо.


Он сидел на маленькой кухне продуваемого звуками дома и слышал, как тихо плачет в соседней комнате Ленка — первый раз за все время вот так они, не вместе, думать стали. Но Иван чувствовал, что жизнь вывела его на какой-то новый рубеж, и все, что было с ним после зоны, было лишь подготовкой к этому, другому этапу жизни, и наверное, на этом этапе решать надо будет самому.


К ментам пойти — самое простое. Есть через кого все слить — и мужика возьмут, а расколоть такого им раз плюнуть, он и отпираться-то не станет. Но к ментам идти — позорно. К ментам идти и просить их выследить несчастного этого мужика, который все в жизни потерял (а Иван хорошо запомнил его на суде, хотя и прятал глаза ото всех). Этот мужик сделал то, что сделать должен был любой настоящий мужик, что точно сделал бы, не дай Бог, сам Иван, и сдавать его ментам было позорнее позорного. Это значило для Ивана сделать два шага назад в прошлую жизнь, где не было никаких понятий, а туда Иван поклялся точно не возвращаться.


И всего-то получалось, что выхода есть только три: пойти к ментам, пусть не самому, а через кого-то, сидеть и ждать пули в лоб — в любой день, в любую минуту, когда выйдет из подъезда за молоком или на работу или когда вечером на остановке будет ждать автобуса, но ведь он же не Митька, его не затащить на помойку: он или на работе, или дома, или с Ленкой и с дочкой. Тут у Ивана на душе совсем стало мутно. То есть это на глазах его жены и дочери кто-то подойти может и пулю пустить, и такое может быть — мужику терять нечего, после третьего убийства его все равно повяжут, и ждать он долго не будет, потому что повязать могут и после второго.


А последний выход — это самому все кончить, не ждать. Но это дурь, что, если найдут, — опять тюрьма? Нет. Да и рука не поднимется. Что делать? Ленку ведь так не остановишь, она и сама может пойти и рассказать все. Ох, мужик, мужик, что ты задумал, сидел на суде такой пришибленный, и — на тебе. А если не сам, если нанял кого? Тогда точно не остановить. Вон как оно все обернулось, Иван Сергеич. Ты думал, что зоной расплатился, а настоящая-то расплата впереди, думай, думай, Иван Сергеич, все на кону, и даже сколько тебе дней осталось, ты не знаешь...


Глава 5. Курт


Курт говорил, что если американца спросить, что такое Норвегия, то американец скажет, что это столица Швеции. У Курта было хорошее чувство юмора. Однажды, днями спустя после расстрела студентов на площади Тяньань-Мынь, Курт резко затормозил машину в центре Осло, пропуская группу молодых китайцев. На недоумение спутницы он ответил: «Я же мог их задавить, а их теперь и так мало осталось». Наверное, у него было то, что принято называть английским чувством юмора. Наверное, если бы ему сказали, что у него английское чувство юмора, ему бы понравилось. Еще Курт обладал всеми качествами, необходимыми для радушного приема советскими людьми в 1990 году, а может быть даже, качества эти были инвариантными относительно времени. Курт был молодой иностранец (норвежец), он был неженат и зарабатывал на жизнь в буквальном смысле своими руками, так как по профессии был скульптором. Он ни разу не был женат к своим тридцати годам и был очень красив. То есть он был очень высокого роста, отлично сложенный молодой человек с умным лицом, ясными голубыми глазами и роскошными русыми вьющимися волосами почти до плеч. И еще у него было чувство юмора. Вы можете не поверить и сказать, что так не бывает, что наверняка у него были явные или скрытые пороки, способные уравновесить все это великолепие. Насчет скрытых ничего не известно, но явных точно не было. Более того, к скорейшему успокоению всех, кого это могло бы заинтересовать, Курт был мужчиной с традиционной сексуальной ориентацией. Более того, он любил женщин не только как художник, но и вполне по-человечески. Правда, при этом отдавал явное предпочтение девушкам, похожим на знаменитых актрис. Буквально за месяц до поездки в Ригу и знакомства с Катей и Андреем он расстался с девушкой, удивительно похожей на молодую Настасью Кински. За такое сходство и за очень хорошее происхождение Курт долгое время мирился с ее разного рода странностями и причудами, но последняя выходка изменила существующий баланс. На пустынной ночной дороге, соединяющей маленький городок, где Курт с друзьями и коллегами отмечал открытие своей выставки, и старинную ферму, купленную два года назад и пока лишь частично отремонтированную, девушка, похожая на молодую Настасью Кински, громко закричала и схватила Курта рукой за колено, требуя немедленно остановить машину. С этого мгновения и до того, как Курт осознал, что сидит в машине с включенными фарами, а подруга его скрылась в поле начинающей созревать кукурузы, прошло не больше минуты. Следующие пятьдесят или шестьдесят минут дались Курту тяжело. Он оставил машину и побрел среди упрямо вылезающих из земли растений, криком призывая свою подругу вернуться. Пошел дождик, и стало совсем холодно и страшно. Он не мог бросить поиски и оставить девушку одну в холодной темноте и понимал, что может провести в этих поисках еще много часов. Он вернулся к машине погреться, ругая себя за то, что, в принципе, устроил свою жизнь так, что оказался в подобной ситуации. Девушка сидела в машине и плакала. Он не знал, сколько времени она там сидела, и так никогда и не узнал этого, хотя ему было очень любопытно понять, почему же все-таки она не дала ему знать, что вернулась. Причина ее побега была вполне весомой, чтобы не задавать новых вопросов. «Я не нашла его, — всхлипывала девушка, ожидая от Курта моральной поддержки, — я не нашла его и теперь не смогу ему помочь. Господи, как это все ужасно, что мы с тобой наделали...» Справедливости ради надо сказать, что девушка сознательно брала на себя часть вины за якобы сбитого ими на дороге зайчика, который убежал в поле, хромая на заднюю лапку. Курт попытался очень мягко объяснить, что, наверное, она заснула и все это приснилось ей, но ответом ему были новые рыдания, в которых прошла добрая половина ночи. Потом девушка успокоилась, согревшись одеялами, глинтвейном и многократными, очень убедительными объяснениями Курта, что если зайчик убежал так быстро, то он не совсем безнадежен и шансы его выжить весьма велики.


Чего нельзя было сказать о шансах на продолжение его отношений с девушкой, похожей на молодую Настасью Кински. Всякому художнику нужны для поддержания творческой энергии эмоциональные всплески, но Курт был человеком очень уравновешенным и определенно не находил вдохновения в бессмысленном блуждании по ночному мокрому полю, тем более, что внутренний голос подсказывал, что зайчик — это только начало.


Курт не звонил ей после той ночи и не отвечал на ее звонки. Он получил приглашение на симпозиум молодых скульпторов стран Балтийского моря в Риге как раз в момент наступившего осознания своего одиночества. У него не было вопроса, ехать или не ехать. Ему только было немножко жалко, что симпозиум будет проходить не в Москве или Ленинграде. Курт был человеком, далеким от политики и нюансов межнациональных отношений, но почему-то был твердо убежден, что Рига — это не совсем Россия. Но ему все равно с самого начала все очень понравилось. Ну, почти все. Немножко не понравилась странная гостиница в самом центре города, которой местные жители почему-то очень гордились, хотя и выражали открытое презрение стоящему напротив памятнику. Немножко странной была еда, особенно завтраки, и Курту, человеку малопьющему, не дано было понять, что плохой закуски не бывает. Еще немножко разочаровали женщины, которые очень напоминали жительниц к югу от Норвегии расположенных стран. Но это до того момента, как его познакомили с Катей. Его познакомили с Катей вечером на очередном банкете и представили «нашей молодой актрисой». Катя засмеялась и сказала на хорошем ученическом английском, что это неправда, что никакая она не актриса, но какое это могло иметь значение? Курт влюбился в нее сразу, в первый же вечер, он никогда раньше не видел таких лиц, он влюбился сначала в ее лицо. На следующий день он только и думал, встретит ли ее вечером или нет. По всей видимости, список развлечений местной богемы был ограниченным в Риге на той неделе, или судьба была к нему благосклонна, или, может быть... Курт даже не успел подумать, что, может быть, именно Катя проявила инициативу насчет их второй встречи, потому что Катя познакомила его с Андреем. Это было так несправедливо. Нет, Андрей ему понравился, и они чудесно закончили вечер в каком-то баре, очень много смеялись, Курт делал все возможное, чтобы ни Андрей, ни Катя не почувствовали, как он хочет остаться с ней вдвоем, просто смотреть на ее лицо, просто слушать ее голос, просто ловить на лету в пьяном гомоне капельки ее смеха, осмелиться и поправить рукой волосы... Они говорили про перемены в стране, Курт спрашивал о смысле тех или иных демонстраций, кто за кого и против кого, нравится ли им Горбачев, и все это было бы так интересно слушать и обсуждать всего лишь день назад. Он набрался смелости и признался, что очень хочет посмотреть Москву. Катя, не дожидаясь ответа Андрея, сказала, что теперь это легко и она пришлет ему приглашение. Она оставила ему два номера телефона. «Second number is his, — она кивнула в сторону Андрея, — most of the time you can find me at this number».


Два номера телефона в любом случае было лучше, чем один, но в этот момент не это было для Курта важным. Какие бы отношения ни связывали Катю с Андреем, они не были вечными, а он сам только что получил шанс продолжить отношения с Катей со своей стороны. Он был достаточно тактичным, чтобы даже не просить о встрече на следующий день. Трубку снял Андрей, который был очень любезен, сказал, что Кати нет дома, и спросил, не изменил ли Курт свои планы приехать в Москву.


Курт прилетел в Шереметьево через месяц после этого разговора. Катя дважды звонила ему в течение этого месяца, Курт обеспокоенно спрашивал, не слишком ли финансово обременительны эти разговоры. Разве он мог понять, что это было за счастье, — без всякого страха и лишь с небольшими техническими препятствиями обрести возможность, пока пусть только по телефону, общаться с остальным миром. «Нет, — говорила Катя, — пустяки». Как и все другие люди, она не могла себе представить, как мало пройдет времени и многое изменится и как рухнут все старые стены. Сколько накопилось за десятилетия желания видеть мир и общаться друг с другом. Это вот желание, вырвавшись на волю, и снесло все стены, хотя в учебниках по этому поводу будут другие объяснения.


Итак, теплым июньским днем Курт прилетел в Москву и, пройдя через испытания аэропорта, выбрался в город. Катя встречала его, они вместе ехали в такси, она отвезла его на квартиру, которую продолжала снимать по причинам скорее психологическим — она говорила Андрею, что им нужно иногда отдыхать друг от друга. Он смеялся, что они последнее время и так видятся нечасто, но не старался переубедить или не очень сильно старался, что и останавливало Катю от окончательного переезда к нему. Курт с улыбкой выслушал инструкцию насчет того, как себя вести, сказал, что все прекрасно понимает и будет вести себя как мышка. Он привез ей в подарок шампунь, и кажется, она удивилась, поставила его на полку в маленькой ванной (квартиру прибрала к приезду Курта, и квартира была девственно бесполой), но все это были мелочи. Они еще совсем не знали друг друга, она даже не подозревала, как он сильно в нее влюблен, у них все было еще впереди, по крайней мере, Курт в это верил. Катя понимала, что ей предстоит несколько тяжелых дней хождения по театрам и музеям, но это было не страшно — она специально спланировала эту неделю, ну и, конечно, Курт был ей симпатичен. Вместе они смотрелись как пара с обложки еще не читанных журналов.


По прошествии пяти дней Курт окончательно потерял голову от Кати и сильно охладел к Москве. «А этот твой родной город, откуда ты приехала, он, наверное, намного... — Курт даже сделал паузу, выбирая слова на неродном для них обоих языке. — Is it cleaner, more friendly, more quite to live in, if you understand what I mean?» «I understand what you mean, — сказала Катя с грустной улыбкой, — may be quite, but nothing else. It is such quiteness that nothing can happen before somebody die, if you understand what I mean». Курт измучился от очередей, грязи на улицах, переполненного транспорта и плохой еды. Он почти ничего не понимал из происходящего. Он даже Катю не всегда понимал, например, когда она ставила дома в видеомагнитофон кассету с музыкальными клипами и, почти торжествуя, демонстрировала ему группу «А-НА». От усталости и бестолковости происходящего он все время хотел спать и с трудом поддерживал нить разговора. К вечеру и ужину у него появлялось второе дыхание. Ужинали в странных ресторанах, куда заходить нужно было, минуя очередь возмущенных людей. Ему не нравилось грузинское вино, а крепких напитков он почти не пил. Ничего привычного вокруг не было. Андрей придумал для него в качестве напитка водку с тоником. С Андреем здоровались разные люди. «Наверное, у вас очень много знакомых», — вежливо сказал Курт. «Нет, мой бедный очумелый друг, у нас просто слишком мало ресторанов», — ответила Катя.


— Все странно, да? — спросил Андрей.


— Это жесткий вопрос.


— Ну, так ответь жестко.


— Я попробую. Все эти годы власти, которую вы сейчас так критикуете, и необычный русский характер, и эта ужасная война и ее последствия, но я не понимаю, почему, например, нельзя просто чисто вымыть стакан? — Курт показал на стакан, стоящий перед ним.


— Курт прочел почти всего Достоевского, представляешь? — сказала Катя.


— То есть мы странно живем? — еще раз повторил вопрос Андрей.


— Ну, если это не очень обидно прозвучит, я бы сказал, что да.


— Мы не странно живем, мы плохо живем, и жили так всегда, и будем жить так всегда. И русская душа здесь ни при чем. Ее придумали, чтобы такие, как ты, могли для себя объяснить, почему мы должны всегда плохо жить.


— Но Достоевский...


— Он лжец.


— Ты не можешь так говорить.


— Могу, он великий лжец и гений, он...


— Я не хочу всегда так жить, — сказала Катя, и Курт понял, что они уже не в первый раз обсуждают эту тему.


— Не живи, — грустно улыбнулся Андрей, — ты ведь прекрасно знаешь, что и я не хочу, чтобы ты всегда так жила.


Курту было понятно, что это самый крайний пункт разговора, до которого они могут дойти в его присутствии, что совсем не помешало ему снова поднять эту тему на следующий день, когда он остался с Катей наедине, то есть без Андрея, поскольку трудно было остаться наедине среди разноцветно-безликой толпы, снующей в обоих направлениях по пешеходной улице, вымощенной большими плитами с вылезающими из-под них на равном расстоянии уродливыми чугунными отростками фонарей. Через короткие промежутки толпа сбивалась в кучу и слушала музыкантов или ораторов, похожих на городских сумасшедших.


Среди всего этого великолепия молодые люди продавали матрешек, расписные яйца, офицерскую форму и старые знамена. Курт примерил и купил зимнюю офицерскую ушанку. Катя его в этой шапке сфотографировала. Потом она тоже надела шапку и попросила продавца сфотографировать их вместе.


— Почему вы с Андреем не хотите уехать? Ведь так жить — неправильно.


— Я хочу, Андрей не хочет, он хочет, чтобы я уехала одна, ты же слышал вчера...


— Но, может быть, в его возрасте...


Катя не дала ему закончить фразу. Она остановилась резко, так что он по инерции толкнул ее в плечо. Она повернулась к нему и сказала, глядя в его ясные голубые глаза: «Курт, ты хороший парень, я не дура. Давай будем исходить из того, что я не дура. Я все понимаю. Я знаю все, что ты можешь мне сказать, поэтому лучше не говори. Я люблю Андрея, это очень серьезно. Если ты хочешь продолжать со мной общаться, то должен все это принять. О'кей?»


Какая она была красивая в этот момент, как он хотел, чтобы эта девушка была с ним, но понял, что она говорит серьезно и может рассердиться, если он начнет объяснять, что его не так поняли.


— О'кей, — сказал он.


— Тогда давай купим мороженое, — сказала Катя. — Мы почему-то всегда считали, что в нашей стране самое вкусное мороженое, вот тебе еще одно вранье.


Через день Курт улетел, оставив им приглашение в Норвегию и добившись их твердого согласия. Андрей сказал, что Катя, по меньшей мере, точно приедет. Катя сказала, что не поедет одна.


Каждую неделю Курт писал им письма, и они отвечали. Катя начинала, но Андрей всегда приписывал несколько строк, обычно смешных. Всего несколько лет назад, когда не было электронной почты и мобильных телефонов, простой листок бумаги с написанными от руки словами был почти единственным средством, сближавшим людей во время разлуки. «My mother is watching TV every day, — писал Курт, — and now she is every time telling me what’s happening in Russia. She is an old woman and she doesn’t understand a lot about all these changes in the world, but I should say I don’t understand either. How are you my friends? All these strikes and civil unrests, all these political debates, is it becoming better or worse? My mother is asking you, Andrew, she knows you are very smart, whether Gorbachev supports communists or democrats. I’m looking forward to see you soon here in Norway. I’m sure you will like it here. Please do not hesitate to tell If can do anything for you».


Глава 6. Андрей


Момент выбора, который всегда наступает неожиданно, неожиданно и наступил. И неожиданность на этот раз стала утренним телефонным звонком, за которым последовало тяжелое молчание. «Вы говорить будете?» — второй раз раздраженно крикнул в трубку Андрей и услышал в ответ: «Поговорить надо». «С кем я говорю?» — уже спокойно спросил Андрей и понял, что знает ответ, он понял это по тому, как забилось в груди сердце и дрогнула рука, держащая трубку.


— Иваном меня зовут, да ты и сам знаешь. Надо нам поговорить. Давай стрелку забьем. В двенадцать у Макдоналдса на улице. Я в джинсах буду и в белой рубашке. Узнаешь.


Андрей молчал.


— Как хочешь. Приходи. Хуже уже не будет. А второй раз я не стану звонить. Приходи, мужик, поговорим.


Он остался с трубкой в руках на холодном паркете и повернулся, услышав Катины шаги.


— Андрюша, кто это? Что с тобой?


— Все нормально, это по работе.


— Ты знаешь, как я ненавижу, когда ты врешь. По какой работе, посмотри на часы. Ты что, в дежурной аптеке работаешь? Не хочешь говорить — не говори, но врать-то зачем? — Она повернулась и пошла в ванную.


Итак, делать нужно сразу два важных выбора. Еще вчера можно было не делать ни одного, хоть это и было нечестно по отношению к Кате, но теоретически оставалась возможность продолжать все как есть и уже потом решать — говорить Кате или не говорить. Теперь такая возможность почти растаяла. Андрей знал, что происходит в жизни его недавнего собеседника, знал про работу, жену и ребенка и понимал, что в нормальной ситуации от Ивана не надо было ждать ничего дурного, но теперь ситуация уж точно была ненормальная. Иван все понял, и он защищал себя и свою семью. Он защищал свою жизнь от человека, который хотел ее разрушить точно так, как сам когда-то разрушил чужую жизнь.


Надо было решать — идти или не идти на встречу и говорить ли что-нибудь Кате. Теоретически завтра ему могли проломить голову или засунуть меж ребер нож. Теоретически за ним могли прийти менты. Все это Иван мог устроить и не звоня ему по телефону и не назначая встречу. Встреча ему могла быть нужна как доказательство для ментов, если он сможет завтра расколоть Андрея на разговор и, например, запишет его. Он может начать торговаться и поставить свою жизнь против Катиной.


Но все это можно очень быстро закончить, если завтра в двенадцать часов дня прямо посреди толпы всадить ему в лоб две пули, разбрызгивая вокруг кровь и кусочки черепа и мозга, не обращая внимания на взрослых и детей, увидеть, как все замрет на мгновение, а потом взорвется человеческим визгом и паникой, кто-то бросится вон, кто-то кинется на него... Каракозов, мать твою. Очень дурная мизансцена, но — два выстрела, а потом, если успеть, в себя, закончат всю историю. Всю историю жизни. Надо будет только подумать о том, как оградить Катю от всего, что за этим может последовать. Это самый простой конец. Надо честно признаться, что это самый простой конец. Просто очень страшно и непривычно пока думать, что все закончится завтра, но в запасе есть еще целый день.


— Андрей, ты мне скажешь, что с тобой?


Катя вышла из ванной, обернутая полотенцем. Невысушенные волосы тяжелыми волнами нависали на плечи. Она слишком хорошо узнала его за это время, она слишком любила его, она мучилась последние месяцы, чувствуя, что что-то с ним происходит, но гнала дурные мысли, потому что Андрей ни разу не дал ей повода усомниться, что все в порядке, кроме того случая, после Рима, когда ему стало плохо, но он и тогда смог успокоить ее... Сейчас — другое. И она должна знать, что это.


— Скажу, — ответил Андрей, — когда ты вытрешься, оденешься и мы позавтракаем.


Ему нужно было еще немножко времени, чтобы собраться с силами и рассказать все спокойно и уверенно. Она должна все сделать так, как он скажет. Чего бы это ему ни стоило.


— Когда я последний раз говорил, что люблю тебя? — спросил Андрей спустя мучительные минуты, преодолевая нарастающее напряжение молчаливого завтрака. Его полупустая чашка чая, ее полупустая чашка кофе.


— Исходя из моего небогатого литературного и жизненного опыта, такое начало разговора ничего хорошего не обещает.


— Я очень люблю тебя, Катя. На свете нет никого и ничего, что бы я любил больше, чем тебя. Ты знаешь, что я говорю правду, ты знаешь, что я не смог бы сказать тебе этих слов, если бы не чувствовал так...


— Да, знаю, — тихо сказала Катя.


— Я хочу, чтобы у тебя была очень счастливая жизнь...


— А у тебя? А у нас? Ты не хочешь, чтобы у нас была счастливая жизнь?


— Конечно, хочу. Конечно, хочу, — повторил Андрей. — Я только этого и хочу, но есть одно препятствие, о котором я не могу и не хочу тебе сейчас говорить. Я хочу попросить тебя... на несколько дней уехать к себе, потом я позвоню тебе через эти несколько дней, и надеюсь, что все будет хорошо.


— Это связано с твоим здоровьем?


— Нет, просто у меня есть проблемы, с которыми мне нужно разобраться. Это серьезные проблемы, но я думаю, что смогу их решить. Мне будет гораздо спокойнее, если... тебя не будет рядом. Извини, я имел в виду, что...


— Я поняла, — сказала Катя, — ты хочешь, чтобы я уехала, и ты позвонишь мне через несколько дней. Пять, семь?


— Да, пять — семь.


— Но ты обязательно позвонишь.


— Да.


— Я так люблю тебя, Андрей, ты — самое лучшее, что было у меня в жизни и что будет у меня в жизни. — Она уже плакала и не вытирала слезы.


— Успокойся, моя красавица, всего несколько дней... — Как ему хотелось, чтобы это было правдой. — Всего несколько дней, и все будет по-другому. Вся жизнь изменится, все будет по-другому.


Андрей и сам не знал, почему из всех возможных слов он выбрал именно эти. И уж тем более не знал он, насколько эти его слова окажутся пророческими.


Катя уехала, взяв с собой только самое необходимое. Он не стал уговаривать ее взять побольше вещей, потому что это было бы подозрительным. Она легко согласилась на то, чтобы он не отвез ее сам, а вызвал такси. Она как будто смирилась со всем, что происходит, и хотела только, чтобы все это быстрее закончилось.


День прошел в нервной суете. Андрей был достаточно дисциплинированным человеком и очень многое успел сделать, исходя из предположения, что каждый день жизни в его ситуации может оказаться последним, но все равно сделать еще нужно было много. Он приготовил для Кати все документы, включая и документы на купленную кооперативную квартиру, и сберегательные книжки на предъявителя, телефоны нужных людей с точными инструкциями, кого, о чем и как просить, и свое прощальное письмо. Андрей не хотел оставлять все это дома и не доверял вокзальным ячейкам, поэтому отвез бумаги человеку, который должен был позвонить Кате и передать ей все это через сорок восемь часов после того, как получит посылку от Андрея, если, конечно, в течение сорока восьми часов Андрей не заберет ее сам. К последнему письму было страшно подступиться. Он знал, что, возможно, когда-то его предстоит написать, и легко бы его написал, если бы это был рассказ или монолог в сценарии. Но в реальной жизни он не знал, что будет знать Катя через сорок восемь часов, будет ли он жив или нет, будет ли арестован или нет, будут ли в связи с этим допрашивать Катю, а самое главное — только сейчас он понял, что не хочет с ней прощаться, как не хочет почти никакой здоровый человек умирать. А прощание с Катей и было — смерть, потому что было ее прямым следствием. Прощание с Катей было прощанием со всем этим огромным миром, жестоким, несправедливым, умеющим делать так больно, но и умеющим дарить такую сладость и такое счастье. Это было прощание с квартирой, в которой помнил себя еще подростком, с книгами в книжных шкафах и любимым письменным столом, с ожиданием весны и вкусом хорошего грузинского вина, и все это было прощанием с Катей. Он долго просидел за столом, глядя в окно. За окном жило своей обычной жизнью теряющее силу московское лето с громкими голосами детей, которые начали возвращаться из пионерских лагерей. Нужно было или объяснять все, или не объяснять ничего. Он понял, что у него просто нет сил объяснять все, и Катя, скорее всего, никогда не поймет, почему сегодня они виделись в последний раз. Ему было очень больно, он даже и представить не мог, что будет так больно. Он написал на листке бумаги: «Прощай, моя единственная любовь. Не суди строго. Поверь, что по-другому быть не могло...» — и пролежал потом долго на диване, поджав колени к подбородку и вздрагивая от рыданий, которые не мог остановить.


Не было страха совсем, а была такая нестерпимая боль — он прощался и просил прощения и совсем не думал о том, где может встретить следующую ночь. Успокоительные таблетки, как всегда, помогли, и он проснулся в девять утра готовым к сегодняшней встрече, как бы она ни закончилась.


Высшие силы, у которых Андрей никогда не просил прощения по причине натянутых с ними в последние годы отношений, распорядились так, что этот день оказался днем отсчета новой жизни не только для Андрея, но и для всех остальных людей этой страны, хотели они того или не хотели. Потому что Андрей собирался на встречу с Иваном Матвеевым утром 19 августа 1991 года, и к тому времени, как Андрей принял душ и побрился, попил чаю с вареньем и съел бутерброд с сыром, думая о своем, надел рубашку, джинсы и пиджак, колонны танков и бронетранспортеров с разных сторон уже вползли в Москву и теперь с тяжелым уверенным напором двигались по московским проспектам к центру города. На периферии сознания Андрей зафиксировал этот шум, но голова была тяжелой, и в ушах будто слышался звон — так бывало всегда, когда поднималось давление. Андрей был очень сосредоточен и ни на что не обращал внимания. Телефон его был выключен со вчерашнего дня, а телевизор он вообще никогда не включал, телевизор был Катиной игрушкой, так что все новости Андрей узнал уже на улице, минут через пять после того, как вышел из дома. Шум стал совсем отчетливо слышен — казалось, что где-то кричали, — и редкие люди вокруг куда-то спешили и были очень возбуждены. Андрей остановил мужчину, по виду ровесника, и спросил, что случилось. Мужчина посмотрел на него как на пришельца.


— Горбача скинули, — прокричал он почти радостно от того, что есть у него с кем поделиться этой новостью, которую аполитичные домашние, видно, обсуждать не хотели. — Переворот. Танки по всей Москве. Чрезвычайное положение.


— А кто скинул-то? — спросил Андрей.


Он не был уверен, что хочет, чтобы новая реальность овладела им, и спросил скорее машинально — ну уж слишком велика и всеобъемлюща была эта реальность, чтобы пропустить мимо себя. К ним подошли молодой человек с девушкой, потом еще кто-то.


— Как кто? Коммунисты, суки, скинули. — Человек все более возбуждался по мере того, как количество слушателей возрастало.


— Ты сам-то куда? — спросил мужчина.


— На Пушкинскую, — ответил Андрей буквально, не осознав еще так сразу, что вопрос носил скорее политический характер.


— Молодец, — одобрил мужчина. — А там, может, и до Манежа прорвемся.


Все остальные — а их было уже семь человек — пошли за ними.


Это было похоже на сон, на абсурд, это никак не могло быть реальностью. За десять минут этого утра из человека, который с большой вероятностью шел сводить счеты с жизнью, Андрей шаг за шагом, без всякого желания или активного действия, превращался в участника общественного события, масштабы которого у него не было возможности оценить. Он не участвовал в разговоре, который шедшие с ним люди вели между собой. Он не до конца понимал, что через несколько минут ему нужно будет определиться. Он не был политизирован. Он не одобрял то, что происходило в стране. Он не очень любил Горбачева, но его эмоции по отношению к противной стороне были гораздо определеннее. Он их ненавидел. Они управляли страной, в которой у него не осталось другого выхода, как стать убийцей. Им овладевала злоба, и он волновался, что не сможет принять правильное решение.


В переулках на подходе к улице Горького виднелись армейские грузовики. Их было несколько, но солдаты сидели внутри. Случайных прохожих на улицах не было. Не было играющих детей, не было хозяев, прогуливающих своих собак, не было бабушек с пакетами молока в авоськах. С улицы Горького доносился гул передвигающейся техники и гул толпы.


— Стоп, — решительно сказал первый мужчина. — Нас такой кодлой могут не пропустить.


Он оглядел свой отряд: их было точно больше десяти человек.


— Идем по два — по три, по разным сторонам дороги. С интервалом в минуту. Если хотите, встречаемся у памятника Пушкину. Ты со мной?


— Да, — сказал Андрей. — Только мне через Макдоналдс надо пройти.


— Макдоналдс, — усмехнулся мужчина, — давай, если работает. Сам не завтракал. Устроят они нам Макдоналдс, суки эти. Николай. — Он протянул руку, и Андрей ее крепко пожал.


Мимо двух грузовиков с солдатами они подошли к Пушкинской площади со стороны бульвара. На улице Горького действительно стояли танки с интервалами метров в двадцать. Между танками перемещались небольшие группы гневно настроенных людей, которые постоянно что-то выкрикивали. У некоторых танков башни были открыты, и высунувшиеся солдаты слушали, что им кричат снизу. Напротив памятника, через дорогу, наплевав на запреты, митинговала толпа человек около ста. Ресторан, как и следовало ожидать, был закрыт. Столики с улицы убрали. Там тоже толпились люди.


— Мне туда, — сказал Андрей, показав в сторону ресторана.


— Зачем? — спросил Николай. — Нам к Манежу. Надо успеть, пока улицу не перекрыли. Мне звонили — сказали, наши на Манежной собираются.


Он инстинктивно принял Андрея за своего, что было приятно. Но старая жизнь цепляла Андрея столько лет, что даже события вселенского масштаба не могли разорвать эту связь за полчаса.


— Тебе надолго? — недовольно спросил Николай.


— Минут на десять, — соврал Андрей.


Он был почти уверен, что никого не встретит сегодня около ресторана, и понимал, что правильнее было бы идти домой и ждать нового звонка, не втягиваясь в эту большую и непонятную пока разборку. Но так было правильно по прошлой жизни, которая сама была не очень правильной. Он не хотел оставаться сегодня один у замолкнувшего телевизора с возможно замолкнувшим телефоном. Все потом, если будет потом.


— Дождись меня, — уже тверже сказал он Николаю. — Через десять минут у подземного перехода.


— Идет, — согласился Николай. — Пойду пока посмотрю, что там на улице. Давай только быстрей, пока не перекрыли.


Через десять минут решительным шагом они пошли в сторону Манежной площади. Движение никто не перекрывал, и разрозненная толпа прямо по улице, мимо танков, шла к Манежной площади. Навстречу тоже шли решительно настроенные люди. Редкие автомобили пробирались куда-то по своим надобностям и отчаянно сигналили. Светило солнце, но было прохладно. Николай остановил кого-то из людей, движущихся навстречу, и ему объяснили, что идти надо к Белому Дому, потому что там Ельцин, и его надо защищать. Николай задумался, но потом сказал, что к Белому Дому они еще успеют. Андрей с ним согласился. У него теперь был напарник, и у напарника был план. На Манежной площади он должен был встретиться со своими и там уже решать, что делать дальше. На башне ближайшего танка сидел молодой сержант. Он попросил закурить. Андрей протянул ему сигарету, парень наклонился и спросил, можно ли взять еще. Андрей дал еще две. Пожилая женщина сердито крикнула сержанту: «Оккупанты, уходите отсюда» — и застучала ладонью по броне танка. Сразу несколько человек присоединились к ней. Парень нахмурился, ему жалко было бросать недокуренную сигарету, но и крики тоже слушать не хотелось. Наверное, он был в танке старшим и ему надо было принимать решение. Он надел шлем и сказал что-то в микрофон. Похоже, ответ его не удовлетворил.


— Оставьте его, — громко сказал Андрей, — он-то здесь при чем? Ему приказали — он и приехал. Вместо того чтобы орать на парня, лучше бы объяснили ему, что происходит. Может, ему сказали, что здесь американцы высадились.


— Молоток, — одобрил Николай. — А ну-ка сделайте ему политинформацию, — приказал он парню с девушкой, похожим на студентов.


По площади, не закрытой еще стеклянным куполом и не заполненной маскарадными зверюшками, как гонимые ветром обрывки газет, метались небольшие группы людей. Возбуждение нарастало, но не находило выхода. Андрей смотрел на все происходящее, и все больше появлялось в нем отстраненности — он был и участником событий, смысла которых не до конца понимал, и в то же время ему хотелось запомнить все вокруг: звенящий холодный ветер, растерянные лица людей на площади и на тротуарах, солдата на башне танка, с наслаждением докуривающего бычок сигареты, радостно и тревожно обнимающих друг друга юношу и девушку...


— Ну, чего делать будем, доцент? — сосредоточенно спросил Николай. — Чувствую, без толку мы здесь стоим, может, и правда надо к Белому Дому двигать?


— А что в Белом Доме?


Николай не удивился вопросу. Как и всякий почти командир, он изначально предполагал определенную степень бестолковости со стороны своих подчиненных.


— Говорят, Ельцин в Белый Дом прорвался. Он там, Хасбулатов, Руцкой — вроде они этим не подчинились.


— И что?


— Ну как что? Надо народ собирать. Если народу много будет, танками давить не начнут.


— Во-первых, и без танков можно газом разогнать, а во-вторых, в Праге же танками давили, что их здесь-то остановит?


— Не, ну ты точно доцент, — с меньшей уже степенью одобрения сказал Николай. — Сам-то ты что предлагаешь?


— А я то же и предлагаю. Просто обманывать себя не надо относительно того, чем все это может закончиться. Захотят подавить — подавят как тараканов.


— Думаешь, решатся?


— Думаю, что пока не знаю. Я пока не очень понять могу, что происходит. Поехали.


До Красной Пресни добрались на метро, как в обычный день, только людей в поезде вроде было меньше обычного. Но на выходе из метро все было по- другому — маленькими и большими группами, поодиночке, разных возрастов, в солдатских бушлатах и с противогазными сумками — сосредоточенные люди сливались в несколько потоков, с разных сторон обтекающих пространство перед Домом России. И никто им не мешал, на безопасном расстоянии курили и тихо переругивались молодые ребята в милицейской форме. Военных нигде не было видно.


— Все это похоже на бред, — сказал Андрей.


— Почему?


— Потому что они ничего не делают, чтобы останвить поток людей сюда, из чего можно сделать два вывода: у них нет плана, и они не знают, что делать, или наоборот, у них есть план, и они устроят здесь месиво, чтобы запомнили надолго.


— А мне по херу, — сказал Николай, — мне терять нечего, я до последнего пойду.


— Ты женат? — спросил Андрей.


— Вроде женат.


— И дети есть?


— Сын, восемнадцать лет, оболтус, блин, но это ты сюда не путай, я сказал, мне терять нечего, я в своем еще уме. Довели страну, коммуняки-суки, ненавижу!


Несколько минут они шли молча. Сливающаяся из ручейков толпа сама несла их навстречу неведомому продолжению дня.


— А ты сам-то, — спросил теперь Николай, — чего сам-то? Ну, женат, дети... Ты сам-то чего решил?


— Про это потом расскажу. А решать чего же, я здесь, с тобой, чего еще решать?..


— До конца?


— Это я тебе пока не скажу. Пока не пойму, что происходит, не скажу. Не могу в игру играть, если правил не знаю.


— Так это тебе что — игра?


— К словам не лезь, сказал: я здесь, с тобой, а признания с меня брать — так ты не следователь и не священник.


— Не пойму я тебя, мужик...


— А ты и не старайся, зачем тебе меня понимать?


— А может, ты шпион?


— Чей я шпион — японский? Совсем сдурел. Брось эту херню всю. Давай слушай, чего там говорят.


Седой небритый человек с депутатским значком на пиджаке выкрикивал что-то в мегафон и собирал вокруг себя толпу. Андрей и его напарник подтянулись поближе. Ничего не было слышно. Из первых рядов сказали, что кто-то уже пошел за другим мегафоном. Толпа напряженно переговаривалась. Оказывается, двумя часами раньше на этом самом месте, стоя на танке и прикрытый железными щитами, Ельцин прочел какую-то декларацию. Принесли другой мегафон. Мужчина стал разбрасывать вокруг отрывистые фразы, и с каждой следующей он будто набирался от толпы сил и не мог остановиться, наслаждаясь теми звездными минутами, которые никогда больше в его жизни не повторятся: «Мы не признаем ГКЧП, долой ГКЧП, позор, нужно выиграть время, Россия — со своим президентом, армия перейдет на нашу сторону, живым кольцом защитим свободу...»


Мегафон у него вежливо отобрали, и другой человек с военной выправкой стал давать простые, понятные указания: «Баррикады, теплая одежда, у кого есть — противогазы, горячую еду постараются подвезти, но на всех не хватит, записываться — вон там столы стоят, разбиться по сотням, у каждой — свой сотенный».


Толпа зашевелилась, распадаясь на мелкие кучки, в каждой из которых созревало свое решение.


— Ну что, мужик, понял теперь правила? — насмешливо спросил Николай.


— А ты?


— А я и раньше понимал.


К их разговору прислушивались другие, и Николай отвечал уже не одному Андрею, а может быть, будущему своему отряду.


— Кто сомневается, лучше домой идите, а кто не сомневается, записывайтесь. Кто в армии служил — в первую очередь.


— Я студент, из Медицинского.


— Какой курс?


— На четвертый перешел.


— Сгодится. Кто в армии служил и медики — в первую очередь. Не пройдут, суки, стеной станем — не пройдут.


Андрей отошел на несколько шагов и закурил. Иногда его толкали, но тут же извинялись. Люди были напряжены, но не озлоблены. От таких вот, как Никлай, овладевала толпой решимость.


Весь предыдущий жизненный опыт, все, что сумел обрывками подумать Андрей о происходящем, все эти люди, которых он встретил в течение дня и которые с каждым вновь прибывшим уменьшали свободное пространство перед Белым Домом, — всё говорило Андрею: не твое это место. Столько наивности, слепоты и веры в светлое будущее на одном вытоптанном участке земли! Неужели у всех этих людей так уж и не было, что терять? Он оглядывался вокруг. К вечеру стало прохладнее, и понемногу накрапывал дождь, а человеческий муравейник приобретал всё более осмысленные очертания. Он вслушивался в обрывки разговоров, до песен под гитару очередь еще не дошла — большинство людей, скорее всего, осознавало, что ночью может произойти что-то страшное, и с решимостью обреченных продолжало дружно выковыривать из земли какие-то куски арматуры, переносить с места на место бревна и кирпичи, сооружая бутафорские баррикады. Первый раз за много-много лет им выпало по своей воле участвовать в том, что они считали, или не считали, сотворением истории, и они сделали свой выбор. Сделал его и Андрей.


Потом события этих двух с половиной дней августа будут многократно описаны и проанализированы. Они действительно стали частью Истории. И как всегда, на фоне большой Истории жизнь одного человека, если не выпало ему оказаться в центре событий, проходит бесследно.


Не у кого найти ответ на вопрос, почему Андрей не уехал в тот вечер домой. Может быть, в какой-то момент и решил уехать, но чувствовал себя так плохо, что понял: не доберется. Сначала ему казалось, что всё от сигарет, которых выкурил за день немеренно, и оттого, что практически ничего не ел. Какое-то время он еще таскал вместе с другими всякий тяжелый хлам, но грудь сжимало все сильнее, он на полдороге отпустил железный прут, в заложенные невидимой ватой уши прорвался чей-то недовольный крик, он побрел, держась за грудь, поближе к ограде, натолкнулся на какую-то женщину в косынке, упершись взглядом в ее лицо, понял, что она спрашивает: «Вам плохо? Вам нужна помощь?», хотел ответить, но не смог. Как и не смог увидеть того, что происходило дальше. Разрывающая грудь боль полностью затопила сознание. Последние мгновения он видел еще размытые лица людей, склонившихся над ним, и пытался широко открытым ртом вдохнуть побольше воздуха.


Ему, конечно же, пытались помочь. Под голову положили чью-то куртку, все, кто мог докричаться, спрашивали про нитроглицерин, человек, назвавшийся врачом, стал расстегивать его собственную куртку и... сначала нащупал руками, а потом уже увидел вшитый в специальный карман пистолет, с которым Андрей проходил целый день.


— Это, мать твою, что еще такое? — закричал от неожиданности человек, когда пистолет после неосторожного движения вывалился на землю.


Окружавшая Андрея группа людей охнула и невольно отодвинулась.


— Вы там, это, предупредите кого-нибудь, что здесь мужик с пистолетом.


Теперь уже надо было не просто вызывать «скорую помощь», но и предупреждать кого-то. Человек, назвавшийся врачом, все еще пытался помочь, но то ли сердечные приступы были не его специальностью, то ли поздно уже было помогать. Через несколько минут сквозь толпу протиснулся какой-то местный начальник и спросил озабоченно: «Ну что?»


— Всё, — ответил врач и поднял голову. — Может, документы его посмотреть?


— Не надо ничего смотреть, — распорядился начальник. — Знает его тут кто-нибудь? Тогда засуньте пистолет, где был, отпечатки стереть не забудьте, если трогали...


— Нет, нет, не трогали, он как вывалился, так и лежит, — быстро доложили люди вокруг.


— Несите его к ограде и скажите милиции, что человеку плохо. Только провокаций нам здесь не хватало, — закончил он и сделал руками жест, чтобы раздвинуть толпу и вернуться назад к исполнению своих обязанностей.


Тело Андрея отнесли к ограде поближе к выходу и положили на мокрую траву. Кто-то прикрыл ему глаза, кто-то внутренне ужаснулся при виде непривычно близкой смерти, кто-то подумал о том, что может ожидать всех собравшихся наступающей ночью. Ведь кругом уже все говорили, что ночью может быть штурм.


Глава 7. Катя


На следующий день после того, как Москва в прямой трансляции оплакала и отсалютовала троим героям, боровшимся за свободу России и задавленным танком в туннеле, Катя скромно хоронила своего героя. Весь ужас последних пяти дней завершался на огромном новом кладбище к югу от Москвы, где вместе с ней Андрея провожали еще несколько человек из его знакомых, которым удалось дозвониться в последний день и кто смог или захотел прийти. Тайна его смерти была с ними рядом, все говорили хорошее об Андрее, и все очень сочувствовали Кате — такой молодой, красивой и почти что вдове. Собравшиеся все были мужчины.


Одним из них был полный лысоватый человек по имени Михаил Моисеевич, который три дня назад и сказал ей, что Андрей, наверное, мертв. Звонок Михаила Моисеевича раздался в маленькой Катиной квартире, когда она совсем извела себя мыслями об Андрее. Она привыкла верить ему как никому на свете, больше даже, чем маме, потому что у Андрея всегда были ответы. Она ждала его звонка, потому что он сказал, что позвонит, и в то же время понимала, что возникло что-то из того разделявшего их страшного прошлого, о котором он никогда не говорил, что заставило его солгать, чтобы успокоить ее, и что может быть... И тут еще весь этот кошмар на улицах Москвы, редкие звонки тех немногих, кто знал о существовании этой квартиры, и среди вопросов: «Где Андрей?» — и необходимость врать, и невозможность выключить телефон, потому что он может позвонить в любой момент.


Так вот, вместо Андрея позвонил Михаил Моисеевич, представился и сказал, что лучше он заедет сам, а то время такое, сами знаете.


Он предусмотрел все, или это Андрей предусмотрел все. Он позвонил практически от ее дома, втиснулся через несколько минут со своим потертым рыжим портфелем в ее маленькую квартирку, вытер платком пот с лица и головы, поздоровался, огляделся и спросил, указывая на телевизор:


— Ну и как вам все это?


— Никак, — ответила Катя.


— Ну да, — согласился Михаил Моисеевич, присаживаясь в кресло напротив Кати, — воля ваша, милая девушка, а принес я вам дурные вести, вы уж не сердитесь на меня, я сделал все, как Андрей просил.


Он открыл свой рыжий портфель и достал оттуда пачку разных записей и документов.


— Сейчас мы с вами потихонечку, не торопясь, все и обсудим.


— Что с Андреем? — спросила Катя, невольно вжимаясь в спинку дивана.


— Сейчас, сейчас.


Михаил Моисеевич неожиданно быстро оказался на кухне и вернулся оттуда с двумя стаканами, распространяя вокруг запах лекарств.


— Выпейте вот это и водичкой запейте.


— Что с Андреем, ну, пожалуйста, скажите.


— Выпейте, выпейте, а то никакого разговора у нас не получится.


Разговор и так не получился. После того как Катя поняла главную мысль, на остальных она сосредоточиться не могла.


— Я тут потихонечку распорядился, хоть он и не просил, с утра начали искать по больницам там, ну и...


Он не сказал слова «морг», но Катя поняла. Слезы не давали говорить, она много лет уже не плакала при посторонних, а последние годы и вообще не плакала.


— О Господи, за что?..


Он оставил ей снотворное, накрыл пледом, дождался, пока она заснет. Поговорить им удалось только на следующий день. Осунувшаяся, с немытой головой, с опухшими от слез глазами, она пыталась быть прилежной девочкой и сконцентрироваться на том, что объяснял ей Михаил Моисеевич: сберегательные книжки на предъявителя, доверенность на машину на один год — больше было нельзя, три тысячи долларов наличными, адреса и телефоны людей, которые помогут в случае необходимости.


— Он оставил вам все, кроме квартиры, с квартирой ничего нельзя было сделать, вы должны были быть там прописаны, а это...


— Я понимаю, — говорила в ответ Катя.


— Ну и, конечно, эти доллары, статья 158-я, сами понимаете, не то чтобы сейчас с этим строго, может быть, теперь и совсем отменят, — он снова, как и вчера, кивнул в сторону телевизора, — но лучше поосторожнее...


— Михаил Моисеевич, вы нашли его?


— Катя, все по порядку, а то я снова дам вам снотворное и уйду. Вы хоть ели сегодня что-нибудь?


— Я понимаю, — повторила Катя и заплакала.


Михаил Моисеевич встал.


— Нет-нет, я правда все понимаю, вы говорите, я справлюсь...


— Вы обещаете мне съесть все, что я принес?


— Да.


Он много еще чего объяснял ей — может быть, человек был хороший, может быть, Андрею чем-то обязан или просто жалко стало красивую девочку. Он учил ее, как избавиться от рублей, — уж очень в неспокойное время мы вступаем, поверьте опытному человеку, — он кормил ее бутербродами с рыбой и колбасой и оставил продукты на завтра. Катя пыталась заплатить за продукты, но он только грустно улыбнулся и сказал, что за все уже уплачено.


— Кем? — спросила Катя.


— Андреем, конечно. Он очень любил вас, деточка, и очень заботился о вас, и все продумал до мелочей.


— Вы знаете... почему? — почти шепотом спросила Катя.


— Нет, не знаю. Но и знал бы — не сказал. Я ведь адвокат, а не следователь. Значит, была у него какая- то причина, ну, очень важная, иначе он бы вас не оставил. Он ведь не хотел, чтобы вы и на опознании были, если что. Не хотел вас ко всему этому привязывать.


— К чему к этому?


— Не знаю, Катенька, не знаю. Что-то было, и Бог ему судья. Хороший был человек. Вы, вот, выпейте, выпейте. — Он чуть не силой влил в нее успокоительное. — Пока вы спали, я позвонил. Его опознали по документам. Документы при нем были — повезло. Мне нужно несколько часов, чтобы понять, заведено ли уголовное дело.


Вот, собственно, и все. Как ни металась Катя по квартире, как ни вздрагивала при каждом звуке открывающейся двери лифта или телефонном звонке в глупой надежде, что сейчас вот закончится этот страшный сон, а сон не заканчивался, потому что было это не сном, так же как и черная юбка с черным жакетом и черным платком на голове — такая вот стояла она, вся в черном, стройная красавица, перед его гробом, смотрела на бледную маску его лица и во всем происшедшем винила только себя.


Уже больше недели Катя знала о том, что она беременна, а всего беременности ее пошла пятая неделя, и все последние часы Катя думала о том, что знай Андрей обо всем этом... что скажи она ему обо всем этом... о том, что у них будет ребенок, которого они будут так любить... Почему она не сказала, Господи, она сама, своим молчанием отправила его туда, откуда он не вернулся.


Катя была уверена, что Андрей хотел бы этого ребенка. Когда-то давно, может быть, год назад, она спросила его насмешливо: «Ну, а если рожу тебе ребенка?» У нее остались в памяти его глаза, грустные-грустные. «Ты считаешь, что я мог бы быть хорошим отцом?» — «Ты был бы лучшим отцом». — «Тогда не задавай мне глупых вопросов...»


Но вечная стена из неведомого прошлого, которую оба они старательно обходили, мешала ей сделать последний шаг.


Любовь преодолела эту стену, да, видно, не до конца, если не смогла Катя сказать такие кажущиеся простыми сейчас слова: «Остановись, оставь позади прошлое, я люблю тебя, у нас будет ребенок...»


Не сказала. И потеряла его. И он ушел из этой жизни с раздираемой болью грудью, одинокий... После нескольких дней кошмара, связанного с потерей Андрея, начались дни без утра и ночи, без радости и надежды, она рассыпалась, и не было сил себя собрать. Она не отвечала на телефонные звонки, собрав последние силы, сказала маме, ничего не знающей о происходящем и взволнованной только политическими переменами, что уезжает на несколько дней.


Телефону надоело звонить. Катя просиживала целый день на диване, смотрела невидящими глазами в книжные страницы, покупала хлеб, сыр, кефир или молоко, варила себе раз в день кашу, гуляла вечером, чтобы налиться физической усталостью и проспать хотя бы несколько часов — это могло продолжаться неизвестно сколько времени, и молодой организм и здоровая психика в конце концов все равно взяли бы верх, но развязка пришла куда раньше: телефон в один из вечеров разразился длинными междугородными звонками. «Мама, — подумала Катя, — что-то случилось».


— С Норвегией будете говорить? — резко сказала в трубку незнакомая женщина. — Алё, не слышу, будете говорить?


— Да.


— Hi, Russian beauty, how are you? — Это был Курт. — Andrew’s dreams come true — it looks like new era of democracy. Is that right?


Как случайному попутчику в поезде рассказываешь зачастую то, что скрываешь от близких друзей, так рассказала Катя все, что произошло с ней за последние дни.


— Fuck the democracy, — сказала она. — Андрей is dead.


Они проговорили долго. Курт был далеко, слышно было только его дыхание в трубку, один раз он налил воды. Телефонистка поначалу через каждые пять минут спрашивала, хотят ли они продолжать разговор.


— And to make all this more exciting, Kurt, I am pregnant.


Катя была очень порядочной девушкой, она уже в середине разговора поняла, какое у него может быть продолжение.


— You serious? — спросил Курт.


— Positive, as you would say.


— What are you going to do?


— Don’t know yet.


— No, I mean…


— А, в этом смысле, нет, в этом смысле я, конечно, знаю, что буду делать. Конечно, я оставлю ребенка.


— Have you already applied for visa?


— Да, наверное, уже виза готова. А что?


— Listen and please don’t interrupt me...


Это было время великого интереса ко всему, что происходит в России. Еще никто не слышал о русской мафии и новых русских, и русские красавицы не стали еще обычным явлением не только на подиуме, но даже и в борделях, к тому же Катя очень нравилась Курту, и вся история была настолько же романтической, насколько и драматической.


— Я не знаю, — сказала Катя, выслушав предложение Курта, — мне надо подумать.


— Katya, please, we are talking only about one month and I promise not to force you to work on the farm. Promise you will find tomorrow about visa?


— OK, — сказала Катя.


— Call you tomorrow.


— Thank you, Kurt, thank you for help.


Вот так все и закончилось. И так все началось. Без видимой паузы перешла она из состояния полной апатии к бурным житейским делам — паспорт, билет, разобраться с деньгами, объяснить маме то, что можно объяснить — всё в порядке, она едет всего на месяц, оттуда позвонит. Но пауза все же была. Катя могла рассказывать истории другим людям, но с собой она должна была объясниться:


«Прощай, мой любимый. Что бы ты ни сделал в этой жизни, я тебе не судья. Прости, что не удержала тогда, прости, что не могу больше изводить себя мыслями о том, что случилось. Мне ведь жить надо, Андрюша, и родить ребенка, и вырастить его. У нас будет девочка, я почему-то знаю, что ты был бы рад, и ты бы одобрил то, что я делаю сейчас. Я запираю все твое прошлое и все твои тайны в эту комнату, закрываю ее на железную дверь и вешаю большой замок, и выброшу ключ, и никогда туда больше не войду. Но ты не бойся: только тайны твои останутся в этой комнате, а сам ты будешь со мной. Наверное, у меня будут другие мужчины, может быть, я даже выйду замуж, хотя странно сейчас об этом думать, но ты будешь с нами всегда...»


Курт встретил Катю с ее двумя небольшими сумками в аэропорту. Через час пути между полями и холмами, минуя редкие дома, призванные напоминать, что человек все же присутствует среди этой почти первозданной природы, они оказались дома у Курта. Катя не знала, что ее ожидает, ей было почти все равно, поэтому восторг ее от увиденного был совсем искренним. На небольшом холме, сдерживающем величественное, холодное, северной красоты озеро, среди не сошедшей еще сентябрьской зелени, на небольшом расстоянии стояли три темных бревенчатых сооружения. Каждое из них было размером в несколько деревенских русских домов.


Между домами стоял большой гранитный шар, обуреваемый желанием принять другую геометрическую форму. «Это моя скульптура для детского парка в Лиллехаммере, — сказал Курт, начиная показ своих владений, — ее скоро заберут». В одном здании была мастерская, и он обещал показать ее позже, когда Катя отдохнет и, конечно, если захочет. Другое здание не использовалось никак: «Хочу сдать его подо что-то, но как-то пока не получается». В третьем здании было собственно жилье. Курт показал ей в одной из комнат кусок стены с росписями XVIII века, которые он обнаружил при ремонте и сохранил нетронутыми. Да и сам ремонт, собственно, еще не был закончен, хотя во всем доме была чистота и не было ни одного помещения, которое нельзя было бы использовать.


Катю поразило все — размеры, спокойствие, уют и теплота. В ванной комнате на втором этаже через огромное окно виднелось озеро, в спальне Курта был камин, и такой же старинный камин был в гостиной. Широкая лестница на второй этаж поскрипывала от возраста и пахла деревом. На деревянных балках, удерживающих многометровый потолок, сидели в разных позах слепленные Куртом птицы.


— Вот где ты будешь жить, — сказал Курт, открывая дверь в комнату, где на ковре у широкой кровати стояли уже Катины сумки.


Она присела на кровать, молча провела рукой по шероховатым стенам, открыла дверь в ванную комнату, из которой был выход в другую комнату, и догадалась, что это гардеробная, вернулась и подошла к окну, из которого тоже открывался вид на озеро, потом обернулась, и в глазах у нее были слезы.


— Я очень благодарна тебе, — тихо сказала она, — ты даже не представляешь себе, что ты для меня сделал.


— Мы скупые, расчетливые потомки варягов, мы всегда всё делаем только для себя, — пошутил Курт, скрывая радость и смущение. Он не мог оторвать от нее глаз. — Здесь, кстати, нет телевизора, все важные новости я узнаю по телефону от мамы, зато много хорошей музыки и есть книги. Тебе понравится.


— Мне уже нравится, — улыбнулась Катя, вытирая слезы. — Не обращай на меня внимания, это я с дороги устала.


В эту минуту наступившей тишины Катя почувствовала, что обрела так нужный ей покой. И еще она поняла, что вряд ли захочет через месяц вернуться к беспокойной и неустроенной жизни в Москве.


Больше чем два года отношений с Андреем она была собой. Он просил ее быть честной и открытой, и это вполне отвечало ее природе и воспитанию. Между ними было табу относительно части его прежней жизни, во всем остальном секретов не было. Это не значит, что, не имея надобности играть и притворяться в отношениях с близким человеком, она вовсе не знала, что это. Были отношения с другими людьми, были съемки, наконец, и почти повсюду был женский коллектив со своими законами выживания, но Андрей всегда был рядом, он был стеной, о которую можно опереться. Сейчас Андрея не было, и она сама должна была стать опорой для себя и маленького чуда, которое развивалось внутри и почти не давало о себе знать. Катя смотрела на себя в зеркало: ну, может, чуть-чуть оплыла талия, чуть-чуть налилась грудь, но это было заметно ей, а не посторонним. Андрей говорил ей: «Никогда не проси, ты достаточно умна и красива, чтобы просто взять то, что тебе нужно. Если, конечно, ты это ни у кого не крадешь».


По утрам Курт работал в мастерской, она гуляла по зеленым холмам, спускалась к озеру, а если шел дождь, читала или слушала музыку на диване в гостиной, иногда заходила в мастерскую и смотрела, как Курт работает. Он был, что называется, скульптором больших форм. Сами эти формы — перетекающие шары, конусы, разрезанные асимметрично или с пробитыми отверстиями — нравились Кате, на них интересно было смотреть, но они не трогали. Курту нравился Малер, но музыки Малера не было в его крупных формах. Зато она была в самом Курте — загорелые мускулистые руки напрягались, соприкасаясь с материалом, свои дивные светло-русые кудри он захватывал резинкой, от него самого исходило гораздо больше страсти, чем от его крупных форм. Он сам был идеальной крупной формой, и, закрывая глаза, Катя представляла себе, как он обнимает ее этими сильными нежными руками, как отражается она в его пронзительных голубых глазах, как спутываются в поцелуе их длинные волосы — темные и светлые, ничего неприятного не было в этих фантазиях, становилось тепло и радостно — так, что не хотелось прерывать видение, а хотелось, наоборот, перевести его в реальность, тем более, что для этого и сделать надо было всего пять-шесть шагов, но нет, рано, еще и недели не прошло, пусть она до конца насладится своими фантазиями.


Курт вел себя безукоризненно, почти как заботливый старший брат, соскучившийся по своей любимой сестренке. Но в этом «почти» и заключалась вся разница. Не было слов, но были взгляды, не было попытки обнять, но достаточно на мгновение задержанной руки, когда ладонь выскальзывает, будто ее не хотят выпускать и темным вечером на мягких диванах в гостиной.


— Курт, ты не слушаешь меня, ты уже устал, наверное, от всех этих разговоров...


— Нет, нет, прости, я просто смотрел на тебя, и... пожалуйста, продолжай.


Дней через десять после приезда, в субботу, Кате довелось увидеть знакомых Курта. В каком-то полузамке-полуусадьбе возле Лиллехаммера, который уже вовсю гордился предстоящими Олимпийскими играми, открывалась выставка трех молодых скульпторов. Присутствовала местная элита и местная богема, были даже галерейщики и газетные критики из Осло. Курт волновался и очень надеялся продать как минимум две свои работы: одну — местному и одну — столичному банку. Он рассказывал об этом Кате накануне и еще раз рассказал в машине по дороге. Курт был в темном костюме, и Катя еще раз смогла убедиться, что он действительно очень красив. Может быть, даже слишком красив для мужчины. А в чем смог убедиться Курт, а затем и все приглашенные гости, сомневаться не следует.


— Тебе есть что надеть? — с тревогой спросил он накануне вечером. — Это, конечно, не очень формально, но...


— Не волнуйся, — засмеялась Катя, — я что-нибудь придумаю. Если это такое важное для тебя событие, разве я могу тебя подвести?


— Whatever may happen you can always be sure in one thing — I will never let you down, you will never be embarrassed because of me, — это она сказала уже серьезно, на следующий день, когда стояла перед ним в своем любимом вечернем черном платье с открытыми руками и тонкой черной шалью на плечах. — Извини, только вот с волосами ничего не смогла сделать, надо было, наверное, к парикмахеру пойти. — Она была немножко озабочена тем, что с волосами не удалось добиться совершенства.


— Как ты красива! Я никогда не видел такой красивой девушки...


— Пусть это принесет тебе удачу сегодня, о'кей? Пусть сегодня будет твой день.


В старом замке было холодно, и шаль очень пригодилась, но скоро и она перестала помогать. В маленькой стране и в том тесном кругу людей, которые составляли общение Курта, уже все, кажется, знали, кто она такая, и с нетерпением ожидали знакомства. Первое появление на публике явно удалось. Катя ловила на себе удивленные восхищенные взгляды, Курт поглощал отражение этих взглядов и был совершенно счастлив. Не то чтобы в Норвегии не видели красивых девушек — наоборот, молодые, высокие, светловолосые, с несмываемым загаром от постоянного, с детства, катания на лыжах мало кого оставят равнодушным. Кроме самих норвежцев. Катя была пришельцем из другого мира, и красота ее была красотой другого мира, где столетиями перемешивалась и бурлила кровь, где люди выживали под непосильным гнетом обстоятельств, но читали книги, где люди слушали музыку в осажденных вымирающих городах, где целые поколения жили без всякой надежды увидеть мир, для того, может быть, чтобы в одной из точек ледолома надежда начала находить свое материальное выражение в таких девушках, как Катя.


Скульптуры ее не впечатлили. Шампанское невозможно было пить в жутком холоде, от которого она спасалась в туалете, держа руки под горячей водой. Улыбка примерзла к щекам. Ее английский был не хуже, чем у собравшихся, и первые пробы светского разговора не вызывали затруднений, но от холода ей начинало казаться, что скоро она не сможет говорить.


Наконец все кончилось. Курт подошел и сказал, что все едут в ресторан. В другой раз она поцеловала бы его от радости, но сегодня просто сказала: «Спасибо. Я так рада за тебя. Все так здорово».


— Тебе правда понравилось? Я имею в виду... работы.


— Конечно. Мне кажется, что и остальным тоже.


— У меня берут две вещи, так что я плачу в ресторане.


Катя не очень поняла смысл последней фразы, но не стала переспрашивать. Понимание пришло позже.


Часть людей, собравшихся в замке, в смокингах, костюмах и вечерних платьях, переместилась в китайский ресторан. Столики не были сдвинуты, и все сидели по четыре — шесть человек. Каждый заказывал сам себе, и, вероятно, каждый сам за себя и платил. Все это было так непохоже на московские гулянки по случаю премьеры или вернисажа, как не похожа была китайская кухня на салат оливье. Курт и пара, оказавшаяся за их столиком (загорелый, с золотой цепью на шее, похожий на американского актера фермер — друг детства Курта и его девушка или жена) учили Катю есть палочками. Она научилась быстро. Еды заказали много. Все было очень непривычно на вкус, но Кате понравилось. За едой и выпивкой гости потеряли ее из виду, но за десертом взяли свое. Ее разглядывали налитыми пивом глазами, как экспонат и как...


— Как Горбачев, Ельцин, перестройка, коммунисты? Все ли девушки в России такие красивые? Как Горбачев, Ельцин... Страшно ли было в августе? Им здесь всем было очень страшно.


У Кати уже давно начала болеть голова от сигаретного дыма, и она устала. Сейчас она чувствовала себя цирковым мишкой, которого вывели на веревке в середину круга — станцевать под балалайку перед сытыми и довольными жизнью зрителями. Ей всегда жалко было цирковых животных, но вряд ли у них был другой выбор, кроме как танцевать. Катя тоже решила, что у нее нет выбора.


— Как тебе? — осторожно спросил Курт, когда они ехали домой.


— Голова немного болит, а так — здорово было. Люди все такие интересные.


— Да, да, очень много курили. Но тебе правда все понравилось? — с каким-то особенным значением спросил Курт.


— Sure I liked it. Why are you surprised? And thank you for the wonderful evening. — Она дотронулась до его руки.


Курт замолчал. Он собирался с мыслями. Он хотел что-то сказать, но не решался. Катя закрыла глаза и начала прогонять головную боль.


После того как они приехали домой, пожелали друг другу спокойной ночи, Катя приняла душ, расчесала волосы, выждала еще минут десять, натянула на голое тело джинсы и футболку и прошла в спальню к Курту. Из-за полузакрытой двери был виден свет ночной лампы. Курт читал книгу. Она открыла дверь без стука, нерешительно держась за край двери. Он отложил книгу, сел в постели, обнажив голую грудь, хотел что-то спросить, но не спросил. Три шага навстречу, глядя ему в глаза, она присаживается на край кровати. Он смотрит ей в глаза, как бы спрашивая разрешения, и обнимает ее. Она обнимает его. Первые слова новой реальности: «Если бы ты знал, как мне одиноко, Курт, как мне не хватает тепла, о-о... как мне не хватает твоего тепла».


Его губы целуют ее безукоризненную грудь, она гладит его русые кудри: «Я хочу тебя, Курт, я хочу тебя...»


Утро они встретили вместе, вместе провели день, осматривая окрестные красоты, обедали, потом поехали в кино — смотреть новый американский фильм, который получил в этом году Оскара. Курт все время обнимал ее своими сильными руками, но очень осторожно, будто боялся повредить. Она не отталкивала его, но и не обнимала сама. К вечеру Курта интересовал только один вопрос — он читался в его взгляде, пытавшемся уловить малейшие изменения Катиного настроения.


— Спокойной ночи? — сказала Катя и погладила его руку.


— Ты... ты не... — Бедный Курт, как он страдал в этот момент.


— Мне было очень хорошо, правда. Но... я не хочу быть навязчивой, и потом — тебе нужно работать, и еще одна бессонная ночь... — Она виновато улыбнулась.


— Катя...


Что тут еще можно сказать?.. На следующий день Курт предложил ей остаться в Норвегии.


— Как ты себе это представляешь? — спросила она удивленно. — У меня виза кончается через две недели.


— Мы поженимся.


— Нет, Курт, спасибо. Ты такой хороший, и я... так люблю тебя, но замужество для меня — это очень серьезно. Я не могу выйти замуж просто для того, чтобы остаться здесь. Спасибо тебе, но...


— Прости, я не то хотел сказать. I love, I love you so much from the first day I saw you in Riga, I love you, please marry me, I will do everything to make you and the baby happy...


Катя взяла на размышления три дня. Она попросила Курта о встрече с его старенькой мамой. Она настояла, чтобы Курт все рассказал маме. Они сидели с мамой в ее маленьком домике, держась за руки. Мама плакала, потом заплакала и Катя. Курт не понимал, что происходит, но его переполняло счастье.


Получив от Кати положительный ответ, он развил бурную активность. Может быть, в бизнесе он преуспел бы больше, чем в искусстве. То ли страна была такая маленькая, но казалось, что знакомые у него есть везде. В Норвегии строгие законы, но очень хорошие адвокаты. Приехав из страны, где простому человеку никогда не было возможности сыскать правду, Катя первый раз подумала о том, что и в правильно устроенных странах простому человеку открываются далеко не все двери.


Через две недели они с Куртом скромно поженились. К тому моменту ее виза была продлена еще на три месяца. Она написала маме длинное письмо, в котором объясняла все, что могла объяснить. Мама не знала об Андрее, поэтому сочинять было не очень сложно. «Ты не думай о плохом, мамочка, ты ведь знаешь меня — я не сделаю ничего плохого, просто я хочу, чтобы ребенок рос в нормальных условиях в нормальной стране. Я знаю, что все скоро изменится, и мы сможем ездить по миру, и ты будешь приезжать к нам. Курт передает тебе привет и говорит, что пришлет приглашение, как только ты получишь заграничный паспорт. Ты приедешь, и мы с тобой будем долго-долго разговаривать обо всем. Курт — очень хороший. Поскольку у меня нет медицинской страховки, он здесь создал какой-то фонд, чтобы оплачивать мои расходы по врачам и родам, и незнакомые почти люди вносят туда какие-то деньги. Он радуется как ребенок, что все так здорово придумал. Каждую неделю приносит мне какие-то отчеты — сколько денег поступило, сколько потрачено. Так странно.


Но самое странное то, что у меня самой будет ребенок. Я так хочу увидеть его. Теперь я знаю, что это будет мальчик и что он будет очень умный и красивый. Я чувствую себя очень хорошо, здесь такой воздух чудесный, и я ем все, что говорят врачи, и очень много фруктов! Мне правда очень хорошо, мамочка. Мы скоро увидимся...»


Мальчик и вправду родился крепким и здоровым. Еще задолго до появления на свет он получил имя Андрей. Знакомым Курта было сказано, что так звали любимого Катиного дедушку, папу ее мамы. Все отнеслись с пониманием.


Катя взяла на душу грех и не стала кормить малыша грудью. Она иногда плакала по вечерам, кормя его из бутылочки, и шептала ему на ухо, чтобы он не обижался, что это так нужно, что она все сделает, чтобы он вырос здоровым. К этому времени она полностью ориентировалась в окружающем мире и точно знала, что собирается делать в будущем. И чего точно делать не будет.


Спустя год после страшных событий августа 91-го, гуляя с коляской вдоль берега озера и глядя в ту сторону, где, в соответствии с ее знаниями географии, лежала земля, погубившая ее любимого человека, она говорила своему сладко спящему малышу:


— Никогда, никогда мы не вернемся туда, там живут злые люди, они причиняют друг другу боль. Мы никогда не забудем, что мы родом оттуда, когда-нибудь ты узнаешь, что там похоронен наш папочка, но это будет, когда ты станешь совсем большим, но даже тогда мы не вернемся, потому что мы хотим быть счастливыми, а страдания по миру распределились так неравномерно, что очень уж много на каждого там досталось. Власть ли виновата, люди ли виноваты, а жизнь — одна. Будем жить.