ИГОРЬ СИМОНОВ

Девушка и революционер

Пьеса

Действующие лица:

Иосиф – революционер, 38-40 лет. Недавно вернулся из ссылки. Говорит с едва заметным грузинским акцентом. В сцене 2 просто спит.

Надя – гимназистка, 16 лет. Выросла в семье революционера. С детства влюблена в Иосифа. В сцене 2 – молодая современная женщина.

Сцена 1.

(Действие происходит в бедной обставленной комнате бедной петербургской квартиры 25 октября 1917 года. В комнате есть кушетка прикрытая солдатской шинелью, маленький письменный стол, больше похожий на парту с приставленным стулом, небольшой буфет, вешалка. В комнате этажерка с книгами, два окна, роль которых выполняют плазменные экраны. За письменным столом сидит Иосиф. На столе книги Маркса, Ленина, листы серой бумаги). Иосиф. (пишет) Мама – моя. Здравствуй. Будь здорова, не допускай к сердцу печаль. Ведь сказано: «Пока жив – радовать буду свою фиалку, умру – порадуются черви могильные». Живи десять тысяч лет. Целую. Твой Сосо. (Смотрит на письмо, тихонько напевает старую грузинскую песню. Вздыхает, складывает письмо и кладет его в конверт. Тяжело поднимается со стула и поворачивается к залу. Говорит, будто диктует статью).

Иосиф: Почему мы, большевики – практики, не всегда сходимся во взглядах на революционную работу с нашими товарищами по партии, которые провели все эти годы не в сибирских ссылках, а в австрийских и швейцарских кофейнях. Потому что мы, практические работники революции, лучше понимаем настроения и чаяния рабочей массы, мы ближе к ее революционному авангарду, чем все эти Бронштейны и Хинштейны (усмехается). Но есть один человек, который несмотря на то что провел все эти годы в дали от центра революционной практической работы, разбирается в настроениях рабочей массы больше, чем любой, даже самый опытный практик. И этот человек, конечно, товарищ Ленин. (Смотрит на зал в ожидании аплодисментов. Улыбается). Ну вот не все разделяют эту точку зрения. Многие думают – приехал сюда в пломбированном вагоне и сразу командовать начал. (совсем другим тоном) Многие еще говорят, что на немецкие деньги переехал. Пусть командует. Столько лет ждал, пусть покомандует, все лучше, чем Бронштейны и Хинштейны (улыбается своей шутке, повторяет) Бронштейны и Хинштейны… (С другой стороны к двери подходит Надя. Прислушивается к тому, что происходит в комнате. Тихонько стучит в дверь).

Надя: Иосиф? (стучит еще раз, чуть посильнее) Иосиф? Вы проснулись? Я знаю, что Вы проснулись.

(Иосиф преображается. Мягко и быстро по-кошачьи подходит к кушетке и укладывается на нее).

Надя: Иосиф? Я самовар согрела, у меня калач есть, давайте чай пить. Я же знаю, что Вы не спите.

Иосиф: Сплю.

Надя (смеется счастливо): Нет не спите, сейчас я войду (тихонько открывает дверь и входит. Останавливается в недоумении. Иосиф лежит на кушетке с закрытыми глазами). Ну, Иосиф, перестаньте, я обижусь.

Иосиф (не открывая глаз): А я уже обиделся.

Надя (подходит к кушетке и тихонько теребит его за ногу в сапоге): Почему Вы обиделись, ну, Иосиф?

Иосиф (открывает глаза, приподнимается на локтях и серьезно смотрит на Надю): Потому что одна барышня, одна очень симпатичная барышня. (вдруг резко садится, хватает Надю за руку и решительно усаживает к себе на колени. Надя не сопротивляется). Потому что одна барышня последний раз дала обещание называть меня на ты и не выполнила свое обещание. А как мы поступаем с теми, кто не выполняет свои обещания?

Надя (смеется, понимая, что он шутит): Как мы поступаем с теми, кто не выполняет свои обещания?

Иосиф: С теми, кто не выполняет свои обещания, мы поступаем как с меньшевистским отребьем. (Пытается поцеловать Надю, засовывая ей правую руку под юбку).

Надя (все еще смеется): А как мы поступаем с меньшевистским отребьем – фу, слово какое противное, Иосиф, перестаньте, больно. (Пытается встать – безуспешно)

Иосиф: Сначала больно – потом приятно. (примирительно) Ну извини, извини моя Татя, не хотел тебе больно сделать.

Надя (все-таки соскальзывает с колен): Папа мне сказал вчера, чтобы я была поосторожней с Вами.

Иосиф: Сергей так сказал? И чего ты должна опасаться?

Надя: Не знаю. Сказал, что Вы очень сильный человек и очень жестокий, сказал, что Вас жизнь таким сделала. (присаживается на край парты) Это правда?

Иосиф: Что правда? Правда – это то, что я люблю тебя, иди ко мне.

Надя: Иосиф, Вы жестокий?

Иосиф (вздыхает, понимая, что придется отвечать): Давай чай пить.

Надя (обрадовано): Хорошо, но Вы ответьте мне, я не хочу, чтобы Вы думали, что я маленькая девочка (уходит за чаем, по пути оборачивается) я все хочу знать (шепотом) про тебя.

(Надя входит и выходит с подносом. Смотрит, куда бы его поставить, ожидая помощи. Потом сама ставит на табуретку, придвигает парту к кушетке, ставит поднос на парту, сама садится на табуретку).

Надя: Пейте, пока горячий.

Иосиф (смотрит на нее внимательно): Чай горячий – это хорошо. В Сибири чаем согревались. Плохо было в Сибири – не люблю.

Надя (стараясь казаться безразличной): Так уж и плохо.

Иосиф (подозрительно): Плохо. Холодно. Грязно. Мужики тупые. Народ там такой был... Один раз помню во время половодья человек тридцать ушли лес ловить, который река унесла, а вернулись в деревню без одного. Я спрашиваю: «Где тридцатый», а они мне – там остался. Я говорю – как же там, а они мне – утонул стало быть, а другой говорит: «Надо бы пойти кобылу напоить». Я ему – «Какую кобылу, человека спасать надо». «Что ж нам жалеть их, людей-то? Людей мы всегда сделать сможем. А вот кобылу, попробуй-ка сделать кобылу». И хохочут. Вот с этим народом революцию делать. Вот этот народ эсеры считают движущей силой революции.

Надя: Ужас какой. Бедный ты мой. Зато там девушки были…

Иосиф (кивает головой): А - а, вот ты о чем. Кто сказал, мать? Отец?

Надя: Какая разница (пьет чай маленькими глотками). Все знают. Мама сказала, что Вы из Курейки этой потому и не убегали, что с девчонкой местной жили, и что ребенок у Вас от нее (стараясь быть безразличной). Правда это?

Иосиф: Хочешь правду знать?

Надя: Хочу.

Иосиф: Всегда хочешь правду знать?

Надя (тихо): Хочу.

Иосиф: Правда страшная бывает…

Надя: Ложь страшнее.

Иосиф (усмехается): Это пока правды не знаешь. Эх, Татя – Татюша, откуда ты такая взялась на моем пути.

Надя: Скажете?

Иосиф (передразнивает): Скажешь... Скажи «скажешь»

Надя (упрямо мотает головой): У - у.

Иосиф (примирительно): Тогда иди ко мне.

Надя (неохотно встает и подходит к кушетке).

Иосиф (опять усаживает ее на колени, гладит бедро): Ты моя красивая, что тебе сказать? Что меня женщины любят – это сказать? Что я мужик – и не могу без женщины – это сказать. Да, была девочка в Курейке, влюбилась в меня, жили вместе. Детей не было. Вот и весь рассказ. Другая жизнь была, девочка моя. Казалось, что всему конец, это я тебе одной говорю потому, что доверяю. Столько лет и ни одного успеха. Все грызутся между собой, статьи пишут, которые никто не читает. Мужики в деревне знают, что ссыльные – против царя, а что, зачем – никто даже и думать об этом не хочет. (Презрительно). Народ, мать его. Плетку понимает, да водку. (Передразнивает кого-то). Беднейшие слои крестьянства – верный союзник пролетариата в революционной борьбе. Двадцать лет, Татя, двадцать лет забастовок, арестов, ссылок, нищеты, всех этих конференций, всей этой писанины – уклонисты, экономисты, соглашатели, и ни на шаг, ни шаг к цели не приблизились. В 5-м году казалось вот оно, совсем близко, а потом еще хуже, пустота. В Женеве когда кофе пьешь и в чистый сортир ходишь, может это и не так все выглядит. А здесь совсем люди веру терять стали – кто куда. На паршивую конференцию уже было людей не собрать. И тут война. Сначала ничего никто не понял – война всю жизнь перевернула, но никто ничего не понял. С людьми всегда так - сегодня просыпаются, а думают, что ещё вчера продолжается. Теперь будут говорить, что всё заранее знали, что капитализм загнивает и, чтобы до конца не загнить, войну устраивает. Так будут говорить, я тоже так говорить буду. Может, оно так и есть , но в четырнадцатом году никто ничего не понимал. Они и февральскую революцию проспали, не то что войну. Кому война, а кому и мать родна. Получается, , что нам мать родна. Иди ко мне.

(Надя усаживается к нему на колени).

(Иосиф запускает руку Наде под юбку и продолжает свой монолог).

Иосиф: В Женеве когда кофе пьешь и в теплый сортир ходишь. Может оно по-другому выглядит... Там статейку писнул, там поспорил, глядишь, и день не зря прошел. Я тебе так скажу – перед войной никто уже почти не верил.

Надя (хочет что-то спросить и не спрашивает, просто смотрит не него, потом все-таки решается): Иосиф, прочтите мне стихотворение.

Иосиф (усмехается): Девчонка, совсем девчонка. Какое тебе стихотворение?

Надя: Мое любимое. (Начинает) «Когда луна своим сияньем»...

Иосиф (продолжает с удовольствием):

Вдруг озаряет мир земной

И свет ее над дальней гранью

Играет бледной синевой,

Стремится в высь душа поэта

И сердце бьется неспроста:

Я знаю, что надежда эта

Благословенна и чиста.

Надя (повторяет конец): Я знаю, что надежда эта благословенна и чиста.

Иосиф (страстно): Ты моя надежда. Люблю тебя. (целует ее в губы, и она первый раз отвечает, обняв его. Некоторое время ласкают друг друга. Потом Надя начинает сопротивляться).

Надя: Нет, Иосиф, не сейчас. Отец может вернуться, мама, сестра.

Иосиф (усмехается): Мы царской полиции не боялись, а Сергея с Ольгой и подавно не испугаемся. Татя, сегодня – день, наш день. Никто не знает, что завтра будет. Сегодня наш день, который никто у нас не отнимет. Надя (шепотом): Ты любишь меня, Иосиф?

Иосиф: Я люблю тебя, моя Татя, так люблю как никогда не любил и никого уже не полюблю.

(Надя начинает медленно расстегивать блузку, снимает ее, снимает и расстегивает юбку и остается в одном белье. Иосиф подходит и обнимает ее. Усы и борода колются. Ей очень хочется, но все-таки немножко страшно. Ведь это в первый раз – но у кого еще будет такой первый раз – с красивым опытным мужчиной, одним из вождей революции, который к тому же, страстно влюблен. Надя отдается радостно и неумело. Иосиф забирает ее девственность умело, по-хозяйски, но стараясь не напугать... Потом они лежат, обнявшись).

Надя: Что теперь будет, Иосиф.

Иосиф: Ничего не будет, хорошо все будет. Ты будешь любить меня, я буду любить тебя. Никого не бойся – ни братьев, ни отца, ни матери. Люби меня и не бойся никого.

Надя (прижимаясь к нему): Мне кажется, что мама что-то подозревает.

Иосиф (приподнялся на локте и гладя ее волосы): Твой отец – очень хороший человек, очень мягкий, очень добрый. Сейчас такие временя настают – не для него. А мать твоя слишком много мужчин видела в своей жизни – поэтому ей мужики кругом и мерещатся. Где они все, кстати? Революцию делают?

Надя: Папа точно с рабочими, и Федя, и Паша. Мама и Нюра – не знаю.

Иосиф (усмехается): Все думают, что революцию делают. Сидят в Смольном, звонят куда-то, кричат друг на друга. И боятся.

Надя: Чего боятся?

Иосиф: Всего бояться. Одно дело статейки писать про революцию – как оно там будет, когда землю крестьянам, а фабрики рабочим, а теперь – вдруг получится. За все статейки отвечать придется. (Усмехается) За базар отвечать придется…

Надя: За какой базар?

Иосиф: Это я так - не обращай внимания. Вот тебе хотелось меня, но страшно было, им тоже хочется, но страшно. Диалектика называется. Единство и борьба противоположностей. Но тебе хотелось больше, чем было страшно, и им хочется больше, чем страшно. Страшно взять власть и страшно не взять. Другого случая не будет. Генералы опомнятся, проснуться и надерут жопу, как в июле. Вот она власть – на пороге лежала. А не взяли. Почему не взяли? Испугались, вот почему.

Надя: Почему ты всё время говоришь”они”. Вы же все вместе, ты - член ЦК. Почему они?

Иосиф: Потому что они – они, а я – это я. Столько лет жили без меня в ЦК – теперь бросили собаке кость.

Надя: Ты пугаешь меня, Иосиф.

Иосиф(Обнимает): Чем пугаю, моя сладкая девочка? Как я мог мою сладкую Татю? Обними меня. Вот так, вот так моя хорошая.

(Затемнение)

(Иосиф сидит за партой и что-то пишет. Надя, одетая, лежит на кушетке и наблюдает за ним. За окном темно. Иногда слышаться выстрелы).

Иосиф: Что такое нация? Нация – это прежде всего общность людей. Можно ли сказать, что любая общность людей является нацией? Марксистская теория отвечает на этот вопрос отрицательно. Для того, чтобы называться нацией, общность людей должна отвечать определенным признакам. Какие это признаки, спросите вы (обращается к залу)? Это совместное проживание, общий язык общения, одинаковый уровень развития экономических отношений. Возникает вопрос, действительно ли сейчас так важно заниматься национальным вопросом. Отвечаю: именно сейчас и архиважно (смеется и повторяет, передразнивая) архиважно. Полная херня.

Надя (тихо): Иосиф?

Иосиф (не поворачиваясь): Да, моя куколка.

Надя: Можно спросить?

Иосиф: Спрашивай. Сегодня твой день – спрашивай. Все отвечу.

Надя (обижено): А потом?

Иосиф (встает и подходит к кушетке. Гладит Надю): Потом? (смеется) Согласно партийной дисциплине. А ты даже не член партии.

Надя: Скажи, а Ленин, Троцкий, Каменев, Зиновьев – они правда такие умные.

Иосиф (убирает руку и отходит к окну): Умные, это что такое?

Надя (не понимая вопроса): Как что такое?

Иосиф (с легким раздражением): Ты говоришь «умные». Я спрашиваю: «умные» – это что такое? Вот твой отец – умный?

Надя (уверенно): Да.

Иосиф: А почему тогда он допускает, что мать от него всю жизнь налево гуляет, а?

Надя (вспыхивает): Зачем ты об этом?

Иосиф: Я не об этом, девочка моя. Я об умных. Умный – это тот, кто много книг прочел, кто говорит красиво, это умный? Не зря в русском языке два разных слова есть: «умный» и «умник». Особенно Бронштейны – Зильберманы. Ответил тебе?

Надя: Но ведь есть люди…

Иосиф (перебивает): Например?

Надя: Ильич, например. Все говорят, что он очень умный.

Иосиф (внимательно смотрит на Надю, потом на зал, как бы принимает решение – продолжать или не продолжать): Умники власть берут, если позволяет революционная ситуация (поддразнивая), знаешь, там это, верхи не хотят снизу, низы не хотят сверху и всё такое. Так вот: умники власть берут и отдают её умным . Вся история на этом построена. Учила в гимназии про Цезаря и Помпея?

Надя: Учила.

Иосиф (передразнивает): Учила. Помпей великий полководец был, полмира завоевал, богатый, женщины любили. Как ты думаешь, он считал себя умным? (не дожидаясь ответа) Конечно, как же ещё. Ещё за день до смерти считал. А когда ему друзья голову отрубали, чтобы Цезарю на серебряном блюдце поднести, наверное уже не считал. Так что только после смерти о человеке можно сказать, был ли он умным. Умники – они доверчивые, поэтому им и головы отрубают. А Ильич - что же? Ильич совсем другое. Когда надо – всё понимает. Вот на суд не явился, понял, что замочить могут. С Зиновьевым в шалаше пересидел (смеется). Прямо «Горбатый сенокос». Одно слово– горный орел.

Надя: Почему горный орел?

Иосиф (продолжает смеяться): Да, я рассказывал один раз рабочим про нашу первую встречу. Я, говорю, надеялся увидеть горного орла нашей партии, великого человека, не только политически, но и физически. А увидел самого обыкновенного (примеряет к себе), ниже среднего роста и так далее. Читайте в моем собрании сочинений. Никого не должна обманывать серая фигура. Она может быть простой оболочкой для великого человека.

Надя (заворожено слушает): Это ты про Ильича? Значит, всё-таки…

Иосиф (перебивает): Это я про себя.

Надя (удивленно): Разве так можно?

Иосиф: Что?

Надя: Ну про себя говорить, что великий?

Иосиф: Почему нельзя говорить?

Надя: Ну, великий – это когда потом скажут.

Иосиф (насмешливо): После смерти?

Надя: Ну… не знаю. Потом.

Иосиф: А кто скажет? В газетах напишут, в книгах, да?

Надя: Да.

Иосиф: То есть не-великие решат, что кто-то был великий. Тебе объяснят, что кто-то был великим. И ты поверишь. И другие поверят. Знаешь, как это называется. Это называется «пропаганда». Не зря Ленин говорит, что газета – наш главный пропагандист и агитатор, а кино – главнейшее из искусств. Про кого в газете расскажут и в кино покажут, что великий – тот и великий.

Надя: А как же тогда разобраться во всем?

Иосиф: А ты хочешь во всем разобраться? Хочешь всё знать?

Надя: Да.

Иосиф (Встает с кушетки, прохаживается по комнате, делая упражнения руками): Все знать хочет девочка. Все никто не знает. Все даже жандармское управление не знает. Зачем все знать? Как у такого дурака отца и у такой бляди матери такая дочь могла вырасти? Цветок. (Улыбается). Ландыш прильнул к фиалке голубой (неожиданно принюхивается к своему нижнему белью). Это точно не фиалка. Хорошо бы в баню и постираться. (Усмехается). Сегодня в этом городе будет кое-кому баня. Настоящая баня. И эта баня только начинается. Пусть сегодня Бронштейны – Хинштейны покрасуются у входы в баню. Они это любят. А мы потом организуем, как помыть весь народ. Великий русский народ помоем одновременно в бане (смеется своей шутке).

Надя (тоже смеется и обнимает его): Ты – мой великий усатый грузин, которому рубашку надо постирать, а то провоняла уже. И кальсоны не плохо бы.

Иосиф (отстраняет ее на мгновение и говорит, выделяя каждое слово): Девочка моя, запомни то, что я сейчас скажу – я великий. И сейчас это понимаю только я, пройдет время поймут многие. Потом поймут все. Лучше бы ты поняла это сейчас. Если понять не можешь – поверь (продолжает испытывающе смотреть на нее).

Надя: Я верю. Но рубашку все равно снимай, и кальсоны.

Иосиф: В чем же останусь?

Надя: Шинель наденешь – все равно никуда идти не собираешься.

Иосиф (Снимает рубашку потом кальсоны. Надевает джинсы. Надя забирает их и уходит. Кричит ей вдогонку): Потом чай с таранькой поедим. У меня таранька есть.

Надя (из другой комнаты): Хорошо.

Иосиф (обращается к залу): Потом все спросят, где был товарищ Сталин в день Октябрьского переворота. Слушайте внимательно. Военно-революционный комитет руководит переворотом. Товарищ Троцкий руководит военно-революционным комитетом из Смольного. Думает, что руководит. Ленин там где-то спрятался и всем руководит. Военно-революционный комитет – болтуны. Что ты делал товарищ Сталин? Отвечаю. Я руководил Военно-революционным центром, созданным по инициативе ЦК как высшего органа нашей партии, а центр, в свою очередь, руководит Военно-революционным комитетом. (Чешется под шинелью) Как руководил? Конечно, из подполья, вот как руководил (отходит к окну) Как еще можно руководить? Конечно, только из подполья можно руководить. Если враг перейдет в контрнаступление и арестует в Смольном весь этот комитет? Вот тогда и понадобится тщательно законспирированный (опять чешется) Центр. (Поворачивается к залу) Ответил я, товарищи, на ваши вопросы? Вижу, что ничего не поняли, ну и ладно. Источники потом все как надо напишут. А потом перепишут. А потом еще перепишут. Кому нужна правда – никому не нужна. Правда бывает очень горькой. А мы вам дадим такую правду, которую вы полюбите, и потом уже никакой другой не захотите. Вот вам и ответ на вопрос об участии товарища Сталина в Октябрьском перевороте. Идите, пишите диссертации, снимайте фильмы, устраивайте эти, как их у вас называют – ток-шоу…

(Затемнение)

(Иосиф сидит в комнате за письменным столом).

Иосиф (обращается к залу): Завтра съезд. Выступать буду. По национальному вопросу. С «великими» вместе выступать буду. Как я уже говорил: национальный вопрос – это архиважный вопрос.

Все это понятно. Но не менее понятно и то, что в России национальный вопрос стоит в совершенно другой плоскости. Не национальный, а аграрный вопрос решает судьбы народов в России. Итак, национальный вопрос – это подчиненный вопрос. (Тихонько поворачивается в сторону двери и на цыпочках подходит к ней). А крестьянский вопрос в такой стране как Россия всегда есть и будет (резко открывает дверь, за которой прыская от смеха, прячется Надя) главным вопросом (втаскивает Надю в комнату).

Так вот кто выдает все наши секреты. Вот кто предупреждает наших врагов о дате вооруженного восстания. (Надя заливисто смеется. Иосиф хлопает ее рукой по попе, она пытается увернуться). Большинство ЦК считает, что это Каменев и Зиновьев своей статьей в «Правде» раскрывают врагу наши планы и даже настаивают на их исключении из партии, и еще потом не раз им припомнят это, а на самом деле это маленькие девочки, которым просто хочется ебаться, подслушивают и выдают наши секреты.

Надя (обижено): Ну - у, Иосиф, не говори так, мне не приятно, когда ты так говоришь.

Иосиф: А когда делаю приятно?

Надя (смотрит на него влюбленными глазами): Все равно не говори.

Иосиф: Хорошо, моя Татя, торжественно обещаю.

Надя: Почему ты меня Татей называешь, а не по имени?

Иосиф: Не знаю (он снова сидит на кушетке. И она уютно устроилась у него на коленях). Когда слышал -смешно было - Три сестры Нади и все они бляди. Не хочу тебя так называть.

Надя: Ты очень грубый иногда бываешь.

Иосиф: Это потому что жизнь очень грубая иногда бывает, девочка моя.

Надя: Зато ты по-русски очень хорошо говоришь. Почти без акцента.

Иосиф (удивленно): А на каком мне языке говорить? Я и есть русский. Русский революционер может говорить только по-русски. Грузия в прошлом. Грузия – это детство и юность.

Надя: А мы с тобой поедим в Грузию? Вместе? Ты и я?

Иосиф(размышляет): В Грузию? (Задумывается). Поедем. (Обращается к залу доверительно). С Грузией всё непросто будет.

Надя (неожиданно смеется): Слушай, а у Ильича жена ведь тоже Надя. Интересно, как он ее называет?

Иосиф: Не знаю, жабой, может быть называет (смеется).

Надя: Ну вот опять ты, перестань. Она хорошая.

Иосиф: Они все там такие – и жена, и сестры. Глаза выпученные, щеки надутые – чисто жабы. И прыгают вокруг него как жабы. Своей жизни нет – его жизнью живут. Он хотел, чтобы я на Маше женился, вот теперь они меня все и не любят.

Надя (изумленно): Правда? Но ведь она же…

Иосиф: Что она же?

Надя (пожимает по детски плечи): Ну старая.

Иосиф (притворяется, что сердится): Как старая? Она моложе меня года на два. Это что? Это значит, я совсем старик? Так что ли?

Надя (убежденно): Ты – мужчина, и ты – интересный мужчина. Это значит для тебя возраст вообще не имеет значения.

Иосиф: И это всё?

Надя: Конечно, не все. Я люблю тебя и всегда любила. Даже когда ещё не видела – папа про тебя рассказывал.Потом увидела первый – мне лет десять было. Ты пришел к нам тогда, мы на Рождественской жили, помнишь? (молчание) Народа много было, праздник что ли какой... Ты меня тогда на колени усадил, я до сих пор помню твой запах, я тогда первый раз подумала, что так, наверное, пахнет мужчина. Ты меня держал на коленях и не отпускал и я чувствовала, что это неприлично уже, но слезать не хотела, так приятно было, немножко стыдно и приятно, и мама рассердилась и прогнала меня, а Нюрка сказала мне ночью, (передразнивает) что «это было очень неприлично», а мне совсем не было стыдно.... Ты слушаешь меня?

Иосиф: Конечно слушаю, моя девочка (вполоборота к ней).

Надя: И потом я все ждала, когда ты опять придешь, а потом узнала, что тебя арестовали и ты в этой Курейке. Мы с мамой ходили на почту и посылали тебе передачу с теплыми носками, табаком и печеньем.

Иосиф (чуть дрогнувшим голосом): Помню, родная.

Надя: И потом все стали говорить, что ты там с девчонкой этой живешь, А я думала, что хотела быть там с тобой вместо этой девчонки, только я не знала, как все это надо делать, но все равно хотела. Потом стали говорить, что тебя в армию забирают и ты скоро вернешься, я никак не могла понять, как это – в армию и вернешься. И Федя мне объяснил, что это такая хитрость. Федя тебя очень уважает и Павлуша тоже, а Нюрка просто ревнует, мне кажется. Она хотела бы, чтобы ты ее выбрал а не меня. А потом ты приехал – я спряталась даже, боялась что все увидят как сердце бьется, и ты ходил, спрашивал «Куда спрятали Надю», а потом поцеловал меня в щеку, но не как всех и я уже все знала тогда, хотя еще только март был, и мы с мамой пошли костюм тебе покупать, чтобы ты не был такой оборванный. Ты уже «Правдой» руководил, а ходил как солдат из окопа, помнишь.

Иосиф (с нежностью): Конечно помню, любимая моя.

Надя: Но вот мне шестнадцать и я люблю такого мужчину как ты, разве это ненормально? Если я узнала тебя, мне никогда уже не будет интересно со сверстниками. Это как будто повзрослеть, а потом снова стать маленькой. Так ведь?

Иосиф: Некоторые люди не хотят взрослеть.

Надя (озадаченно смотрит на него): Да?

Иосиф: Конечно. Ребенок не отвечает за то, что делает, а взрослый отвечает. Многие не хотят ни за что отвечать.

Надя (Продолжает рассуждать): А еще говорят, что если любишь такого взрослого мужчину…

Иосиф (Смеется): Пожилого…

Надя: То любишь его деньги, или его славу, или его власть. Я знаю что это не правда, но я так рада, что я могу сказать это тебе сейчас (обнимает Иосифа).

Иосиф: (продолжает за нее): Пока у меня нет ни денег, ни славы, ни власти и никто не подумает, что ты из-за этого меня полюбила…

Надя: (смущаясь, прячет свое лицо у него на груди):Да.

Иосиф: Люби меня, моя Татя. Люби и верь. Много будет такого, что ты не поймёшь – просто верь мне. Женщина когда много думает – силу сердца теряет. Я – не такой как все, и день сегодня не такой как все. И все что происходит вокруг тоже – не так, как всегда было у всех. А то, что дальше будет происходить – совсем будет по-новому. «Мы наш, мы новый мир построим» – правильные слова в песне. Но люди так устроены – они новое дело делают, большое дело делают, а понятиями живут старыми. В библии сказано «не убий» – значит не убий. Говорят, что в Бога не верят, а сами думают «не убий».

Надя: А что, много убийств будет?

Иосиф: Много, девочка моя. Много убийства, много предательства, много ужасов (усмехается). Но ты не думай, что это сегодня все начнется, это давно началось.

Надя: Но если все это знать, почему остановить нельзя?

Иосиф (продолжает гладить ее по голове и рассуждает будто сам с собой): «Русский бунт – бессмысленный и беспощадный». Есть люди, которые думают, что они подготовили революцию. Сидели, писали бумажки, ругались друг с другом, кого-то включали в ЦК, кого-то исключали из ЦК и подготовили революцию. Глупые люди. Война подготовила бунт, революция может попытаться его возглавить. Это как извержение вулкана. Как от него спастись? В первое время находиться как можно дальше, потом возглавить работы по спасению уцелевших, начать жизнь налаживать, и наладить ее можно совсем не такой, как она была до вулкана. То, что получится в результате, назовут революционным преобразованием. Люди скажут потом: революция свершилась в такой-то день. Может быть, даже сегодня свершилась. Это для дураков – чтобы было что праздновать, водку пить на демонстрации, ходить со знаменем. В школе будут спрашивать: когда революция свершилась? В такой-то день (неожиданно становиться серьезным, обращаясь к залу). Революция не делается ни за день, ни за год. Французская революция продолжалась лет семьдесят или восемьдесят, пока всё не успокоилось. Значит для России не меньше ста лет брать надо. Революция это что? Это когда собственность насильственным путем из одних рук в другие переходит. Так что в России году к 2020 всё как раз и успокоится, а до тех пор не будет покоя. (Поворачивается к Наде). Так что какой смысл сегодня идти уда-то, шуметь, по телефону кричать: « Барышня, Смольный мне». Дистанция длинная, силы надо сохранить.

Надя: Поэтому ты сегодня здесь, со мной, а не там в Смольном?

Иосиф: Я с тобой потому, что хочу быть с тобой, потому что люблю мою маленькую Татю, потому что сегодня она стала моей женой и потом не могу же я идти революцию делать без кальсон (смеется). А кто отнял у товарища Сталина кальсоны. Это маленькая, но очень смелая и очень красивая девочка. И смотри, что в результате получилось? (Берет ее руку и просовывает ее между пол шинели). Разве так можно идти делать революцию. Нет, скажут товарищи, у тебя большое оружие, Коба, но не таким оружием пролетариат делает свою революцию (не отпуская руку Нади, которая гладит его член). Оружием пролетариата является передовая марксистская теория, а не хер товарища Кобы.

Надя: У-у, какое большое оружие.

Иосиф: Нравится?

(Затемнение)

(Вечер. Иосиф снова за партой с подобием ноутбука, на котором не очень умело набирает текст. Надя сидит около кушетки на полу и смотрит на него).

Иосиф: Из пяти – шести миллионов российских евреев только три – четыре процента так или иначе связаны с сельским хозяйством. Остальные живут в городах, причем рассеяны по России и ни в одной губернии не составляют большинства. В виду этого вопрос о национальной автономии приобретает несколько курьезный характер : предлагают автономию для нации, существование которой еще нужно доказать. (Поворачивается к Наде). Завтра если выступать буду, никто всё равно ничего не поймет – им завтра что ни скажи. Всё «ура!» от радости кричать будут. (Меняется интонация.) А потом каждое слово будут запоминать, наизусть учить. В школах будут учить.

Надя: Как это в школах учить?

Иосиф: Так как сейчас закон божий учат. (Пытается объяснить, но не уверен, что поймет). Людям надо во что-то верить. Когда люди во что-то крепко верят, им хорошо. Триста лет Романовы правили, пока в газетах не начали писать, что Распутин царских дочерей трахает. Все, пропала вера. А если теперь церкви все поломать, во что народ верить будет?

Надя: А церкви-то зачем ломать? Пусть себе стоят. Кто хочет ходит, кто не хочет – не ходит.

Иосиф (насмешливо): Вот Вы все интеллигенты такие. Вся в отца. Как слова говорить – вы первые, как ломать и руки пачкать, кричать начинаете. Правильно говорит наш горный орел революции: интеллигенция – говно.

Надя (обиженно): Иосиф, зачем ты так…

Иосиф (мгновенно оказывается около неё, обнимает, задирает юбку): А я ещё и не так могу (смеется). Я со своей Татей любимой по-всякому могу.

Надя (вырывается на этот раз): Ты опять не хочешь со мной серьезно разговаривать.

Иосиф (вздыхает, садится и смотрит на неё): Серьезно про что?

Надя: Про всё.

Иосиф: Про что про всё?

Надя (возбужденно): Идеалы любой революции есть свобода, равенство и братство. Целые поколения революционеров отдавали свои жизни за эти идеалы. Если нет этих идеалов – зачем тогда революция?

Иосиф: Госпожа учительница, можно отвечать?

Надя: Пожалуйста, Иосиф.

Иосиф: Хорошо, госпожа учительница. Ты спрашиваешь, зачем тогда революция? Отвечаю. Революция затем, что её уже не может не быть. Много лет российская власть и российское общество, смотри – я не говорю «народ», я говорю «общество», то есть те, кто считает себя вправе говорить от имени народа, как две взбесившиеся кобылы тянут телегу Российской империи в разные стороны. Это, кстати, не я придумал. Про кобыл. Это писатель один придумал. Телега – Россия. Она ещё будет двигаться какое-то время по инерции, но потом остановится. Сдвинуть её с места, стоячую, будет тяжело, значит надо сейчас на ходу запрягать новую кобылу – то есть новую власть. Такую, которая объяснит народу в чем его интерес. Те, кто не поймут, получат (быстро подкрадывается и отвешивает Наде щелбан)…

Надя (хватаясь за больное место): Ты что, Иосиф, больно же…

Иосиф: Но не так больно, как пуля. А тех, кто не поймет что у власти и народа один интерес, тех пуля и ждет. И когда отовсюду – из всех газет, журналов, что там ещё придумают (смотрит на свой ноутбук), уверен – придумают что-нибудь, народ будет читать, видеть и слышать одно и то же – он полюбит свою власть и станет по-настоящему счастливым.

Надя: Счастливым?

Иосиф (убежденно): Конечно, счастливым. Наш революционный долг – сделать российский народ счастливым. Даже против своей воли. Вот возьмем такой пример – больной и врач. Врач знает, что больной серьёзно болен, но не говорит ему этого, чтобы не подрывать последние силы. А дает ему горькое лекарство. И выздоравливает. И становиться счастливым. Сейчас российский народ знает, что он болен. Война, все эти бесконечные скандалы, вся эта трескотня, эта постоянная смена министров – это всё признаки тяжкой болезни. Но мы говорим народу – мы знаем рецепт.

Надя: А вы знаете?

Иосиф: Какая разница. Какой больной доверится врачу, если тот не знает рецепт? Мы выпишем лекарство, и пусть это будет очень горькое лекарство, но народ примет его – и станет легче. (Усмехается). Не сразу. Со временем. (Неожиданно меняет тему). Иди ко мне.

(Надя медленно подходит и садится к Иосифу на колени).

Иосиф (улыбается): Вот, ты доверилась и народ доверится.

Надя: Но я не больна.

Иосиф: Тем более. Ты доверяешь, моя Татя, потому что любишь меня (обнимает её крепко).

Надя: Люблю (целует его). Люблю.

(Некоторое время ласкают друг друга. Его ласки становятся всё более настойчивыми. Правая рука прижалась между её бедер. Надя тяжело дышит.)

Надя: Люблю, люблю тебя (Иосиф продолжает ласкать её рукой. Она замирает на мгновение и с шумом выдыхает воздух. Смотрит на него удивленно.).

Иосиф (вынимает руку и облизывает палец): Ты вся мокрая…

Надя: Да… Что это, ну скажи.

Иосиф: Это то, за что женщины любят мужчин…

Надя: Иосиф, подожди, ну пожалуйста, у меня голова кружится. (высвобождается с его коня и усаживается на кушетку). У-ух, вот это да, я прилягу, можно?

Иосиф: (смотрит на неё внимательно и молчит).

(Затемнение)

(Надя спит на кушетке, Иосиф в той же позе).

Иосиф: Смешная. Спросила, зачем церковь ломать. Как так? Оставим церкви – люди туда придут, а им скажут: не убий, не укради, чти отца своего. Но врага надо убивать, у врага надо отнимать имущество, и отец может оказаться врагом (обращается к залу), конечно, я знаю, сын за отца не отвечает, но отец-то может оказаться врагом? Молчите? То-то и оно. Не знаете, чья возьмет. Поэтому молчите (продолжает смотреть в зал). Мир разрушать собрались… До основания… До основания разрушать – много греха на душу брать придется (вздыхает устало). Вы уж определитесь как-нибудь (поворачивается к Наде).

Надя (проснулась): Я не сплю. Я тебя слушала, Иосиф, но там другие слова…

Иосиф: Где другие слова?

Надя: В песне. Там сказано не «мир разрушим», а «мир насилия мы разрушим». Это же совсем другой.

Иосиф (смеется): Вот какая девочка моей женой хочет стать. Не знаю, как с ней жить дальше. Как ебаться, так она устала, а как политинформацию слушать – она первая…

Надя (тоже смеется): Ты сам сказал – сегодня мой день.

Иосиф: Раз сказал – значит твой. Товарищ Сталин за базар всегда отвечал. Что ещё хочешь знать, куколка моя?

Надя (приподнимается, опираясь на локоть): Скажи мне – я вот сколько себя помню только и слышала – для народа, ради народа, и папа, и дядя Витя, и все так договорили – все, что делается для народа. И все так говорят – и кадеты, и анархисты, и эсеры, и меньшевики. И мы ведь тоже для народа всё делаем, да?

Иосиф (с интересом смотрит на неё): Да.

Надя: Но вот я думаю – будет Учредительное собрание, и туда выберут разные партии, и все они за народ, но все по-разному понимают, что народу нужно, и если они столько лет ругались, то как к власти придут – ещё больше ругаться будут. И опять все будут как те кобылы в разные стороны тянуть, а уже куда там тянуть – и так ничего не осталось – всё разваливается. Скажи, я права?

Иосиф: Права.

Надя: Тогда ради чего всё это? Вон, смотри, что делается (за окном кадры вооруженного восстания из фильма «Ленин в 1917 году).

Иосиф (брезгливо отмахивается): Не обращай внимания. Это потом всё придумали. Чтобы красиво было. Народу нужно такое вот, чтобы красиво было, чтобы по нескольку раз смотреть. А про Учредительное собрание правильно говоришь. В такой неграмотной стране как – свободные выборы? Да во время войны? Какие могут быть свободные выборы во время войны? Какие вообще могут быть свободные выборы? У кого денег больше, да кто обещает громче, тот и победил. Это не выборы – это говно. Разгоним мы это учредительное собрание на хер. Никто не пикнет. И сами управлять будем. Ты спрашиваешь, как узнать, что народ хочет? Это легко. (Подходит к Наде и кладет ей руку на задницу и крепко сжимает её. Надя вскрикивает). Вот что народ хочет. Сильную мужскую руку. Чуть-чуть больно, но больше приятно. Вот что хочет русский народ. А те, кто этого не понимает (отходит от Нади и обращается к залу) – болтуны и враги. Они всегда будут всем недовольны. Их мало. Зачем о них думать. О народе надо думать.

Эти болтуны сами себе придумали, что знают, что хочет народ. Но народ никогда не шёл за ними.

Надя (сначала садится на кушетке, потом встает, потирая ушибленную попу): Мне страшно.

Иосиф: Почему тебе страшно, моя куколка?

Надя: Потому что и папа, и все остальные всегда о другом мечтали, и в тюрьмы шли, и в ссылки, и на баррикады, чтобы, чтобы сбросить этот проклятый царский режим и дать народу свободу. А если тебя послушать (замолкает)…

Иосиф (передразнивает): дать народу свободу… А он её хочет? Его кто спрашивал? Народ – ребенок, власть – отец с матерью (повторяет тихо). Родной отец – отец родной. Красиво звучит. Родная мать – мать родная. Не так красиво. Если ребёнку малому свободу волю дать – свободу, по-твоему, все игрушки разбросает, горшок разольет (думает, что ещё сказать), телевизор сломает. Его надо воспитывать строго. Это твой режим царский – держиморды проклятые, сатрапы, убийцы – никакие они не держиморды. Лузеры они. Потому и просрали всё. Студентки, блядь, в губернаторов стреляют, а их оправдывают. Это как такое может быть…

Надя: Не ругайся, Иосиф.

Иосиф (не обращая внимания): …в нормальной стране? Война идет, а на военном заводе забастовки разрешены, и никто никого в тюрьму не сажает.

Надя: Подожди, так это же вы их и устраиваете?

Иосиф: Да, мы и устраиваем. Мы хотим власть забрать – и забираем. А был бы я на их месте – выстроил бы всех забаствощиков – и к стенке, без суда.

Надя: Как без суда!

Иосиф: Так. Военное время. И все газеты, которые вонять завтра начнут – в один день закрыли бы. И нас всех – в кутузку, а то и шлепнуть по дороге. Вот тогда власть уважать будут. Сначала уважать, а потом любить. А народ только спасибо скажет, что избавили его от всех этих мыслей дурных – кто прав, за кого голосовать. Пей своё лекарство, что доктор прописал, работай, женись, детей рожай, воспитывай, велосипеды им покупай. Вечером вам всё расскажут, что и как, кто надо споёт, кто надо станцует. Поди плохо жить. Ну, чем не свобода?

Надя: Я ничего не понимаю.

Иосиф: И не надо. Детей уложила, «Дом-2» посмотрела (обнимает), мужа поцеловала, ну?

Надя: (неуверенно) Не знаю.

Иосиф (смеется): Я тебе говорил – сердце своё слушай. Что тебе сердце скажет, то и правда. А ты голову слушаешь. А в голове твоей много уже насорили – умники эти. Про них через сто лет и не вспомнит никто. Студенты и то знать не будут, кто там такой Каменев, кто Зиновьев.

Надя: а про товарища Сталина будут знать?

Иосиф (отходит к краю сцены): Хороший вопрос задала. Очень хороший вопрос. А ты бы как хотела?

Надя: Ты же говорил, что он великий, а про великих всегда помнят.

Иосиф: То, что я говорил, помню. Но ты бы как хотела (смотрит ей прямо в глаза)?

Надя (подходит и обнимает его): Конечно я бы хотела, чтобы помнили. Всякий человек хочет.

Иосиф: Не уверен, что всякий. Но хорошо. Я же говорю, сегодня твой день. Как скажешь, так и будет (смеется). Закрывай глаза.

Надя: Ну-у, я боюсь.

Иосиф (строго): А ну слушай меня, закрывай глаза. Раз, два, три – открывай.

Надя (радостно смотрит на него): И что?

Иосиф: Всё. По твоему хотению будут меня помнить.

Надя (хохочет): И как ты это сделал?

Иосиф (тоже смеется): Пока ещё не сделал, но сделаю. Постараться сильно придется. Сто лет большой срок (уже не смеется). Чтобы запомнили, придется сильно постараться.

Надя: Я знаю – у тебя получится.

Иосиф: А, поверила значит! (Радостно) Поверила, моя Татя. Умница моя. Видишь, как всё (Поднимает её на руки и кружит. Надя смеется). Станцуй мне.

Надя: Как?

Иосиф: Очень просто. Ты же хотела балериной стать – значит, танцевать любишь. Вот я тебя и прошу.

Надя (смеется): Ладно, только чур ты смеяться не будешь.

Иосиф: Не буду.

(Надя встает с кушетки, прибирает волосы, становится с позицию и исполняет подобие балетного танца, все больше и больше входя во вкус. Иосиф смотрит на нее с нежностью. Потом подходит и начинает медленно крутиться вокруг нее в грузинском танце, а потом вдруг переходит в русский танец вприсядку. Изумленная Надя останавливается и потом тоже начинает кружиться танце. Иосиф останавливает ее и подхватывает на руки. Она обнимает его за шею, крепко прижимаясь).

Надя (тихо): Я люблю тебя, я люблю тебя. Ты необыкновенный, никто не знает какой ты необыкновенный, только я знаю.

Иосиф (также тихо): Конечно, моя Татя, никто не знает и никто не должен знать. Только ты, моя девочка, будешь видеть меня таким, какой я есть на самом деле. Это будет наша с тобой главная тайна. Ты никогда не обманешь меня, никогда не предашь и эта тайна будет открыта только тебе.

( Их танец прерывает звук, похожий на звонок телефона. Иосиф и Надя недоуменно смотрят друг на друга, потом Иосиф по звуку засовывает руку в карман шинели и достает оттуда мобильный телефон. Неумело открывает его и прислоняет к уху).

Иосиф: Але. (Внимательно слушает). Хорошо. Я всё понял. Спасибо. (Выключает телефон и поворачивается к Наде).

Надя: Что, что сказали?

Иосиф: Говорят всё. (Обращается к залу). Временное правительство низложено. Власть перешла в руки Петроградского Совета рабочих, крестьянских и солдатских депутатов.

Надя (радостно прыгает и хлопает в ладоши. Крепко обнимает Иосифа): Как я рада, ты даже себе представить не можешь как я рада…

Иосиф (тихонько отстраняет её от себя и удивленно смотрит, будто не узнавая): Чему ты рада?

Надя: Что всё закончилось. Что завтра начнется новая жизнь и мы ее встретим вместе. ( Видит, что с ним что-то не так). Что с тобой, Иосиф? Тебе плохо?

Иосиф: Нет, мне хорошо. Устал что-то. Слишком много танцевал. Отдохну. (Садится на кушетку, повторяет тихо) Все закончилось. Ничего не закончилось, всё только начинается. Все самое главное только начинается. Надо сил набраться для самого главного (ложится на кушетку, поджимая ноги. Затемнение. Отдаленно слышны выстрелы, чьи-то речи, звуки Интернационала, снова выстрелы и обрывки чьих-то речей).

Сцена 2.

(Та же квартира с той же планировкой. Современная мебель с признаками хорошего достатка. На кровати в той же позе, покрытый одеялом, лежит мужчина. Это Иосиф. Дверь в соседнюю комнату открыта. Там в кресле, положив ноги на журнальный столик, сидит Надя – молодая, хорошо одетая, ухоженная женщина. На коленях у нее открытый note-book. Одновременно она разговаривает по мобильному телефону.)

Надя: Да, Давид, я поняла. ты мне вот что скажи: акции Кредитного банка все растут, да? У меня по сегодняшней цене сколько будет? Трешка будет? Постой. (В соседней комнате Иосиф бормочет что-то во сне. Надя ставит свой note-book на стол, встает и входит к нему в комнату. Смотрит, прислушивается, возвращается на место). Ты со мной? Продавай все. Давид, я говорю, продавай всё. Да, да. Завтра узнаем, права я или не права. Все, целую. (Оставляет телефон на столике, входит в комнату Иосифа, присаживается на корточки и смотрит на нег, говорит шепотом). Милый ты мой, скажи, что мне сделать, как помочь? (В соседней комнате звонит телефон).

Надя: Да. Привет. Да, все так же. А у тебя? Ну и хорошо. Привет передавай. Да нет. (Повторяет) Да нет, ну что ты приедешь, настроение не то. Блин, Алиса, какие врачи, что они на хрен знают эти врачи… Они говорят – покой нужен. Может ему, наоборот, беспокой нужен, а не покой. Может ему на яхте пройтись нужно, может на вертолете полетать, в горах, может, пожить, откуда я знаю. Я просто вижу, как человек исчезает на глазах (вытирает слезы), это невыносимо просто – вот так сидеть и смотреть. (Шмыгает носом, раздраженно) Да, нормально я, блин, причем здесь я. Вот влез в это болото и засасывает его. Навязчивая идея, понимаешь. Да, есть такое понятие в медицине – навязчивая идея. Он же всегда такой был, ты же знаешь, всегда. Все доводить до конца. И всегда все получилась, ну, может, почти всегда. Кроме мелочей каких-то. А здесь вот только в болото попал и засасывает его. Я ему кричу: «вернись, пока не поздно», а он не слышит. Чтобы он провалился, блядь, этот Сталин. Тогда сколько народу погубил, так и теперь ещё достает. (Закуривает сигарету). Да, да курю, большое дело, я же не Надя Аллилуева, мне же не шестнадцать. Подожди секунду, мне по другой линии звонят. Да, Давид, слушаю. Все в порядке? Сколько получилось? Три сто двадцать восемь? Хорошо. Прими подтверждение. Да, спасибо. Не пожалею. Я ни о чем никогда не жалею. Да, Алиса, извини, бизнес, блин, между делом единицу заработала. Не знаю, что делать. Может, в Германию поедем, там врачи хорошие, но он не любит Германию – не знаю. Я вот сама себя слушаю и получается, что в сумасшедшие его записываю. Подожди…

(Прислушивается к звукам в соседней комнате. Тишина. Продолжает.) Мистика какая-то. Ты же знаешь, мне нравилось всегда, что он пишет. Я никогда особенно это всерьез не воспринимала – но если он не может без этого – нет проблем. Но это получилось сильнее его. Он одолеть не может и отступить не может. И чем дольше ищет, тем больше запутывается, хотя вначале там прикольно было, я смеялась, а потом муть какая-то. Мне кажется, он хочет это как-то с сегодняшним днем связать, эта его теория про революцию, которая сто лет продолжается, про то, что мир изменился, но люди остались теми же, только мужики слабее, а женщины сильнее… Ладно, хватит, а то я тебя тоже уже загрузила.

Не загрузила (усмехается)? Да, я знаю, как ты к нему относишься. Это только ты да я знаем – хорошо, что он не знает. Ладно, перестань, ты прекрасно знаешь, что я имею в виду. Хорошо, хорошо, все, закрыли тему. Извини, если не так сказала. Пока. Целую. Не сердись. (Раздраженно кладет телефон на столик, берет пульт, начинает переключать каналы: музыка, спорт, развлекательная программа, новости. Выключает телевизор. Заходит в комнату Иосифа, поправляет одеяло. За окном уже темнеет. Снова звонит телефон, возвращается в другую комнату. За окном темнеет).

Надя: Да, здравствуйте, Анна Марковна. Не знаю, что сказать Вам. Вроде лучше. Да нет, он спит сейчас, не хочу будить. Вы сами-то как? (Снова включает телевизор, убирая звук). Ну конечно. Да нет, вы приезжайте. Хотите завтра? Давайте, да, во второй половине. Суп его любимый приготовите. А я делами немножко займусь, если не возражаете. Да нет, ну что Вы, причем тут мои жертвы… Вы его любите по-своему, , я по-своему, и он столько сделал для меня, какие тут жертвы… Приезжайте, будем ждать. (Кладет трубку. Делает звук песни громче. Закуривает сигарету, берет в руку телефон. Сомневается, потом принимает решение.)

Надя: Привет, это я. Как дела? Можешь говорить? Ну кто тебя знает, может ты не один. Ну ладно, ладно. Правда? Все еще хочешь видеть? (Улыбается). Нет, сегодня не могу. Давай завтра. Поужинаем где-нибудь. Хочу на людей посмотреть довольных жизнью. Нет таких? Тогда на тех, кто делает вид, что они довольны жизнью. Такие есть? Ну вот. Мне все равно. Сам придумай. Да, часов в семь. Целую. Пока. (Улыбка сохраняется на её лице, когда телефон снова звонит). Да, да Давид. Да ну? Ты же говорил, что я пожалею. Не было у меня никакой инсайдерской информации. Не верь, твое дело. Ты мне никогда не веришь. Просто Вас там учили в бизнес-школах херне всякой и вы только и умеете, что считать. А жизнь не чувствуете. А я женщина. Как что это значит? Женщина, когда много думает – силу сердца теряет. Надо сердцем чувствовать. Кто это сказал? Один человек, можно сказать, что великий. Нет, не Путин, я же сказала, что почти «великий». Все, давай. Пока. (Вздыхает, выключает телефон, выключает телевизор, входит в комнату Иосифа, ложится поверх покрывала рядом с ним и обнимает его. Свет гаснет).

Конец