# Леди появляется

Игорь Симонов

ИГОРЬ СИМОНОВ

ЛЕДИ ПОЯВЛЯЕТСЯ

Стук по ночам начался ни с того ни с сего. Я помню, что весна и лето были необычайно теплыми, даже в начале ноября еще было сухо, солнечно и тепло, потом вдруг температура резко упала, поднялся ветер, город перестал двигаться по вечерам из-за автомобильных пробок, родители приезжали домой часам к десяти или даже позже, мама – из клуба, отец после ужина, я как раз к этому времени делал вид, что закончил уроки и в один из дней начался ночной стук.

- О-па, – сказал отец, он был еще в костюме, просто развязал галстук и расстегнул рубашку, – что-то сильно грохнуло, - он включил телевизор и нашел самый нудный на свете канал, по которому следил за котировками акций.

Через минуту грохнуло еще раз, потом еще и еще.

- По нам решили пострелять из пушки? - вопрос был обращен ко мне, потому что никого больше, кроме кота, в квартире не было. Я помню, что попытался ответить как-то остроумно, но не уверен, что у меня получилось.

Стук продолжался, но отец будто потерял к нему интерес. Он пошел в спальню, переодеваться и чистить зубы. Мама позвонила и сказала, что паркует машину. Я сел на диван и включил MTV. Отец вышел из спальни и сел рядом со мной. «О, - сказал он, -наконец-то. Танцы уродов мира ».

Раньше мне казалось, что он издевается надо мной, моими друзьями, моими вкусами, интересами. Он убеждал меня, что это не так. Он тратил на убеждение довольно много времени. Главный его аргумент был: «Во всем, что касается личной жизни, не обращай внимания на слова, слушай интонацию». Но это, в конце концов, рассказ не о нем, о нем можно рассказать другую историю, и не одну. А в этом рассказе именно в этот момент замок в двери защелкал, мама вошла в прихожую и откуда-то сверху или сбоку начался странный шум на уровне между стеной и потолком.

- Мать твою, - сказал отец, – это еще что такое, а ну-ка убери звук.

- Господи, - одновременно с ним вскрикнула мама, - что это?

Так начался период ночного стука, или ночного грохота, как мы его называли.

Стук начинался вечером и заканчивался утром. Если бы родители не говорили о нем каждый день все более и более раздраженно, все это, может быть, и прошло бы мимо моего сознания. По вечерам я надевал наушники, слушал музыку и сидел в Интернете, потом, обессиленный, падал на заранее разложенный диван и проваливался в короткий осенний сон с назойливым звуком будильника ранним темным утром.

Но жизнь взрослых людей вообще и родителей в частности, устроена по другим законам. Их волнует то, что мало трогает нас, и наоборот, и ночной стук уже со второго дня стал постоянным предметом вечерних разговоров. С него разговор начинался, когда они приходили домой, им заканчивался, когда кто-то из родителей первым отправлялся спать, а самые сильные удары отвлекали от просмотра футбола.

На второй вечер отец поднялся по лестнице, ведущей в пент-хаус, постоял минут десять под дверьми, ничего не услышал и вернулся в полном недоумении.

- Может быть, это в соседнем подъезде, - сказал он с сомнением в голосе, - там полная тишина, такое ощущение, что там вообще никто не живет.

- Полина с мужем, кажется, отдыхать уехали. Я их видела в воскресенье с чемоданами, но ведь Костя в школу ходит, он, может быть, здесь с бабушкой или еще с кем… И вообще, как это может быть другой подъезд, когда стуки сверху…

Она посмотрела на меня, ожидая подтверждения своим словам, но я ничем не смог помочь, поскольку мальчик Костя ходил во второй или третий класс, и я даже не очень хорошо запомнил, как он выглядит. Мама Кости в этот период моей жизни в силу разных отличительных особенностей своей фигуры интересовала меня гораздо больше. Например, меня очень интересовало, сделанная у нее грудь или своя. Я все еще не решил, кому задать этот вопрос – отцу или маме, или может быть обоим сразу, например, за обедом. Момент пришел сам собой, когда большая люстра над обеденным столом в очередной раз вздрогнула и зазвенела своими хрустальными лепестками.

- Это невозможно, - мама вскочила с дивана и схватила со столика журнал, - я буду спать в кабинете. Мне завтра вставать в семь утра, а я хочу хотя бы одну ночь выспаться нормально.

Следом сверху грохнуло еще раз, а потом еще. Звон люстры обратился в непрерывный хрустальный напев.

- Вот суки, - беззлобно сказал отец, и посмотрел на меня, - какие-нибудь идеи есть?

Я покачал головой и все-таки спросил:

- Пап, а у Полины грудь своя или искусственная?

- У Полины? – он посмотрел на меня, думая о чем-то своем, - У какой Полины?

- Ну, у этой, сверху. Про которую мама говорила.

- Конечно искусственная. Ей сколько? Лет 35, своя такая не может быть в 35. А ты, что думаешь, это она грудью обо что-нибудь стучит? Ты ее переоцениваешь.

Я засмеялся, а он надел кроссовки и снова отправился наверх исследовать природу шумов. Мама вышла из кабинета.

- В кабинете намного тише. Может быть, ты здесь спать ляжешь?

- Да нет, мам, все нормально. Я засыпаю и не слышу ничего.

- Ну да, в два часа засыпаешь и не слышишь ничего. И учителя говорят, что ты спишь на уроках.

- Какие учителя? – тема про недовольных учителей возникала регулярно, особенно после родительских собраний, но сегодня, на фоне почти что природного катаклизма, я к ней был не готов.

Мама подошла ко мне. Лицо ее было грустным.

- Обещай мне, что заснешь сегодня не позже двенадцати.

- В час, - сказал я и пожалел, что сказал.

- Господи, почему я должна всех просить, всех умолять, почему нельзя просто один раз сделать то, что я прошу и не торговаться со мной!

Входная дверь открылась, вошел отец. Ну что, - спросил он, - стучали?

- Вроде нет, сказал я. Мама молча прошла в кабинет и закрыла за собой дверь. Отец вопросительно посмотрел на меня. Я пожал плечами, что должно было означать, что я не в теме.

- Что за херня, - тихо сказал он, - Поднимаешься – тихо, десять минут почти стоял, а потом..., - и в этот момент в потолок опять ухнуло, - ну вот, полная херня, ничего не понимаю. Но мама права, это точно сверху, только непонятно откуда.

Раз за разом в потолок ударило, будто наверху бросали на пол тяжелые мешки с песком или цементом.

- Там ремонта нет случайно? - спросил отец.

- Ночью?

- А хер их знает, этих чурок, может, они ночью работают, а днем спят.

- Да нет, грязь была бы. Это точно не ремонт. Слушай, а чего с мамой?

- А чего с мамой? - он посмотрел на меня так, как только он один мог посмотреть. Как будто он уже знает все мои вопросы и все свои ответы, и свои вопросы и мои ответы, и от этого знания всего, что будет, ему так грустно, а еще грустнее от того, что не с кем этим знанием поделиться и он будто говорил мне: «Ну расти, расти быстрей, возьми хотя бы часть…», или мне сейчас кажется, что именно это было в его взгляде, а тогда я ничего не понимал и просто чувствовал, что возникает что-то, объединяющее нас. – Мама? Мама, наверное, просто устала, я поговорю с ней… попозже… пусть отдохнет. Все нормально?

Наверху один за другим упали два тяжелых мешка, потом что-то заскрипело и упал еще один мешок.

- Хичкок, мать его, - сказал отец и глубоко вздохнул, - Заснуть сможешь?

Не знаю, поговорил он с мамой или она сама решила, что тяготы и невзгоды в виде бессонной ночи нужно разделить с мужем, но ночь они провели вместе. Хотя, может быть, и не бессонной она была. Можно было выпить таблетку, как это часто делал отец, и спать беззаботно. Мама была противницей таблеток, может, поэтому и страдала больше от этого безумства.

Дом наш был старым, было ему лет сто, перекрытия были деревянные. Когда-то в начале жизни были в нем большие квартиры, по 300-400 метров, потом жильцов выселили, квартиры разделили на много маленьких клетушек, а спустя лет семьдесят все стало возвращаться на круги своя, то есть, конечно, не кровные, а скорее социальные потомки прежних жильцов стали приводить дом в его первоначальный вид.

Этажей было пять, на каждом было по две квартиры, и из десяти к этому моменту только одна находилась в состоянии перенаселенности, и в одной шел ремонт. За последние годы жильцы привыкли к звукам многочисленных ремонтов и не испытывали по этому поводу большого раздражения, ведь в какой-то момент каждый из них тоже создавал соседям точно такое же многомесячное неудобство. Но главное, конечно, заключалось в том, что работы начинали в девять и в девять заканчивали. Такое было правило, что бы все спали спокойно. На третью ночь ночных стуков невозможно было перестать о них думать – ведь какое-то объяснение у них должно было быть.

Вечером на кухне за чаем мы строили версии. Мама немного успокоилась, потому что отец попросил приехать с работы кого-то из охраны, чтобы ночью слушать, в какой квартире стучат. На утро у нас должно было быть объяснение, а пока мы наслаждались тем, что никто ни на кого не злился, и строили версии.

- Это инвалид в коляске, сказала мама, - его оставили в квартире одного и отключили телефон. Он ездит в коляске по квартире и стучит палкой в пол, чтобы привлечь внимание.

- Там не было никогда никакого инвалида, - сказал я, - и потом, что же он днем тогда не стучит.

- Днем он отдыхает, - сказала мама, - и потом, чего днем стучать. Все равно из-за ремонта ничего не слышно.

- Да, - сказал папа, - и испортил почти безоблачный вечер. – Это хорошая теория. Я бы только добавил, что этот инвалид – женщина, такая старая дама в коляске, можно сказать, старая леди.

- Почему женщина? - спросил я, предполагая, что отец шутит.

- Потому что с такой злостью и однообразием может стучать только женщина.

- И только старая? – спросила мама слегка дрогнувшим голосом.

Отец пожал плечами:

- Может, и не старая, но ты же сама сказала, что она инвалид в коляске.

- Я не говорила “она”. И уж тем более я не говорила, что она старая, поскольку старые у тебя все, кому больше сорока.

- Ну при чем же здесь это, - сказал отец, и по нему было видно, что он осознал свой промах, но было уже поздно. – Еще какие-нибудь версии есть?

Мама встала из-за стола и стала складывать посуду в раковину.

- Есть версия, - сказала она, - есть такая версия, что нас хотят отсюда выжить, по крайней мере меня.

- Не дадим! - бодро сказал отец. – Костьми ляжем, но не дадим.

- Хочется верить, но не очень получается, - сказала мама, складывая обмытые чашки и тарелки в посудомойку. – Не забудь выключить свет, я спать пойду, пока стучать не начали.

Стучать начали. Нет смысла снова описывать ощущение нереальности происходящего, частью которого мы вдруг оказались. За окном непрерывно завывал ветер, отчаявшийся принести на эту часть суши полагающийся по сезону снег. А сверху что-то скрипело, а потом падало, падало…

- Ну что, - сказал отец, - мы не верим, что нас хотят отсюда выселить?

- Да нет, - сказал я, - с чего бы?

- Как с чего? Ты не понимаешь? Враги, враги, они всегда есть. Смотрел “Теорию заговора”? Там все тоже сначала думали, что он сумасшедший.

Очень часто нельзя было понять, говорит отец серьезно или дурачится. Многие на это попадались. Попадался и я, когда был маленьким.

- Ну, серьезно, - сказал я. – Что будем делать? Я-то засну, а мама смотри, как изводится. Давай что-нибудь придумаем.

- Давай, - сказал отец. - Давай ты сейчас пойдешь доделывать уроки, а я еще раз поднимусь наверх.

- Я с тобой.

- Давай, - сказал отец, - заодно на Полинкину грудь посмотришь. Все интересней, чем показательные уравнения решать.

Я засмеялся. Он улыбнулся и обнял меня за плечи: - «Пойдем на дело, отец и сын, как в добрые старые времена. Впереди нас ждут опасности с приключениями».

Приключения с опасностью действительно случились, но совсем маленькие. Было совершенно очевидно, что шум раздавался из-за железной двери, скрывающей то ли квартиру, то ли подсобное помещение в другом конце коридора. Ее и найти-то можно было не сразу, поскольку эта часть коридора была совсем не освещена. Скорее всего, там было открыто или разбито окно или даже все окна, и из-за сильного ветра с размахом закрывалась, открывалась, а потом снова закрывалась тяжелая дверь.

Отец стал стучать в дверь. Это не принесло результата. Кроме привычного уже шума внутри ничего не происходило. Мы услышали, как остановился лифт, и на лестнице, ведущей в пент-хаус, послышались шаги. Отец направился в сторону лестницы, а я пошел за ним. Ответом была непонятная возня и резкий угрожающий крик: “Эй, кто там, ни с места, еще один шаг и стреляю, Алексей Петрович, быстро вниз, вызовите водителя, стоять, я сказал”. Послышались быстрые убегающие шаги по лестнице. На минуту воцарилась тишина. Даже стук за железной дверью прекратился. Мы с отцом стояли в неосвещенной части коридора и боялись пошевелиться. За углом на лестнице был кто-то, кто готов был в нас выстрелить. Отец взял меня за руку. Он первым пришел в себя.

- Послушайте, - сказал он, - успокойтесь. Мы всего лишь соседи из десятой квартиры. Мы поднялись сюда, чтобы узнать, откуда раздается шум. Давайте мы спустимся вниз, и вы поймете, что я говорю правду. Со мной сын. Вы увидите, что мы точно не похожи на террористов.

- Стоять, - крикнул снова человек за углом, - одно движение и стреляю, мать вашу.

Для телохранителя он был в очень выигрышной ситуации – полная безопасность и возможность продемонстрировать преданность и профессиональную выдержку.

И тогда отец принял неожиданное решение: «Помогите, - закричал он, все еще не отпуская моей руки, - на помощь. Позвоните в милицию. На помощь».

Человек на лестнице был явно не готов к такому развитию событий. Зато сразу возникло движение в Полининой квартире.

- Кто там? - раздался женский голос из-за тяжелой двери, - я вызову милицию.

- Вызовите, Полина, вызовите, - снова закричал отец, - это ваш сосед снизу, только сначала позвоните своему телохранителю на мобильный, чтобы он убрал свой долбанный пистолет, а то мы с места двинуться не можем.

В двери защелкали замки.

- Не открывайте, - еще раз попробовал скомандовать человек на лестнице, но было уже поздно, дверь открылась и в проеме двери как на театральной сцене с искусным освещением появилась высокая, стройная, сильная богиня - спасительница.

- Ну, что здесь, блин, за бардак? – сказала Полина голосом человека, который привык решать проблемы. - Коля, ты чего, совсем обалдел, соседей на таком дубняке держишь. Здравствуйте, - добавила она, обращаясь к нам. – Вы извините нас, мы с дороги, вы проходите, проходите, - она еще шире открыла дверь.

- Полина Николаевна, - сказал телохранитель.

- Вечер добрый, Полина, - сказал отец, вы нас прямо от пули спасли.

- Здравствуйте, - сказал я.

Мы оказались в Полининой квартире. “А Алексей-то где?” – спросила она телохранителя.

- Скомандовал ему вниз идти, ждать в машине. Сам прикрывал отход.

- Как же ты отход прикрывал? – переспросила Полина, - а если бы его около лифта поджидали или внизу, - вот, блин, идиоты, ничего толком сделать не могут. – Это она обращалась уже к нам. В руке она держала бокал с красным вином.

- Зови его сюда, - это к телохранителю, - или нет, я сама позвоню. Она взяла с комода телефон.

– Вино хотите, а то замерзли, наверное? - это снова к нам.

Отец взял бокал вина. Полина вопросительно посмотрела на меня. Надеюсь, что в этот момент я не покраснел. Ее грудь натягивала полупрозрачную блузку и соски упирались в нее совершенно вызывающим образом. Я был очень рад, что перед выходом из дома сменил спортивные штаны на джинсы, но и в джинсах положение мое было не из легких. Полинин сын Костя со всего размаху влетел ко мне в спину, я потерял равновесие, и практически оказался в ее объятиях. На мгновение я почувствовал все манящие запахи и жар ее тела, катастрофа была почти неминуемой, если бы у меня в руках был гвоздь или иголка, я бы не задумываясь вонзил бы ее себе в ногу, но водевиль на то и является вполне специфическим жанром, чтобы не доводить до драматической развязки. Отец восстановил мое физическое равновесие. Полина вместо меня схватила Костю и встряхнула его так, что рогатый шлем слетел с его головы. Дверь открылась, и на пороге появился отец семейства, за ним стояла моя встревоженная мама, а еще в двух метрах расположился бдительный телохранитель. Заговорили все сразу.

- Леша, - сказала Полина.

- Что стряслось? - сказала моя мать.

- Добрый вечер, - сказал Леша.

- Извините нас за этот переполох, - сказал отец.

- Алексей Петрович, - сказал телохранитель.

Через пять минут мы все, кроме телохранителя и Кости, которого заперли с няней в его комнате, где он на протяжении последующего времени громко демонстрировал свое возмущение столь вопиющей несправедливостью, сидели на диванах в гостиной. Отец и мама поделились причинами нашего похода наверх, все в меру повозмущались, хозяева квартиры вместе с отцом вышли в коридор, чтобы поставить окончательный диагноз – источником звуков была квартира за железной дверью.

- Но там никто не живет, - сказала Полина, - правда, Леша? Я там никогда не видела никого. Когда пент-хаус этот делали, я ее сестре предлагала, она вроде собиралась купить, а потом в Лондон уехала.

- Странно, сказал отец, - столько лет и никакого шума, и вдруг ни с того, ни с сего...

- Почему вдруг, - сказал Леша, - он был какой-то белесый и невыразительный, как будто цветущая Полина постепенно выпивала из него все соки, - может быть, как раз на днях показывали ее кому-нибудь.

- Ну и что, - спросила Полина, подливая в бокал, - ее и раньше показывали.

- Ну не знаю, курили, например, оставили окно открытым, ветер сильный, окно хлопает или дверь хлопает от сквозняка. Вы же слышали, там скрип такой почти каждый раз перед ударом.

- И что же нам теперь делать? - спросила мама, вежливо поблагодарив Полину, которая подлила ей вина.

- Что делать? – спросила Полина, - позвонить Ванечке, мы его так зовем, его нам оставили проблемы всякие решать, сам-то человек, который договор с мэрией делал по поводу этого строительства, давно уже уехал. Позвоним Ванечке, пусть дверь открывает и разбирается, а нет, - обратилась она к отцу, - так вызываете людей, пусть ломают дверь и делают там, что надо.

- Как же ломать? - спросила мама. - Чужая ведь квартира-то.

- А мучиться лучше, что ли? - решительно сказала Полина. – И потом, квартира не чужая. Она – ничья.

- Так, может, тогда продадим ее или сдадим кому-нибудь? – спросил отец.

Все засмеялись, даже мама. Мы посидели у них минут десять. Полина предложила еще вина, но все дружно отказались. Она не расстроилась, ей было хорошо самой с собой. По крайней мере, в этот момент. Отец взял у нее телефон этого Ванечки, на случай, если она ему не сможет дозвониться, и мы расстались как настоящие соседи, всегда готовые прийти друг другу на помощь.

Я не очень хорошо помню, что было дальше с этим стуком. То ли Полина дозвонилась Ванечке, то ли отец сам дозвонился, то ли ветер перестал так сильно дуть, но я точно не помню никакого грохота, начиная со следующего дня. Вся эта дурацкая в общем-то история осталась в памяти из-за телохранителя с пистолетом, из-за похода к Полине, мгновенного прикосновения к ее упругой груди, а скорее всего, из-за того, что с ночным грохотом ушла в прошлое и наша, казалось бы навсегда налаженная жизнь.

На какое-то время мама будто бы потеряла интерес к моим ночным сидениям в сети с долгими телефонными разговорами в то время, когда звонить уже кажется неприличным. А я, соответственно, не очень следил за всем, что происходит за дверью моей комнаты. Надо отдать должное родителям – они никогда не выясняли отношения на публике. Вопрос в том, кем был я? Частью публики или членом нашей маленькой труппы? В тот год я был, наверное, где-то на пути от зрительного зала к сцене, но так и не дошел до нее, потому что театр наш неожиданно закрыли.

Плохие новости сообщил мне отец.

- Я уезжаю, - сказал он через несколько дней после того, как закончился ночной грохот.

- Куда? - спросил я без особого интереса, поскольку отец уезжал часто, и это не было каким-то особенным событием.

- Вопрос не в том, что куда, а в том, что на сколько, - сказал отец.

- На сколько? - спросил я, и в этот момент понял, что происходит что-то необычное. Давно-давно, а может быть, вообще никогда не видел я его лицо таким грустным, улыбку такой вымученной, а выражение глаз таким странным. Теперь, спустя столько лет, мне кажется, что в глазах его была любовь или нежность, или и то и другое, и он так мучился, не зная того, что случится потом, в следующие пятнадцать лет, и принимал на себя ответственность за все, что случится. Можно сказать, что так и закончилась вся эта история и началась другая.

- Здорово, - сказала девушка и потянулась в кресле, и ее короткая маечка еще больше поднялась кверху и обнажила плоский, загорелый, гладкий живот, - Вы так здорово рассказываете, я просто заслушалась, как будто целое кино посмотрела. А ваш папа жив?

- Да, конечно. С тех пор живет в Америке, мы видимся всякий раз, когда я в Америку прилетаю, когда я MBA делал, вообще некоторое время жил у него. У меня теперь есть младшие брат с сестрой, очень прикольные.

- А мама?

- А мама живет в Москве. Все устроилось в конце концов, но это уже другая история, которую я не очень хотел бы обсуждать.

- Извините, - сказала девушка, - Я не должна была об этом спрашивать, просто Вы так интересно рассказывали и захотелось узнать все до конца.

- А я и рассказал все до конца. Ведь история была про ночной шум, а не про мою семью и не про меня. Моя история еще не закончилась, поэтому Вы не сможете узнать все до конца. Только если…

- Если что? - кокетливо спросила девушка.

В этот момент сначала по-португальски, потом по-английски объявили, что мы вступили в зону турбулентности, и по этому поводу надо убрать то-то и то-то и обязательно пристегнуть ремни. Примерно минута ушла на все эти действия. Я повернулся к девушке, которая, несмотря на турбулентность, все еще ждала ответа на свой вопрос.

- Только если Вы сами не захотите стать частью этой истории, - закончил я заранее заготовленную фразу.

декабрь 2005