Как может преобразить человека всего лишь несколько лишних часов сна после долгого, разгульного, в ночь переходящего вечера. Вместо обладателя тяжелой, заполненной мутью, с распираемой болью висками головы, он просыпается спокойным, трезвым и ироничным философом, без страха готовым встретить наполненный суетой день. И всего-то нужно для этого – не забыть отключить телефон и оставить открытой форточку, чтобы запах выкуренных сигарет, невымытых стаканов и недоеденных консервов, легко завладевающий темнотой гостиничного номера, уступил место сырому холодному воздуху, за ночь заполнившему улицы распрощавшегося с летом большого города.

Сосед уехал рано утром; закалённый в командировках организм помог ему услышать стук в дверь, произведённый предупреждённой с вечера дежурной, и Владимир Михайлович, укрытый двумя одеялами, остался в номере один, чтобы проснуться в непривычно позднее для себя время, посмеяться над собой потихоньку за вчерашнее пьяное удальство и поразмыслить, что ещё можно успеть сделать за единственный оставшийся до отъезда день.

Командировка оказалась удачной, и это было приятно, потому что если бы договор заключить не удалось, то долгое время поедом бы себя ел за то, что уехал в такое время, когда дочке в школу идти. И хоть знал, что реальной помощи там, дома, от него никакой нет, а всё же мучился – ведь единственная дочь и первый раз в школу. Но жена сказала – езжай, без тебя управлюсь, дела важнее, и он поехал. Это редко так бывает, чтобы дома – понимание, а у него так и есть. И вспоминая сейчас чуть располневшую, но всё равно ещё очень моложавую свою жену, Владимир Михайлович почувствовал, как просыпается окончательно отдохнувшее тело, потому что, как ни крути, а неделя воздержания - срок немалый.

Итак, Владимир Михайлович успел сделать все свои служебные дела, навестить родственников, сходить на футбол и даже в театр, и выполнить некоторые заказы. Другое дело, что все заказы выполнить невозможно, да и жена писала их так просто, если вдруг случайно попадётся. Вот, например, написала для дочки папку для труда, а в магазине говорят, что папки эти и в глаза никто не видел. И ещё просила жена (ну это так уж, если время останется) заехать в одни магазин и купить сапоги. Смешным может показаться это «заехать и купить», но нет, оказывается, существует такой магазин на самой окраине, где и обувь, и одежда, и чуть ли даже не дублёнки свободно продаются. То есть, что значит «свободно» - очередь надо отстоять, а там уже заходи и покупай. Уж что-что, а на этот счёт информация у женщин самая достоверная – и где находится магазин, и где какие отделы, и какая очередь, и приезжать во сколько нужно – всё известно, так что жена перед отъездом Владимира Михайловича даже план ему нарисовала, как добраться.

И он поехал на самую окраину города, поругивая себя беззлобно за слабость характера, а с другой стороны довольный выполнением данного жене обещания. От метро до магазина можно было доехать на маршрутном такси. Маленький автобус подъезжал часто, и Владимиру Михайловичу и десяти минут не пришлось провести на остановке. На лицах людей в очереди на такси была озабоченность ожидания. Там, на место сразу огорошит – есть-нет, стоять-не стоять. А здесь и всего-то до магазина рукой подать, а однако же полное неведение.

Некоторые не выдерживали и от волнения или чрезмерной общительности начинали разговор с соседями по очереди.

А пространство перед магазином было заполнено людьми и машинами. Подъезжающие одна за другой маршрутки высаживали алчущих в хвосте длинной очереди, переходящей по мере приближения к дверям в разбухшую человеческую массу, и поглощали счастливых обладателей свёртков и коробок. В очереди проявлялись пронырливые и вальяжные, молодые и совсем инвалидного вида граждане, и предлагали не желающим отстаивать несколько часов не предусмотренные прейскурантом индивидуальные услуги. По всей длине здания вдоль стеклянных витрин толпились люди. Здесь же открывали, разворачивали, смотрели, мерили и продавали. Это был какой-то всеобщий праздник торговли под мутным осенним небом, с трудом сдерживающим давно надумавший идти дождь.

Владимир Михайлович занял место, но сделал это скорее по инерции, поскольку сразу для себя решил, что выстоять такую очередь невозможно. «Часа на два» - спросил он у стоявшей рядом женщины. «Больше», - решительно и со знанием дела ответила женщина, и Владимир Михайлович ей поверил. Но и сразу уходить тоже было не дело. Странно даже, столько ехать и сразу уходить, и Владимир Михайлович стал с интересом разбираться в происходящем.

Очередей на самом деле было две. Одна, загибаясь несколько раз как ручеёк, наталкивающийся на непреодолимое препятствие, заползала в конце концов под навес, украшенный большими буквами «ВХОД». То есть это и был желанный вход в магазин, постоянно ограждённый железными переносными барьерами и охраняемый тремя милиционерами. Все милиционеры были молоды, и одним из них была девушка. Все они чувствовали важность доверенного им поста и относились к регулируемой ими очереди со строгостью, но в то же время и снисходительно. Другая очередь, поначалу почти сливающаяся с первой, отклонялась затем в сторону, чтобы упереться в очередную преграду из железных барьеров, ещё более строго охраняемую милицией и облепленную со всех сторон людьми. Здесь, чтобы не создавать в магазине излишнего скопления, продавали дублёнки. Да-да, прямо так на улице и продавали. Над продавщицей, надевшей поверх красивого форменного платья телогрейку, висел образец и цифры, обозначающие имеющиеся в наличии размеры. Зеркала не было, и поэтому многие оборачивались к очереди и спрашивали: «Ну как?». «Нормально, - поторапливали его, - бери». Один южного вида мужчина совершенно измучил продавщицу, требуя подать ему на примерку сначала одну, потом другую, а потом уже и третью дублёнку. И каждый раз прохаживался, насколько это позволяло пространство, и спрашивал мнение своих соотечественников, в избытке населявших очередь. Причём спрашивал, конечно, на родном языке, чем ещё более приводил окружающих в состояние раздражения. «Да будете вы брать, наконец, гражданин, - не выдержала она, и очередь в массе своей её поддержала. «Не продавать ему, - командирским голосом крикнула какая-то женщина, - у них там тепло, зачем ему дублёнка». Очередь заволновалась, раздались другие выкрики и смешки. Через каждые два-три метра нашёлся энтузиаст, который принялся объяснять, зачем может понадобиться южному человеку дублёнка. «Послушай, не трусы покупаю. Вещь дорогая, разве нет? – не смутился южный человек, и Владимир Михайлович был с ним совершенно согласен. Странным ему казалось, что один лишь тот факт, что людям предоставили возможность купить эти дублёнки за государственную цену, настолько должен был вызвать у них чувство восторга, что заставляет забывать и об отсутствии зеркала и вешалки, на которую можно повесить свою одежду… «Ведь такая всё-таки дорогая вещь, - подумал он, - и в таких условиях продают». Но тут же, справедливости ради, отметил, что желающие купить эту дорогую вещь в таких условиях прибывают и прибывают прямо у него на глазах.

Освоившись немножко в непривычном для себя месте, Владимир Михайлович сделал ещё один любопытный вывод – противоположный конец здания, завершающийся дверью под вывеской «ВЫХОД», выполнял и обратные своему назначению функции, то есть входило туда ненамного меньше людей, чем выходило. Вместо того, чтобы вступить на эту тему в разговор с соседями по очереди, которые наверняка не отказали бы в ответе на этот, наверное, не сложный вопрос, Владимир Михайлович решил разобраться во всём самостоятельно, тем более что это и давало возможность отвлечься. Действительно, в дверь с надписью «ВЫХОД» пропускали свободно.

В узком проходе, разделявшем стеклянное окно с надписью «Администратор» и привычные уже, но на этот раз узорчатые решётки, загораживающие проход в торговый зал, тоже были люди. Они стояли у стеклянного окна с указанной выше надписью и банановыми гроздями висели на узорчатых решётках, выглядывая, обсуждая, давая советы. Обстановка в самом магазине была ещё более накалена, чем на улице, где человеческие страсти рассеивались в бесконечном воздушном пространстве. Утомлённые многочасовым стоянием в очереди, невыспавшиеся и перенервничавшие люди в непосредственной близости от желаемой цели уже плохо владели собой и допускали разные обидные промахи, драматизм которых усугублялся тем, что выйдя через узкий проход за пределы торгового зала, назад попасть уже было нельзя. За неукоснительным соблюдением этого правила следила молоденькая совсем девушка-продавщица, получившая на эти несколько часов прямо-таки судейские полномочия; перед лицом её проходили человеческие драмы (пусть самые малюсенькие, на один день), а она принимала решения – пропустить или нет. Добровольную помощь девушке оказывали человек двадцать женщин, строго следивших за тем, чтобы из зала по преимуществу выходили. Общее дело сплотило женщин, и решения принимались почти всегда единодушно – негативные. Когда же тихие бессильные слёзы грозили перейти в истерику, когда молоденькая девушка в аккуратном фирменном платьице с комсомольским значком решительно повышала голос и страсти огромной нечистой волной поднимались над железной решёткой, тогда, в самый нужный момент, в центре готовой взорваться группы людей возникала женщина-администратор: корректная, в неярком деловом костюме с официальной причёской, строгая, но справедливая – верховный арбитр, и утихали страсти, рассыпалась грозная волна на маленькие, совсем не страшные волны…

Владимир Михайлович проследил за одной такой сценой умиротворения от начала до конца. Не разбирая слов, он с весёлым удивлением смотрел за этой борьбой человека со стихией, разыгрываемой перед ним в виде пантомимы… «Конечно, как своих, так небось пропускает, а тут она вон какая принципиальная», - включили звук, и он понял, что наблюдает за смелой женщиной не один, и действия её, оказывается, могут вызывать совершенно разные эмоции. Владимир Михайлович собрался уже повернуться на произнесший эти слова женский голос, нет, не для того, чтобы отвечать, а так, для полноты картины, но в этот момент освещённая вспышкой неизвестного источника приближающаяся фигура с размытым задним планом, забрала всё его внимание. Прямо на него с достоинством, обременённая заботами, двигалась женщина-администратор, и он её узнал, даже не узнал сначала, а почувствовал, потому что узнать было невозможно, даже походка стала неузнаваемой…

Прямо на него она шла, и он сказал:

- Валентина…Ивановна…

- Да, - ответила женщина, проглотив подразумеваемое по интонации продолжение – «ну что ещё?».

- Валентина Ивановна, вы не узнаёте меня, - страшно до холодного пота стало на мгновение от того, что и вправду могла не узнать.

- Не припоминаю, - ответила Валентина Ивановна, не меняя интонации. Сейчас она пройдёт дальше и скроется за нарядной дверью с табличкой «Администратор», и так всё это будет глупо и неприятно. Сейчас же нужно ей сказать что-то такое, единственное, после чего нельзя уже будет не вспомнить…

…Это бывает летом на Юге, и никогда не может быть дома, где столько всяких забот и никогда не остаёшься один, где день начинается в переполненном автобусе и заканчивается большой чашкой чая и хоккеем по телевизору. Вы влюблялись…нет, скажем так, вы увлекались когда-нибудь на отдыхе, где все женщины такие весёлые и нарядные, а солнце так и пристаёт к их оттаивающим за несколько дней телам, как будто ждёт целый год специально и бережёт силы, чтобы за две недели раскрасить их чудесной мягкой коричневой краской. Где после ужина в доме отдыха вечером танцы, а виноградное вино на целый вечер избавляет тебя от грусти. После выжигающего пляжа и бархатной тёплой воды наверх к спальному корпусу по аллее, ограждённой от солнца разросшимися за много лет деревьями. А всё вокруг такое молодое, и осень так бесконечно далеко… И на полпути, будто нарочно, эта женщина и одна… И неловкость знакомства, и первый после него день в вежливых разговорах и ухаживаниях. И потом, неожиданно захваченное в её глазах, до бессмыслицы низводящее любой разговор, желание, желание, желание почувствовать себя той, кем является на самом деле под иссушающей кожу оболочкой суеты и забот – здоровой и по-своему красивой женщиной, прямо сейчас, в незаметно подступающей влажной вечерней прохладе, когда тело изнывает по сильным и нежным мужским рукам.

«Он был такой милый и ласковый, и предусмотрительный, и так смешно ухаживал, и не скрывал, что женат, только, кажется, в самые последние дни совсем перестал жене звонить. Сказал, что первый раз так вот, один, отдыхает. Ну-ну, думаю. Только знаешь, и я тоже, старая дура, прямо девчонкой сделалась. И на экскурсии с ним ездила, и в горы лазила, в волейбол играла. Опьянение такое нашло. Даже дни считать забывала, хорошо ещё, что обошлось так всё… Хороший он мужик был, даже и мужиком-то не назовёшь его, парень, что ли… Прямо по голове его погладить хотелось иногда, и глаза, знаешь, такие голубые-голубые. Вот так и пролетели две недели, как во сне. Я первая уезжала, а он через два дня. Подумала я перед отъездом, прикинула, что к чему, и дала ему телефон неправильный, изменила две цифры последние. Мог искать, конечно, по справочнику, но я так решила, что раз телефон не тот, то и дальше про всё догадается. Хороший-то он хороший, а знаешь, все эти знакомства у моря… У моря оно одно дело, а здесь совсем другое. Хотя по правде скажу, бывало, что и жалела потом, ревела даже один раз, что дура такая оказалась… Ну а на следующий год опять поехала туда, а его не было, конечно. Володей звали его. Владимир Михайлович … Он и тогда говорил, что случайно попал…».

- Меня зовут Владимир Михайлович, вы меня помните? – спросил он и увидел уже в глазах понимание, только не знал теперь, захочет ли она узнать. Сколько раз звонил он тогда в Москву по ненужному этому, оставленному ею телефону, и спрашивал себя почему, почему она это сделала. И целый год было трудно дома, жена, ничего не зная, чувствовала, как чувствует всякая женщина, долго прожившая с одним человеком. Потом болела дочка, и он отказался от командировки, а если поехал бы, то нашёл бы по справочнику, с одной только целью нашёл бы – в глаза заглянуть и спросить, почему?..

- Да, конечно, здравствуйте, Владимир Михайлович, - сказала она и растерялась. – Вы ко мне?

- Нет, я так, случайно, за покупками, - тоже растерялся он и изобразил на лице глупую улыбку.

«Валентина Ивановна! - долетел от узорчатой решётки спасительный возглас молоденькой привратницы. – Разберитесь, пожалуйста, тут гражданин…».

Валентина Ивановна, успевшая вернуться к обычному своему облику, отправилась к месту событий, успев бросить на ходу:

- Пойдёмте со мной, Владимир Михайлович.

И он пошёл за ней, и протиснулся в самый центр выяснения, где неопрятного вида пожилой мужчина доказывал, что сегодня ещё в магазине не был, а по закону имеет право… «Да, - ответила Валентина Ивановна, - имеете, но слишком уж часто вы у нас бываете, гражданин». «Имею право по закону», - без всякой запальчивости повторил гражданин и прошёл внутрь. «Надо будет сказать, чтобы посмотрели за ним, - как будто себе, но и так, чтобы окружающие слышали, заметила Валентина Ивановна и повернулась, чтобы натолкнуться на взгляд в нерешительности стоящего рядом Владимира Михайловича.

Он не успел ещё привести мысли в порядок и не знал, как в этой нелепой, не созданной для разговора обстановке сказать ей что-нибудь правильное и человеческое, как исправить сказанные в спешке слова, что пришёл за покупками, ведь она могла подумать… «Да, - продолжала Валентина Ивановна всё тем же сжившимся с ней казённым тоном, и противная понимающая усмешка открылась в её глазах. («Остановись, - хотелось крикнуть ему в предчувствии чего-то дурного и непоправимого, - что ты делаешь!»). «Вот, товарища пропустите, пожалуйста. Это представитель Торговой палаты, - сказала она, обращаясь к девушке-привратнице. «Проходите, Владимир Михайлович…». И перед ним расступились, освобождая проход в торговый зал.