# Дознание

Игорь Симонов

ИГОРЬ СИМОНОВ

ДОЗНАНИЕ

Действующие лица:

Жак де Моле – Великий магистр ордена тамплиеров, он же Николай Иванович Бухарин, бывший член ЦК ВКП(б), он же господин Брауде, Президент крупнейшей наднациональной фармацевтической компании.

Король Франции Филипп IV – он же генеральный секретарь ЦК ВКП(б) Иосиф Сталин, он же будущий Президент Евразийского Союза.

Папа Римский Климент V – он же Лев Троцкий (Бронштейн), он же будущий Генеральный Секретарь ООН.

Следователь – он же следователь, он же следователь.

Действие происходит поочередно в кабинете следователя, который видоизменяется в зависимости от времени действия, или в резиденции короля Филиппа, Иосифа Сталина или Президента Евразийского Союза, которая также видоизменяется в зависимости от времени действия.

Сцена 1

(Кабинет следователя, XIV век)

(Перед следователем компьютер)

Следователь: Фамилия, имя, отчество?

Обвиняемый: Жак де Моле.

С: Род занятий на момент ареста?

О.: Великий магистр ордена Тамплиеров.

С.: С уголовным делом ознакомились?

О.: Да.

С.: С предъявленными обвинениями согласны?

О. (с трудом сдерживая ярость): Конечно, нет. Мне даже читать подобные богомерзкие утверждения противно, а не то, что признавать их. Можете передать тому, кто затеял всю это комедию…

С. (не давая закончить фразу, встает и поставленным ударом бьет обвиняемого по голове. Затем садится и со вздохом продолжает): Так и запишем – вину не признает. (Смотрит на обвиняемого.) Всю или частично?

О. (Не может придти в себя и потирает ушибленную голову. Он привык получать раны в бою. В мирной жизни с ним никогда так не обращались, молчит и смотрит на следователя).

С.:(спокойно): Повторить вопрос?

О.: Не признаю, ни полностью, ни частично.

С.: Хорошо, я понял. (Поднимает глаза на обвиняемого и совсем другим тоном произносит). Вы уж извините, господин Великий магистр, если что не так, процедура, знаете ли, требует. Я уж дальше пойду по процедуре?

О. (выдыхает): Объясните, что здесь происходит.

С. (с удивлением): А вам не объяснили? Это безобразие, скажу вам, и виновные в нарушении законности, ну сами понимаете… Здесь происходит, господин Великий магистр, дознание в связи с еретической, подрывной деятельностью Ордена Тамплиеров, которого Вы (меняет тон) являетесь предводителем. Сразу хочу заметить, что Ваши сообщники по всей Франции арестованы вместе с Вами, и многие из них дают признательные показания. Чего мы и от Вас ожидаем, чтобы время не тянуть и еще глубже не погружаться в ересь. С показаниями этими Вы, Жак де Моле, в свое время будете ознакомлены.

О.: Мы подчиняемся только Господу нашему Иисусу и Папе, его наместнику на земле. Согласно папской булле только Святая Инквизиция может предъявлять обвинение в ереси.

С.: (снова прерывает, протягивает удостоверение)

О.: (некоторое время ищет очки, читает, возвращает следователю).

С.: Продолжим?

О.: Воля Ваша, святой отец, продолжайте.

С. (машинально крестится): На все воля Божья. (Смотрит в компьютере). Кстати, о Боге, точнее о сыне Божьем. Вы тут давеча Иисуса всуе упоминали, о нем и поговорим. Вы подтверждаете, что во время обряда посвящения в тамплиеры заставляли вновь обращенных плевать на распятие?

О. (начинает понимать, что все это всерьез и надолго): Отрицаю, как отрицал всегда Сатану.

С. (записывает): Подтверждаете ли, что заставляли проходящих обряд плевать на лик Божьей матери?

О.: Отрицаю, как отрицал всегда Сатану.

С. (записывает): Подтверждаете ли, во время обряда принуждали молодых становиться на колени и целовать старших рыцарей ордена в задний проход, для чего те, последние, приспускали одежды, поворачивались к молодому спиной и наклонялись самым богомерзким образом?

О.: Отрицаю, как отрицал всегда Сатану.

С.: (встает и снова бьет его по голове). Задолбал ты меня со своим Сатаной. (Садится на место, записывает, затем говорит спокойно). А меж тем по поводу всех этих обвинений имеются свидетельские показания. Но если ты, Жак де Моле, и дальше намерен упорствовать в своей ереси…

(Затемнение, сдавленные крики и стоны)

Сцена 2

(Кабинет следователя, 1938 год)

С.: А меж тем, Николай Иванович, по поводу всех предъявленных обвинений имеются свидетельские показания.

О.: (уже не такой уверенный в себе как в начале сцены) Хотелось бы ознакомиться, гражданин следователь.

С.: (меняет тон и облик на доброго) Всему свое время, Николай Иванович, будут вам показания, будут и очные ставки. Понять вот не могу, что вы упорствуете так, только здоровью своему вред наносите. Вы же, Николай Иванович, так сказать, не первый год замужем, сами знаете, что в конце концов все сознаются…

О.: (хватаясь за голову) Но не в таких же чудовищных преступлениях, поверьте. Это же мне потом на суде все признавать придется, и весь мир будет знать, что я, Николай Бухарин, революционер с тридцатилетним стажем, соратник Ленина, близкий друг Иосифа Виссарионовича.

С. (снова другой. Встает и коротко бьет): Гондон ты штопаный, а не старый революционер. Еще раз товарища Сталина всуе помянешь – последние зубы выбью. Понял, шпион проклятый.

О.: (кивает).

С.: Повтори, что понял?

О.: Понял, гражданин следователь, но позвольте сказать, я же готов сотрудничать, я же понимаю, в нынешней непростой международной обстановке, когда в Испании фашисты одерживают верх, когда…

С.: (с любопытством) Ты что, сука контрреволюционная, лекцию мне читать собрался тут?

О.: (старается сконцентрироваться) Простите, гражданин следователь, я к тому, что готов к сотрудничеству, готов признать, но не такое же…

С.: То есть ты торговаться собрался, я тебя правильно понял?

О.: (неожиданно осмелев) А почему вы мне тыкаете? Вы знаете, что я товарищу Сталину письмо написал о том, что у вас тут творится, обо всех ваших беззакониях? (чуть не плачет, повторяя про себя). Коба, Коба, ну за что ты так со мной, ведь как собака служил тебе все последние годы, ну да, были ошибки раньше, а у кого их не было? На такое дело замахнулись – мир переустроить, все ошибались, и ты ошибался, и Владимир Ильич, и били нас за ошибки, крепко били (увидев, что следователь встает, в испуге) но не по голове же?..

(Затемнение, удары, крики О.)

Сцена 3

(кабинет следователя, XXI век)

С.: На чем мы остановились, господин Брауде, на том, что на такое дело огромное замахнулись, да? И что же это за дело такое, как вы его сами формулируете?

О.: (находится как бы в состоянии легкой прострации, речь слегка замедленная, по ходу допроса добивается нужной концентрации). Дело это, господин следователь, называется создание глобальной экономики в масштабах всего мира. Революционное по сути дело. Глобальной не в том вульгарном смысле, как это понималось в начале XXI века, под глобализацией я имею в виду по сути плановую экономику во всем мире, когда несколько десятков крупнейших корпораций берут на себя ответственность за судьбы всего человечества.

С.: Подменяя собой правительства, президентов, парламенты?

О.: Да. Вы же помните, в какой кризис эти правительства и парламенты втянули весь мир в начале века. А всё потому, что у правительств и парламентов всегда на уме тактические задачи, зачем им думать на двадцать или пятьдесят лет вперед, когда их самих у власти уже не будет.

С.: А вы будете? Вас же тоже не будет?

О.: Меня не будет, будут мои наследники, приемники, которых я воспитаю так же, как воспитывали меня к выполнению моей роли.

С.: (усмехаясь) Я всегда полагал, что президента компании выдвигает Совет Директоров, а утверждают на общем собрании акционеров.

О.: Вы, господин следователь, слишком умны для того, чтобы так думать.

С.: Понятно. Стало быть, всё, что делалось, делалось во благо человечества. Так я вас понял?

О.: (досадливо морщится) Не так. Делалось все для того, чтобы богатые стали еще богаче, поскольку это единственный способ навести порядок – доверить это очень богатым людям, ибо только очень богатые люди, ну может еще философы настоящие, способны думать о будущем, а не только о сегодняшнем дне.

С.: (меняет тон) И каким же образом в этой благородной деятельности вам должны были помочь боевики Аль-Каиды, которых вы снабжали средствами на совершение терактов в крупнейших мировых столицах?

О.: (пожимает плечами) Я уже отвечал на этот вопрос Вашему коллеге. Готов повторить: понятие не имею, о чем идет речь.

С.: (продолжает, добавляя агрессивности) И каким же образом всеобщему процветанию должны были способствовать смертоносные эпидемии СПИДа – СХ, комариного гриппа, маточной чумки, унесшие миллионы жизней и принесшие вашей компании миллиардные прибыли?

О.: У вас нет никаких доказательств того, что наша компания имеет к этому отношение.

С.: То есть вы это отрицаете.

О.: Отрицаю.

С.: Свержение правительства французских социалистов и скоропостижная смерть президента Франции после объявления им плана национализации европейских филиалов вашей компании?

О.: Какое это имеет ко мне отношение? Слушайте, я готов признать некоторые ошибки. Действительность всегда богаче любого бизнес-плана. Да, ошибки были. И мы заплатили за эти ошибки беспрецедентные штрафы. Но все эти теракты и прочая чушь, я понятия не имею, о чем вы говорите.

С. (недоуменно смотрит на обвиняемого).

О.: Простите, «чушь» - это вырвалось. Скажите, господин следователь, когда я могу уже выйти отсюда и увидеть мою семью? Мои жена и дети даже не знают, где я.

С.: (удивленно) Выйти?

О.: Ну да, мне ведь даже ордер никакой не предъявили, я вообще где нахожусь?

С.: (меняет тон) И ордер не предъявили? Воистину безобразие. Просто беззаконие какое-то, будто мы не в XXI веке живем. Вы не волнуйтесь, это мы поправим, ордер будет, вот сейчас прямо и принесут (нажимает какую-то кнопку, говорит в спикерфон). Вы там совсем голову потеряли? Господин Брауде даже ордера на задержание не видел, не знает, в какой стране находится. Срочно мне все необходимые документы, срочно я сказал. (Поворачивается к обвиняемому) Ну вот, сейчас всё исправим. А пока исправляем, скажите, вам фамилия Розенгольц что-нибудь говорит?

О.: Да. Господин Розенгольц – это старший вице-президент, отвечающий за финансы нашей компании.

(Затемнение)

Сцена 4

(Кабинет следователя, XIV век)

С.: Имя Гуго де Пейро тебе что-нибудь говорит?

О.: Да. Это генеральный досмотрщик нашего ордена.

С.: А у меня вот, мессир Жак, признания, подписанные мессиром Гуго о том, что орден Тамплиеров сотрудничал с сектой ассасинов и, находясь с ними в прямом сговоре, сдал султану Калауну город Акр. Что на это скажете?

О.: (поднимает очи к небу) Господь всемогущий, направь и просвети меня в этот тяжкий час. (Смотрит в глаза следователю). Святой отец, при обороне Акра погибло больше сотни тамплиеров, я сам был тяжело ранен и едва смерти избежал. Наш орден создан был для защиты Святой Земли от завоевателей, и все эти годы верой и правдой служил интересам святой католической церкви (воодушевляется с каждым словом). История Ордена – это есть история подвига и отречения, доблести и послушания. Никто столько жизней не отдал на защиту святого престола…

С.: (перебивает) И никто столько денег не заработал.

О.: (гордо) Все, что принадлежит ордену, принадлежит на основании королевских указов и решений Собора Святой Римской Католической церкви.

С.: Мессир Жак, вы вообще понимаете, что сейчас происходит? Может тебе объяснить? Может тебе легче станет, если объяснить?

О.: (исступленно крестится) Объясни, святой отец, просвети, тьма очи застила…

С.: (вздыхает) Ну хватит уже, мессир Жак, исключительно из уважения к былым заслугам ордена терплю это всё. Подчеркиваю, к былым. Неужели ты не понимаешь, мессир Жак, что не нужны вы больше никому? Никому не нужны, а врагов нажили много – богатством своим, гордостью своей, надменностью. Тамплиеры – при одном слове страх пробирать должен.

О.: (про себя) Врагов Святой церкви страх пробирать должен…

С.: (наклоняется и практически выкрикивает в ухо) Должен, а не пробирает. Был страх да весь вышел. Ты видно и не слышишь меня совсем. Хватит уже былые заслуги поминать. Хватит лгать и двурушничать, время пришло разоблачаться перед своей матерью Святой церковью и признавать свои грехи. (Себе под нос) как существующие, так и не существующие. Господь в милости своей может и простит. Да и тебе всё мучений меньше.

(Затемнение)

Сцена 5

(кабинет, XX век)

С.: Разоблачитесь перед партией. Товарищ Сталин может и простит, да и вам, Николай Иванович, всё страданий меньше. А то вон вас как (внимательно разглядывает), так скоро и живого места не останется.

О.: (обреченно) Я привык за партию и за мировую революцию страдать.

С.: Да уж будто бы, Николай Иванович. Какие там страдания, о чем это вы. В тюрьмах не сидели, на фронтах не воевали, всё больше статейки пописывали да с женой молодой забавлялись. Какие уж там страдания. Это она вот без вас, поди, страдает. Тяжело одной по ночам.

О.: (выкрикивает) Что вы этим хотите сказать?

С.: Хочу сказать, что надоели всем уже ваши кривляния. Или разоблачайтесь окончательно пред партией, или…

О.: (обреченно) Задавайте вопросы.

С.: Вот так-то лучше. Признаете, что являетесь одним из лидеров право - троцкистского контрреволюционного блока?

О.: Признаю.

С.: Признаете, что ставили своей целью свержение советской власти и восстановление в Советском Союзе капиталистического строя?

О.: Признаю.

С.: Путём?

О.: (не понимает) Путём?

С.: (с нажимом) Путём…

О.: (склонив голову) путём организации кулацких восстаний, сговора с реакционными кругами фашистской Германии и милитаристской Японии.

С.: (продолжает) А если возникнет необходимость, ну же, Николай Иванович…

О.: (вздыхает) А если возникнет необходимость, то и физического устранения товарища Сталина.

С.: Так. Уже лучше. Давайте теперь вернемся к участию верхушки вашего блока в физическом устранении товарища Максима Горького, его сына Макса Пешкова, товарищей Куйбышева и Менжинского, а также убийстве товарища Кирова, совершенном вами по заданию Троцкого.

О.: (умоляюще смотрит на следователя) Ну как же это, гражданин следователь, да неужто мало я взял на себя, это-то зачем, все ведь знают, что Макс пьяницей был, от пьянства и умер. Да и Алексей Максимович, он же другом мне был, неужто нельзя без этого?

С.: (мягко) Нельзя, Николай Иванович. Разоблачение должно быть полным, чтобы весь мир содрогнулся, узнав о ваших злодеяниях. А что касается Макса Пешкова, так у нас тут есть показания члена вашего блока обвиняемого Ягоды, где он утверждает, что вы не только знали, но и санкционировали эти убийства, поручив ему их осуществить при помощи врачей Левина, Плетнева и Казакова. Что на это скажете?

О.: Скажу, что Ягода с Максовой женой спал, о чём вся Москва знала, может, он и вправду его убил, но я про это ничего не знаю.

С.: (с улыбкой) А хотите знать, как убил? Лечащий врач Козаков специально спаивал Макса дорогим французским вином, которое поставлял Ягода, и однажды в прохладный день положил пьяного Макса на скамейку, где тот и пролежал два часа, обдуваемый холодным ветром. Как следствие - воспаление легких на ослабленный организм плюс неправильное лечение. Все показания есть. Хотите ознакомиться?

(Затемнение)

Сцена 6

(кабинет следователя XXI век)

С.: Хотите ознакомиться с показаниями подследственного Розентольца?

О.: (уже далеко не такой уверенный в себе). И в чем же он сознается?

С.: А во всем сознается. И в финансировании террора, и в организации эпидемий…

О.: (пытаясь стряхнуть с себя наваждение). Что же это вы с ним сделали такое, пытали что ли?

С.: (искренне смеётся). Ну вы скажете тоже, господин Брауде, пытали. Пытки запрещены всемирной конвенцией по правам человека. Разве вас мы пытали, несмотря на все ваши запирательства и полное нежелание сотрудничать со следствием?

О.: (неуверенно). Нет.

С.: Ну вот, чего же вы тогда напраслину возводите?

О.: (с профессиональным интересом). Препараты какие-нибудь даете?

С.: Ну вот, все вам расскажем. Вы ничего не хотите рассказывать, а вам все расскажем. Ну какие препараты, вы же профессионал. Вы знаете такие препараты, чтобы человек напраслину на себя возводил?

О.: (качает головой). Не знаю. (Не может успокоиться). Может гипноз?

С.: (со злостью). Понос. Хватит уже дурака валять. Будете отвечать на вопросы?

О.: Задавайте.

(Затемнение)

Сцена 7

(Авиньон, XIV век)

(С разных концов сцены Король и Папа идут навстречу друг другу. Останавливаются в шаге друг от друга, ждут, кто первым поприветствует, король должен поцеловать туфлю, Папа с намеком чуть выдвигает вперед правую ногу. Король лишь делает приветственный жест).

К.: Ваше Святейшество, присаживайтесь, давайте без церемоний (указывает на стул. Оба садятся, глядя друг на друга).

П.: (с достоинством). Будь по-вашему. Как самочувствие христианнейшего из королей?

К.: Пребываю в добром здравии благодаря Вашим молитвам. Надеюсь, что и Вас колики более не мучат?

П.: Колики не мучат, мучат последние события, которые привели в смятение весь христианский мир, которые ослабляют наше единство на радость врагам святой веры.

К.: Ваше Святейшество говорит об аресте кучки еретиков и заговорщиков?

П.: Мы говорим об аресте славных рыцарей, верой и правдой служивших святому престолу.

К.: (вежливо перебивает). Но затем ставших еретиками и заговорщиками.

П.: (настойчиво) И тому есть подтверждения?

К.: Конечно, их собственные признания. Последним сознался самый злостный и непреклонный из них – Жак де Моле.

П.: (с горечью) И он тоже. И признания эти получены, конечно, под пыткой?

К.: (разводит руки в недоумении). Об этом лучше спросить отцов-инквизиторов, мы не вмешиваемся в процесс дознания, проводимый отцами-инквизиторами, которые, осмелюсь напомнить, подчиняются Вашему Святейшеству.

П.: Однако, находясь на территории Франции и будучи зависимы, выполняют Ваши указания.

К.: Еще раз повторяю – сиё мне неведомо. Богу – Божье, кесарю – кесарево, мы всегда руководствовались этим принципом в своей деятельности.

П.: Вопрос только в том, что Ваше Величество считает кесаревым, не прихватывает ли Ваше Величество в своем рвении нечто и от Божьего.

К.: Это упрек? Так мне понимать слова Вашего Святейшества?

П.: Именно так, Ваше Величество.

К.: И в чем же, позвольте узнать, затронул я интересы Вашего Святейшества?

П.: А тем, что произвели самостоятельно арест тамплиеров, которые подчиняются непосредственно папскому престолу. Впрочем, об этом я писал Вам еще в декабре.

К.: (задумчиво) Как же, весьма гневное было письмо. Надеюсь, с тех пор Ваше Святейшество сменили гнев на милость? Я ведь как верный слуга Святой Римской Католической церкви всего лишь выполнял ту работу, которую должны были выполнить Ваши люди. И все мои помыслы и действия, в том числе, были направлены на укрепление Ваших позиций, хотя непосвященный может воспринять их иначе. Но Вы же, Ваше Святейшество, посвященнейший из всех посвященных.

П.: Ваше Величество – известный дипломат, поэтому предлагаю оставить прошлое -прошлому и поговорить о положении, в котором мы оказались.

К.: Вы предлагаете мне начать?

П.: (делает жест рукой) Прошу.

К.: (встает и подходит к окну, потом поворачивается лицом к Папе) Хорошо. Оставим на время дипломатию, мы всегда успеем к ней вернуться, и будем называть вещи своими именами. Рыцарские ордена в том виде, как они сейчас существуют, уже никому не нужны. Они даже Вам не нужны, потому что на Вас переносится весь тот негатив, который накопился за эти годы по отношению, в том числе, к тамплиерам. Пока они воевали и были успешны, им многое прощалось. Теперь же они воюют неуспешно, а богатеть продолжают, потому что сохранили и преумножили все те льготы, которые были им дарованы Вашими предшественниками.

П.: Однако, осмелюсь возразить, когда придет время нового крестового похода, кто как не тамплиеры будут основной силой этого похода?

К.: (внимательно смотрит на собеседника) Какой крестовый поход, Ваше Святейшество? Вы всерьез в это верите? Мы же договорились называть вещи своими именами. А это означает, что никакого похода больше не будет. Война за Святую Землю проиграна окончательно, Иерусалим нам не вернуть, а это означает, что Папскому престолу не нужна больше своя армия.

(Затемнение)

Сцена 8

(Кабинет в резиденции Сталина. Он разговаривает с человеком по телефону. Т. физически находится в этом же помещении)

С.: Какая мировая революция, уважаемый. Ты до сих пор всерьез в это веришь, Бронштейн? Вы страну чуть не погубили с этой мировой революцией. Кризис когда начался в Америке, я еще подумал, может прав Бронштейн, может сейчас она и случится. И что, где твоя революция? Что еще тебе нужно для твоей мировой революции?

Т.: Ты никогда по-настоящему не понимал марксизма, Коба, и диалектики не понимал. Неужели ты не видишь, что Российская революция вышла из Мировой войны, так и сейчас надвигается мировая война. И это будет самая страшная война, и у нее из горнила вырвется наружу раскаленная лава мировой революции.

С.: Ты стихи случайно не начал писать на старости лет? (с усмешкой). Лава, конечно. Совсем там в своей Мексике от жизни оторвался. А я вот с Гитлером подпишу мирный договор, и не будет никакой мировой войны. Как тебе такой поворот, а? Укладывается в твою диалектику? Учить меня вздумал (тихо ругается по-грузински и сплевывает на пол). Признай, что предал, покайся, может, прощу тебя, убивать не стану, и дураков всех этих прощу. Там ведь дружки твои есть, может, ради них покаешься?

Т.: Так там и твои дружки есть. Вот уж не думал никогда, что Бухарина тронешь. Его-то за что? Жену простить не можешь? Что считала его умней тебя?

С.: (после паузы) Это ты зря сказал, Бронштейн. Ты Надю зря всуе помянул. Это я тебе точно не забуду. Но раз мы начистоту договорились, то отвечу на твой вопрос. Все они, и Коля-дурачок в том числе, прошлым живут, понимаешь? Хотя, как тебе понять, ты сам прошлым живешь, все эти свои конференции вспоминаете, кто кому что сказал, кто что написал, Ильич туда, Ильич сюда, кофейни эти, в которых болтали до бесконечности.

Т.: Ну и пусть бы вспоминали, они ведь безвредные.

С.: А ты? Ты безвредный?

Т.: Я – нет.

С.: Ну так и они нет. Они безвредные пока все тихо, а случись чего – все говно из них полезет. И, кстати, тот факт, что ты Колю защищаешь еще сильней, чем своих, говорит о реальности существования право-троцкистского блока. Вот что я тебе скажу.

Т.: Ну ты даешь, Коба, совсем параноиком стал.

С.: С вами станешь. Ты главного понять не можешь, Бронштейн, мы совсем новую страну строим, какой еще в мире не было, нам новые люди для этого нужны, преданные солдаты, а не тех, кто по Бухаринской школе революцию знает.

Т.: Ну да, не останется никого в живых, все поверят, что ты самый великий, что ты рядом с Лениным стоял, революцию с ним делал. Памятники тебе везде стоять будут, портреты уже сейчас висят. Этого ты хочешь, да? Так тебя и сейчас уже все отцом народов называют…

С.: (перебивает беззлобно) Может мне перестать на тебя время терять, а? Сколько объясняю – ничего не понял. Я не о своем величии думаю – о величии страны. У людей все отняли – и даже и Бога – а взамен что? Если они сами хотят, чтоб и царь был, и Бог, только назывались по-другому. Ты, Бронштейн, никогда ни во что не верил, а я верил, знаю, знаю, что это такое, когда веру теряешь.

Т.: (издевательски) И вот теперь, чтобы веру восстановить, ты Бухарина казнить будешь? Это у тебя такое объяснение?

(Затемнение)

Сцена 9

(Кабинет в резиденции президента Евразии. Он разговаривает с Генсеком ООН, который присутствует у него в кабинете в качестве 3D изображения.)

Г. С.: И вы хотите мне сказать, господин президент, что весь этот процесс устроен для того, чтобы восстановить у людей веру в завтрашний день?

Пр.: (уверенно) Именно так, господин генеральный секретарь. Давайте попытаемся понять, что произошло за последние пару десятилетий. Глобальные корпорации, став наднациональными, постепенно перестали хоть как-то учитывать интересы национальных правительств, да и ваша уважаемая организация постепенно потеряла всякий авторитет и превратилась в пустую формальность. И если бы не наша поддержка…

Г. С.: (успевает вставить) Которую мы весьма высоко ценим.

Пр.: (досадливо) Оставим всю эту политкорректность для официальных пресс-конференций. Попытайтесь меня услышать. Люди устали от кризисов, устали от терактов, устали от кредитов, которые кандалами висят на них чуть ли не с рождения. Этому надо положить конец.

Г. С.: Вы хотите вернуться в прошлое? Это же утопия, какими бы благими не были ваши намерения. Что вы предлагаете – национализировать глобальные компании? По какому принципу? Их штаб-квартиры давно уже зарегистрированы в крошечных островных государствах…

Пр.: (терпеливо заканчивает мысль) Откуда они диктуют волю всему миру. Нет, я не предлагаю их национализировать. Они просто вернутся туда, откуда были родом, и где будут платить налоги. Но это только первый шаг на пути к разумному устройству мира. Усиление антимонопольного законодательства, ограничение нормы прибыли на ближайшие пять лет, предоставление отчетности уполномоченным представителям Всемирного экономического Совета, введение в Советы Директоров представлений этого Совета, налоговые льготы на инвестиции в развитие национальной экономики, ну и так далее. Там еще много всего. Но сначала они должны публично признаться в совершенных преступлениях. Люди должны перестать видеть в них небожителей, поэтому так важно, чтобы они публично раскаялись, тогда люди поймут, что они больше не власть, и начнут уважать ту власть, которая заставила их раскаяться?

Г. С.: Даже если представить, что этот фантастический план осуществим – как же вы заставите их раскаяться, признать преступления, которые они не совершали. Под пыткой, под гипнозом?

Пр.: (задумчиво) А вы полагаете, что так уж и не совершали? Прямо-таки ничего и не совершали. Ну, сами-то конечно и не совершали, да и приказы сами не отдавали, а так, в разговоре, на яхте, на вилле, в самолете намекнуть кому-нибудь. Я эту публику знаю, думаю, что ангелов среди них не отыщете. Так что, может, совесть заговорит – возьмут и признаются.

Г. С.: Вы это серьезно?

Пр.: Что именно?

Г. С.: Про совесть.

Пр.: (с улыбкой) То есть вы вообще наличие совести отрицаете или исключительно у этих людей? Это как-то неожиданно, господин генеральный секретарь.

Г. С.: (смеется).

Г. С.: (смущенно) Я вовсе не это имел в виду, господин Президент.

Пр.: (серьезно) Извините, я пошутил. Никаких пыток не будет, но думаю, что признаются и раскаются.

Г. С.: Никаких пыток не будет. Обещаете?

Пр.: Даю слово.

(Затемнение)

Сцена 10

(кабинет следователя, XIV век)

С.: Мне казалось, мессир Жак, что мы нашли общий язык и вот те на, приезжают папские кардиналы, и вы отказываетесь от всех показаний, то есть еще более упорствуете в своей ереси, да к тому еще шестьдесят человек подбиваете своим подметным письмом. И что же мне с вами делать теперь?

О.: Я не мог солгать их преосвященствам, когда они стали задавать прямые вопросы.

С.: (с недоумением) А мне, стало быть, лгали, мессир Жак?

О.: (молчит, он окончательно измучен пытками и допросами. Он до конца надеялся на вмешательство Папы и не понимает, почему весь этот круг ада начинается с начала).

С.: Молчите потому что сказать нечего. А ведь кому как не вам, мессир Жак, знать, что повторное уличение в ереси означает смертный приговор посредством сжигания на костре. На что вы надеялись, отказываясь от своих показаний?

О.: (обреченно) На справедливый суд.

С.: Удивительный вы человек, мессир Жак. Никогда предположить не мог, что великий магистр самого могущественного ордена столь наивен и неискушен в политике.

О.: Мы - войны Христовы, а не политики.

С.: (раздраженно) А вот и неправда ваша. Рядовые рыцари – это воины, а вы ведь одним из самых могущественных людей в христианском мире были, столько приходов в разных странах, столько людей вооруженных под началом, самая развитая и мощная на сегодняшний день финансовая система – не может всем этим солдат руководить. От жизни вы отстали, вот в чем главная ваша проблема. XIV век за окном, а вы все живете первыми крестовыми походами и былыми победами.

О.: (умоляюще) Чего вы хотите от меня?

С.: Признания. Всего лишь признания всех грехов ваших (делает паузу), настоящих и мнимых.

О.: (с изумлением) Вы хотите сказать, святой отец, что и сами не верите в свои обвинения?

С.: Только между нами, мессир Жак, и из уважения к вашим сединам и вашему героическому прошлому. Ну разве похож я на человека, который думает, что тамплиеры во время обряда посвящения заставляли друг друга в жопу целовать? Или на распятие плевать? Да если бы такое было, уже сто лет назад известно бы стало. Ну как вы таких простых вещей не понимаете?

О.: (молится и крестится) Еще прошу, Господь милосердный, наставь и просвети меня, ибо вера моя крепка, но разум мой слаб. (Обращается к следователю) Зачем же тогда все это? Ведь мы же верой и правдой всегда служили…

С.: (прерывает) Опять вы песню эту затянули. Служили, да, но кому служили? (не дает ответить). Папе и своим интересам. Исходя из предположения, что Папа олицетворяет власть не только религиозную, но и светскую. А как же христианнейшие монархи, которые тоже являются помазанниками Божьими?

О. (совсем потерянный): Так всегда же по просьбе…

С.: (перебивает, ударяя кулаком по столу, кричит) По какой просьбе? Совсем с ума посходили, содомиты проклятые, вы королю служить должны как псы преданные, а не на просьбы соглашаться. И если между Папой и королем нет согласия, то я на стороне короля. Новый век, мессир Жак, власть будет перетекать от Папы к королям и императорам. Но это для вас слишком сложно.

О.: А ведь Папа Бонифаций VIII короля Филиппа от церкви отлучил. Это как же тогда понимать?

С.: Большую ошибку, надо сказать, совершил, жизнью за это чуть не поплатился. Ну да то дело прошлое, а у нас дела настоящие. Будете признаваться или опять кости ломать начнем и яйца прижимать?

(Затемнение)

Сцена 11

(XV век, резиденция в Авиньоне)

К.: XV век за окном, ваше преосвященство, по-старому уже никогда не будет.

П.: Что имеет в виду Ваше Величество, чего не будет?

К.: (деликатно) Папа Бонифаций VIII, не к столу будет помянут, был последним, кто пытался распространить свою власть за пределы религиозной сферы. Вы, Ваше Преосвященство, достаточно умны, чтобы не повторять этой ошибки. Будьте благоразумны. Мы закрываем глаза на то, что происходит под крышей Святой Римской церкви, а вы не вмешиваетесь в дела светские. Это мирное предложение, и, если Ваше Святейшество его принимает, то это мир на долгие времена, который будет усиливать нас обоих, а не ослаблять. И мы создадим правила, которым будут следовать наши потомки.

П.: Красиво звучит, но мне не очень понятно, в какие именно церковные дела вы не собираетесь вмешиваться, Ваше Величество?

К.: (вежливо) Например в то, что самые важные посты в церковной иерархии, приходы в Пуатье, Лионе и других местах распределены между вашими родственниками, а племянник ваш занимает пост, никак не соответствующий ни его способностям, ни опыту. И когда Вы уйдете из жизни, а такое, увы, случается даже с первосвященниками, всем этим людям нужна будет поддержка, чтобы их тоже, не дай Бог, в ереси не обвинили. Вы хотели пример – вот вам пример.

П.: (задумчиво смотрит на собеседника) То есть Ваше Величество предлагает согласие на новый миропорядок?

К.: (охотно продолжает мысль) Который складывается на наших глазах и все, что в наших силах, это сделать так, чтобы этот миропорядок складывался более или менее бескровно.

П.: И в качестве одного из первых шагов – надо бросить в костер ни в чем не повинных тамплиеров. Почему просто не конфисковать их имущество, зачем обвинять их во всех немыслимых грехах, очерняя в памяти людской саму память о великом ордене?

К.: (холодно) О чем это Ваше святейшество изволит говорить? Какое имущество? Это имущество церкви принадлежит. Если Святая церковь поделится тем, что неправедным путем нажито, приму с благодарностью, а что касается костра, то Ваше Святейшество сами этот костер и запалили, внушив тамплиерам несбыточные надежды на другой исход процесса. Я бы вполне ограничился полным раскаянием и пожизненным заточением в монастырь. А теперь они оказываются повторно впавшими в ересь, а с закоренелыми еретиками известно как поступают.

П.: Кабы я не защищал их и не внушал надежды, то и не состоялся бы у нас этот разговор, не так ли, Ваше Величество?

К.: (изумлен или делает вид, что изумлен) Позвольте в таком случае, Ваше Святейшество, передать Вам лавры великого дипломата. Искренне преклоняюсь перед Вашими талантами (склоняет голову).

П.: (с улыбкой осеняет его крестом) Господь с тобой, сын мой. В целом речи Вашего Величества близки сердцу моему, но, как всем известно, враг рода человеческого таится именно в деталях. Немало еще времени придется провести и нам, и нашим легистам, чтобы согласовать как принципы разделения власти, так и то, как будет проходить дальше процесс над тамплиерами, чтобы Вы добились желаемого результата, а я сохранил лицо в этой непростой ситуации.

К.: (продолжает играть верноподданного) Всецело полагаюсь на мудрость Вашего святейшества. И в качестве первого шага с сего дня передаю ход процесса в руки ваших кардиналов.

П.: (важно) Да будет так, сын мой.

Сцена 12

(XX век, кабинет следователя)

О.: Гражданин следователь, позвольте поинтересоваться, есть ли ответ на мое письмо товарищу Сталину?

С.: Вы не получили ответ?

О.: Нет.

С.: Значит, нет ответа. Да и с какой стати товарищу Сталину в переписку вступать с человеком, который погряз в контрреволюционной, диверсионной, шпионской, подрывной деятельности, маскировался и двурушничал. Я вот листаю ваше дело (листает), и кровь в жилах стынет – мало вам диверсий, мало кулацких восстаний, мало преступной связи с фашистским наемником Троцким, так вы еще и приказы отдаете толченое стекло в сливочное масло подсыпать и рубленые гвозди в колбасу, чтобы вызвать недовольство рабочего класса Советской властью. Это до какой же степени нравственного падения нужно дойти, чтобы сотворить такое?

О.: (тихо, опустив глаза) Степень падения моего ничем не измерить, только про масло и стекло это не я.

С.: (искренне удивляясь) Да? (пролистывает на компьютер страницы). Точно, не вы. Это Зеленский (явно издеваясь). А может это все-таки вы ему про масло приказ отдавали?

О.: Не я.

С.: Ну ладно, займемся вашими грехами. В 1918 году, возглавляя группу «левых коммунистов», вы старались не допустить заключение Брестского мира?

О.: Да, это известный факт. Об этом даже в кратком курсе истории ВКП(б) написано. Позднее я раскаялся и признал свои ошибки.

С.: Да вы только и делали всю жизнь, что признавали ошибки. В этот период был ли у вас, первых коммунистов, план ареста вождей революции Ленина, Сталина, Свердлова?

О.: Плана не было, а разговоры такие были.

С.: Так плана не было, а разговоры такие были. А про физическое устранение товарищей Ленина, Сталина, Свердлова тоже были разговоры?

О.: Никогда.

С.: А если бы они сопротивление оказали?

О.: Это не обсуждалось.

С.: То есть как же это? Поговорим, мол, что арестуем, а про что дальше делать забыли поговорить?

О.: Гражданин следователь, как вам известно, во время левоэсеровского переворота эсеры тоже арестовали Дзержинского, но его не никто расстреливать не собирался. В октябре 17-го Временное правительство тоже арестовали, но никто же их не расстреливал.

С.: А это вы к чему?

О.: Просто пытаюсь привести исторические аналогии.

С.: Опять лекцию зачитать захотели? А мордой в парашу не хотите окунуться?

О.: (тихо) Нет.

С.: А то я вам это мигом устрою.

О.: Говорите, в чем еще я должен признаться?

С.: Во всем. У вас есть возможность ознакомиться с делом. Во всем.

О.: (устало) И какие гарантии?

С.: (с любопытством) Гарантии чего?

О.: Чего-нибудь. Жизни, неприкосновенности семьи.

С.: Торгуетесь прямо как мелкий лавочник. А еще старый большевик, тьфу (плюет на пол), говно. Вытри.

О.: Не понял?

С.: Чего не понял? Плевок мой вытри, не слышал что ли?

О.: (смотрит на следователя, потом наклоняется и вытирает)

С.: Вот так. Так что ты там спрашивал?

О.: Зачем мне признаваться, если гарантий никаких?

С.: Ну на этот счет есть два ответа. Первый, это чтобы мучений дальнейших избежать. Ты же не первый, и не последний – все признаются. А во-вторых, искупить напоследок хоть на малую долю свою вину перед партией и Советской Властью, всему миру показать, что партия сильна и едина как никогда прежде.

О.: Всему миру? Значит, процесс будет открытым?

С.: Да.

О.: И я смогу на нем выступать?

С.: Да, давать показания, защищаться, произносить последнее слово. Пролетарский суд – самый гуманный суд в мире. И, учтя чистосердечность вашего признания и желание помочь партии обличить ее врагов, может и…

О.: (с надеждой смотрит на обвиняемого)

С.: Впрочем, я тороплю события. Что у нас там еще осталось? Ваша шпионская деятельность? Давайте, рассказывайте.

(Затемнение)

Сцена 13

(XX век, резиденция Сталина, где он продолжает разговор по телефону)

Сталин: Это кто меня в жестокости обвиняет, это ты меня обвиняешь? Ты в гражданскую помнишь, что творил, любимчик твой Тухачевский – ныне расстрелянный враг народа по твоему приказу в Тамбовской губернии что устроил, а трудовые лагеря кто придумал? Товарищ Сталин? Ты ради своей мировой революции пол-России готов был угробить и ты меня в жестокости обвиняешь?

Т.: (устало) То были необходимые меры, и без их применения не выстояла бы Советская власть, и ты это заешь, Коба, не хуже меня. Эти самые люди, который ты казнишь, и спасли Советскую власть. Уничтожишь их всех, с кем останешься, с неучами вроде Ворошилова и Буденного? Они Красной Армией в новой войне будут командовать?

Сталин: (неохотно) Новых воспитаем, а с предателями, которые нож в спину готовы всадить, не хочу оставаться. Лучше с неучами, чем с предателями. Вот Бухарин твой…

Т.: (смеется) Да он твой, а не мой.

Сталин: Нет, ты смотри, в восемнадцатом году он левый коммунист, а через десять лет кулаков защищает…

Т.: А ведь Ленин его в своем завещании любимцем партии называет, а тебя помнишь как называет?

Сталин: (зловеще) Помню. Я все помню. Я ничего не забываю. И как ты меня назвал тоже помню.

Т.: (тихо) И что же ты, Коба, за эти обиды всю мою семью погубил?

Сталин: Я ради победы дела социализма и своей семьи не пожалею, не то, что твоей. Если ты жалостливый такой, приехал бы, сдался, покаялся перед партией, перед Советским народом, глядишь – и не понадобилась бы вся эта мясорубка. Так нет же, запрятался как крыса в норе и пакостишь оттуда по мелочам. А теперь вот советы мне даешь. Колю ему жалко стало, посмотрел бы я на тебя на моем месте. У тебя бы он точно до 38-го года не дожил бы. (Усмехается) А у меня вот дожил.

Т.: И зачем тебе нужно, чтобы они в глупостях этих признавались? Что шпионы, что Горького убили, так себе писатель, между нами…

Сталин: Ты смотри, и мне он тоже не нравится, вот ты меня удивил, Бронштейн, оказывается, у нас что-то общее есть. Поверить не могу. Надо будет еще что-нибудь его именем назвать к юбилею, так о чем ты там?

Т.: (продолжает) Что Горького убили, тебя хотели убить, кулацкие восстания устраивали, Кирова убили, стекло в масло подсыпали – это-то что за бред, Коба, это к чему.

Сталин: (нехотя) Еще раз скажу – оторванный ты от простого народа человек. Всегда был, а теперь вообще связь с миром потерял. Все эти платформы «троцкистские», «бухаринские», «рютинские», - простой народ что в этом понимает, а? Простой человек не может врага возненавидеть, если тот на «бухаринской» платформе, он даже за Горького не очень возненавидит, потому что срал он на Горького, вот шпион – это другое дело, про шпионов все знают, потому что кино смотрят и знают, какие плохие шпионы и сколько от них вреда. А уж стекло в масле до последней бабки в деревне дойдет, до последней работницы, и как подумает она, что этим маслицем могла своего внучка или сыночка накормить, тогда вот ее сердце ненавистью настоящей и переполнится. Понял, наконец, теоретик.

Т.: (задумчиво) Что же ты с ними сделал такое, что они во всем признаются? А ну как на суде все отрицать начнут, да еще при иностранных репортерах?

Сталин: (снисходительно) А вот и посмотрим, будут отрицать или не будут. И ты посмотришь. Не бойся – до суда доживешь, не хочу себя такого удовольствия лишать. Прощай, Бронштейн. Береги себя.

Сцена 14

(XXI век, кабинет следователя)

С.: Как себя чувствуете, господин Брауде?

Брауде: (неуверенно оглядываясь по сторонам) Странно.

С.: (вежливо) Может вам врача вызвать?

Брауде: Не надо врача, что вы со мной делаете здесь?

С.: Господин Брауде, может быть, отложим наш разговор, если вам нездоровится?

Брауде: (настойчиво) Какие средства вы мне даете, я же чувствую, что с моей головой что-то не в порядке?

С.: У вас есть жалобы на методы ведения дознания, на условия содержания? Вам не дали возможность поговорить с семьей?

Брауде: (качает головой) нет у меня жалоб. И чувствую я себя нормально. Начинайте, что у вас там на сегодня, в качестве вампира я пил кровь африканских детей, еще не рожденных, через вагину матери?

С.: (не улыбаясь) Неплохая мысль, кстати, особенно учитывая председательство Лиги африканских государств в ООН, однако не подтверждена ни фактическими материалами, ни свидетельскими показаниями. Так что вернемся к старой повестке (меняет тон). Господин Брауде, будем и дальше упираться или будем признаваться? Сразу хочу сказать, что большинство ваших коллег, или, точнее бывших коллег по всемирному заговору, уже подписали признательные показания, в чем вы могли убедиться во время очных ставок. И совокупность этих показаний неопровержимо свидетельствует о наличии заговора с целью постепенного свержения национальных правительств, изменению геополитической карты мира в один большой рынок сбыта товаров и услуг, производимых наднациональными глобальными корпорациями.

Брауде: (перебивает, почти не слушая следователя) А если они все на суде откажутся от своих показаний? Что у вас тогда останется? Их ведь лучшие в мире адвокаты защищать будут? Слушайте, у меня чисто профессиональный интерес – что вы с ними делаете? (пауза) Неужели это то, о чем я думаю?

С.: (будто бы решает, говорить или нет) Хорошо, удовлетворю ваш профессиональный интерес – это то, о чем вы думаете.

Брауде: (почти восхищенно) Значит это правда возможно? Мы сколько лет работали, и ничего не получилось, и кто же это сделал, почему мы об этом не знали ничего?

С.: (выжидает) Успокоились. Может быть, теперь к делу перейдем?

Брауде: (согласно кивает) Перейдем. А то я уже стал думать, что с ума схожу. Перейдем к делу. Только скажите, зачем вам все эти ужасы с терактами, эпидемиями, покушениями на президентов, убийствами звезд шоу-бизнеса, блоггеров. К чему это? Я готов признать существование заговора, хотя, конечно, никакого заговора не было, а была обычная бизнес-идея, за ней последовал бизнес-план, но называйте это заговором, если хотите, но зачем все эти глупости средневековые.

С.: А затем, господин Брауде, что со средних веков ничего в сознании людей особо не изменилось. Вы - технократ, вам этого не понять. Если мы одним бизнес-планом ограничимся, то в памяти людей останется – максимальный доход, доля рынка, к президентам они давно уже любви не питают, хоть пачками их убивай, а вот celebrities – совсем другое дело, они про них все знают, они их жизнью живут, своей-то жизни нет уже давно, она вся в сетях социальных и там они с этими звездами встречаются, переписываются, за стол к себе дома сажают трехмерное изображение, а вы эту радость последнюю взяли и отняли – такое вам никогда не простят.

Брауде: Так новых же можно понаделать, какая разница?

С.: Можно, но через некоторое время, когда последствия вашего заговора до конца ликвидируем. А пока народ пусть пострадает немножко без своих любимцев. Говорят, страдание очищает, не слышали?

Брауде: Я так полагаю, что ограничение деятельности наших компаний в чьих-то интересах делается, не правда ли?

С.: (улыбается) Это, господин Брауде, не в моей компетенции. Так что, будем подписывать признание?

Брауде: Будем.

Сцена 15

(XXI век. Кабинет президента)

П.: Полагаю, господин генеральный секретарь, вы не будете задавать вопрос о нелепости предъявляемых обвинений.

Г. С.: Нет, я хотел бы задать другой вопрос – каким образом вам удалось добиться всех этих признаний, и почему вы так уверены, что обвиняемые не откажутся от них в ходе судебного процесса?

П.: Вы спрашиваете меня о том, что составляет предмет высшей государственной тайны, о том, что знают, кроме разработчиков и исполнителей, не более пяти человек.

Г. С.: Ваш ответ, господин Президент, лишь укрепит ту степень доверия, которая начала складываться между нами и которую я так высоко ценю.

П.: (после недолгого размышления) Хорошо, я расскажу вам, но сразу после этого вы подпишете документ о неразглашении с весьма серьезными последствиями в случае его нарушения.

Г. С.: Вы это серьезно?

П.: Вполне. Таковы правила и они не допускают исключений.

Г. С. (улыбается): Правила. Будем надеяться, что Ваша деятельность, господин Президент, вновь вернет нас в мир, где соблюдаются правила. Соглашусь с Вами, люди устали от анархии последних десятилетий. Теперь уж и не вспомнить с чего это все началось. С экономического кризиса или еще раньше, когда началась так называемая борьба с терроризмом. Ну да ладно. Я весь внимание.

П.: Все очень просто, господин генеральный секретарь. Внедрение в подсознание, которое совершается во сне. Звучит весьма фантастично, но уверяю, что это вполне эффективная методика, как вы, впрочем, и сами могли убедиться.

Г. С. (с притворным ужасом): Вы изменяете их память?

П.: Избави Бог, мы же не изверги. Мы изменяем их отношение к происходящему. Я сам, как вы понимаете, не очень большой специалист во всем этом, но методика работает примерно так. Вам нужно подписать какой-то документ, вы не хотите, на утро у вас появляется смутное ощущение связи этого документа с чем-то, что было в прошлом, чего вы стыдитесь. На следующее утро или еще через одно вы ощущаете, что, подписав документ, вы перестанете стыдиться этого своего поступка, совершенного в прошлом. Отдаленно напоминает покаяние и отпущение грехов на исповеди. Но, конечно, гораздо эффективнее. (Смеется). Может также применяться в лечебных целях, хотя лечение мало кому доступно из-за чрезмерно высокой стоимости, но если есть возможность – уверяю, оно того стоит. Кошмары перестают мучить, эти знаменитые «мальчики кровавые в глазах» куда-то исчезают. Чувствуешь себя невинным младенцем. А знаете что, давайте-ка, после окончания всего этого грандиозного спектакля, устроим вам такую процедуру (снова улыбается). Если есть необходимость, конечно.

Г. С.: не уверен.

Президент: Мое дело предложить. Предложение действительно, скажем, в течение одного года с сегодняшнего дня.

Г. С. (хочет сменить тему): «Грандиозное представление» - это метафора или…

Президент (задумчиво): Вы знаете, на этот счет есть разные мнения. Одни говорят, что народ привык к большим шоу - ну, например, на стадионе, под музыку, сотни камер и все такое. Я полагаю, это все рекламщики лоббируют, но выглядит, конечно, заманчиво. И прямо противоположное мнение – скромный зал мест на пятьдесят – только ближайшие родственники и журналисты, такой, знаете, намек на то, что власть экономит деньги налогоплательщиков.

Г. С. (с интересом): И к чему вы склоняетесь?

Президент: Пока не знаю. Может быть, Вы посоветуете?

(Затемнение)

Сцена 16

(Король, он же Генеральный секретарь, он же, Президент, в своем кабинете наблюдают, как обвиняемый дает признательные показания)

Голос следователя: Подсудимый, признаетесь ли вы в том, что заставляли вступающих в орден отрекаться от Христа, а порой и от Пресвятой Девы Марии и всех святых, по требованию тех, кто его принимал, и эти люди утверждали, что Христос – не настоящий Бог, а лжепророк и он вовсе не был распят во имя спасения человечества, но казнен из-за своих собственных прегрешений. А потому у вступавшего не оставалось надежды на спасение души через веру в Иисуса Христа?

Ответ: Да, признаю.

Следователь: Подсудимый, признаетесь ли вы в том, что заставляли вступающих в орден плевать на Святое распятие или на изображение Христа, а иногда попирать распятие ногами или мочиться на него?

Ответ: Да, признаю.

Следователь: Подсудимый, признаетесь ли вы в том, что заставляли вступающих в орден заниматься идолопоклонством? Особо упоминались кот и голова, и у этой головы иногда было даже три лица. Признаете ли Вы, что голове поклонялись как спасительнице и прославляли ее как дающую богатство; что она якобы способна заставить деревья цвести, а землю – давать невероятные урожаи? Признаете ли Вы, что тамплиеры касались головы или обвязывали ее тонкими веревками, которые затем носили на талии?

Ответ: Да, признаю.

Следователь: Признаетесь ли вы, что вступающие в орден целуют тамплиеров в губы, в пупок, в живот, в ягодицы, в спину и пониже спины и что в ордене поощряется мужеложство и подобные отношения даже навязываются новичкам?

Ответ: Да, признаю.

Следователь: Признаетесь ли вы, что в конце 1918 года организовали заговор против Ленина, как прямой заговор против Советской власти, подготовку ареста Ленина, ареста Сталина, ареста Свердлова?

Ответ: Да, признаю.

Следователь: Признаетесь ли вы, что вкупе со своей группой «левых коммунистов», с Троцким и его группой и с «левыми» эсерами затевали насильственное свержение Советского правительства во главе с Лениным, Сталиным и Свердловым?

Б.: Признаю.

Следователь: Признаетесь ли вы, что блок имел своих настоящих хозяев в лице Троцкого и иностранных разведок, что вся его преступная деятельность шла под непосредственным руководством и по планам, выработанным в генеральных штабах Японии, Германии и Польши?

Ответ: Да, признаю.

Следователь: Признаетесь ли вы, что по указанию врага народа Троцкого приняли решение убить великого пролетарского писателя Максима Горького, что этот чудовищный террористический акт было поручено организовать Ягоде, который, посвятив в цели заговора домашнего врача М. Горького – доктора Левина, а затем врача Плетнева, поручил им путем вредительских методов лечения добиться смерти М. Горького, что и было выполнено при руководящем участии в этом преступном деле доктора Левина?

Б.: Признаю.

Следователь: Признаете ли вы, что в составе группы так называемого глобального правительства готовили, начиная с 2008 года экономические кризисы с целью разрушения мировой финансовой и экономической систем.

Б.: Признаю.

Следователь: Признаете ли вы, что финансировали деятельность террористической организации Аль-Каиды, а в последствии организаций Аль-Каиды 2 и Аль-Каиды 3?

Б.: Признаю.

Следователь: Признаете ли вы, что по решению вашей группы заведомо присваивались ложные рейтинги как отдельным странам, так и финансовым институтам этих стран?

Б.: Признаю.

Следователь: Признаете ли вы, что по вашему приказу были инициированы эпидемии комариного гриппа, свиноматочной чумки?

Б.: Признаю.

Следователь: Признаете ли вы, что по вашему приказу были убиты кумиры молодежи всего мира певцы и танцоры Элайа Буатенг и его сестра Зои Буатенг, Джастин Бадхед, Ванесса Хироим, а также все семья детей-танцоров Улумба?

Б.: Признаю.

(Президент выключает звук, на экране без звука мы видим, как обвиняемый произносит последнее слово. Говорит спокойно, как бы сам с собой)

П. (после паузы, поворачиваясь к залу): Думаете, вы знаете, что такое абсолютная власть? Вы не можете этого знать. Абсолютная власть – это абсолютное одиночество, которое будет с тобой до конца жизни. Потому что абсолютная власть – это болезнь, от которой нет лечения. На какой-то момент рядом с тобой появляются временные союзники, и они помогают тебе подняться на новую ступень, а тебе и на прежней-то некому было руку подать. И самое ужасное, что ты знаешь, что когда тебя не станет, вся система, которую ты строил все эти годы, непременно развалится. И чем дольше ты ее строил, тем сильнее будет разрушение и тем дальше полетят осколки.

Всё (выключает экран. Свет постепенно гаснет). Запомните, абсолютное одиночество.

Конец

Июль – август 2012