ИГОРЬ СИМОНОВ
МОМЕНТАЛЬНЫЙ СНИМОК НА ПАМЯТЬ II
И тогда Андрей сказал ей: «Приведи себя в порядок. Через 20 минут нам нужно спускаться. Ты же знаешь, что мы не можем опоздать». Но она не слышала его или делала вид, что не слышит. Она сидела лицом к зеркалу с опущенной головой, и он поймал себя на том, что в этой большой комнате пытается устроиться так, чтобы не видеть в зеркале своего отражения. В руке она держала ножницы:
– Хочешь, состригу волосы тебе на память, они же тебе так нравятся, хочешь, состригу на память, чтобы не говорил потом, что я тебе что-то должна осталась, ну, хочешь?
– Ну? – повторил Андрей и не удержался, хотя лучше было удержаться. – Сцена в очень дурном вкусе. Дать тебе сигарету? – Он старался говорить спокойно, но сам понимал, что это ему плохо удается. – Сигарету дать?
– Засунь ее себе в жопу.
– Я готов это сделать прямо сейчас, если сразу после этого ты оденешься, и мы спустимся вниз.
– Сволочь, – сказала она, не поворачивая головы, – лицемерная жалкая сволочь. Это все, что тебе нужно от меня – трахнуть, когда тебе приспичит, хорошо хоть, что нечасто это с тобой бывает, и выставить меня где-нибудь напоказ, чтобы все видели, какую телку ты себе урвал, козел старый, ненавижу тебя...
– Не надо говорить того, о чем будешь потом жалеть... – Не выдержал, все-таки не выдержал.
– Сто раз, сто раз я слышала все это от тебя, жалею только, что раньше смелости не хватило высказаться... Ну что же ты заткнулся, скажи еще что-нибудь умное! Может, тебе записную книжку твою принести, вычитаешь оттуда что-нибудь?.. Ну? Давай, насколько хватит твоего хваленого воспитания? Не подходи ко мне, а то хвачу сейчас этими ножницами...
Конечно, она не хватила бы его ножницами, но и ему нужна была передышка. Он прошел, не глядя на нее, в прихожую и закрылся в ванной комнате, взял с полки расческу, посмотрел на себя в зеркало, потом посмотрел на часы: нужно сменить рубашку, эта уже промокла, и нужно уже спускаться. Что делать? Господи, какой длинный и тяжелый день, и надо же, чтобы все это именно сегодня... Бедная девочка, как она будет переживать потом, если он поедет без нее, но и успокаивать ее времени уже нет, весь свой набор выдала, ничего уже, кажется, про запас не осталось, и что же? Вот он стоит и смотрит на себя: ни злости, ни обиды. Нет уже эмоций и нет вкуса к жизни, только усталость... Ну все, надо попробовать еще раз, а если нет, то ехать одному...
Андрей вернулся в комнату. Она сидела, поджав ноги, в кресле и тихо плакала. Он открыл бутылку с водой, налил полный стакан и поставил его на ковер у кресла – пузырьки газа приятно щекотали руку.
– Ты ведь знаешь, что нам все равно нужно будет пойти... Ведь я редко просил тебя о чем-нибудь, правда? Сейчас я тебя прошу – нам нужно идти.
– Иди один, – сказала она беззлобно и безразлично. – Я не могу, ты же видишь. Ты сам довел меня до этого, куда я теперь пойду, на кого я похожа? Нет, иди один, ну, пожалуйста, не мучай меня...
– На кого бы ты ни была похожа, ты все равно будешь лучше всех. Это твой день, не мой... Нас уже ждут, собирайся... Мы должны выйти не позже, чем через десять минут.
– Это невозможно, – сказала она, в первый раз за все время посмотрев на него, – ты ведь сам понимаешь, что это невозможно...
– Это необходимо. Умойся, не делай ничего с собой и быстро оденься.
– Это невозможно, – повторила она, уже вставая.
– Возможно.
– Подожди еще минуту, минута не играет роли... Скажи мне только: зачем ты это сделал? Ведь я рассказывала тебе, ну, не знаю, как другу, как отцу, не обижайся только, это самое лучшее, что было у меня тогда в жизни...
– Я сделал это, потому что это моя работа. Просто тебе не нужно было читать мои черновики. Неужели тебе нужно объяснять, что там уже не ты и не твой возлюбленный, и это не описание вашей жизни, ведь сколько раз мы с тобой об этом говорили, ну пожалуйста, не начинай все сначала...
– Обещай, что ты разорвешь и выбросишь все это. Если ты... если ты относишься ко мне так, как ты говоришь...
– Хорошо.
– Сделай это сейчас.
Он медленно встал, собрал разбросанные по покрывалу и по ковру листки и так же медленно разорвал их на несколько частей.
– Так?
– Ты же ничего не понял, вот что главное. – Она уже вышла из ванной, умывшись холодной водой. – Помнишь, я рассказывала тебе, как мы поссорились и как он пришел потом и стоял молча, только рукой водил по воротнику рубашки, а я все королеву из себя изображала, и только потом, когда он ушел, я поняла, что все дело было в рубашке, что он специально надел ту самую, которую мы вместе покупали, это было очень важно, он не мог просто признаться, что не прав, такой у него был характер, застегни здесь, пожалуйста, или вот он говорил, что погода плохая потому, что мы давно не виделись, а как только встретимся, так и погода изменится. Целый день шел дождь, целый день, я даже в окно перестала смотреть, а когда вышла в плаще и с зонтом, то смотрю – дождь-то кончился, а потом – и небо чистое, только прохладно, а он стоит, улыбается: «Ну, я же говорил». А за деревьями солнце садится. Я чуть с ума не сошла тогда, понимаешь, это было все, было, а тут, в твоих этих записках...
Андрей слушал ее и ничего не отвечал. Самое лучшее сейчас было молчать. Она очень быстро умела собираться. Они вышли из номера, спустились вниз, швейцар у входа, машина, бесстрастные глаза шофера.
– Мы сильно опаздываем? – спросила она, когда машина плавно тронулась с места.
– Да.
– Ты плохо себя чувствуешь?
– Нет, все в порядке.
– Мы опоздали, и что теперь?
– Теперь у нас есть несколько минут, чтобы окончательно прийти в себя.
– Я нормально выгляжу?
– Да.
– Прости меня, правда. Я говорила тебе такие ужасные вещи. Не обращай внимания, если можешь, не обращай внимания. Ты же умный, ты же все понимаешь. Я сама не знаю, что на меня нашло. Если такое будет в следующий раз, – она виновато улыбнулась, – если будет в следующий раз, дай мне по морде, ладно?.. Господи, какая я стерва...
– Не больше, чем другие. – Андрей достал сигарету.
– Осторожно, на юбку упадет. – Она чуть отодвинулась на сиденье. – Отчего я так распсиховалась? Дай мне тоже.
– Возьми мою. Мы уже подъезжаем.
Машина свернула с набережной направо и по узкой улице прошуршала еще немного мимо нарядных загорелых людей, пока не остановилась среди других сверкающих в лучах заката, не успевших еще отъехать машин, среди оживленного шума долгожданного праздника.
– Господи, Господи, мне страшно. – Она схватила Андрея за запястье и посмотрела на него с надеждой, что сейчас вот он сделает или скажет что-нибудь, как бывало уже не раз, и она сразу успокоится.
Шофер вышел первым и открыл дверцу с ее стороны. Она успела улыбнуться в ответ вспышкам фотокамер своей лучшей, немного застенчивой улыбкой, только Андрей успел заметить ее мгновенную растерянность, но он уже стоял рядом и держал ее под руку, потихоньку поворачивая боком к радостной толпе и лицом к устремляющемуся к ним навстречу пожилому красивому мужчине.
– Рад вас видеть, мои дорогие. – Мужчина склонился над ее рукой. – Можете называть меня просто Филиппом. Вы еще более очаровательны, чем на фотографиях. – С Андреем они изобразили встречу двух старых добрых знакомых. – Надеюсь, вы знакомы с нашими правилами, – продолжал он, – через минуту вы пройдете вон к той площадке, я задам вам пару дурацких вопросов, в это время корреспонденты будут иметь возможность сделать снимки, после чего вы спокойно подниметесь по лестнице. O’кей? Тогда я покидаю вас на время...
– Слушай, – сказала она, – это же Мерил Стрип. Ты, правда, знаком с ней?
– Немного. Надеюсь, и у тебя сегодня вечером будет возможность познакомиться.
– Это сказка. Я просто в сказке. Такого не бывает. Только бы глупость не сказать какую-нибудь. Посмотри еще раз, я в порядке?
– Более чем, – сказал Андрей, – пошли.
И вслед за очередным мужчиной в белом смокинге они оказались на маленькой площадке перед широкой старинной лестницей, ведущей вверх. Все такой же радушный, лишь чуть более исполненный понимания торжественности момента, Филипп продемонстрировал зрителям и журналистам официальную церемонию приветствия.
– Я рад представить вам, дамы и господа, моего доброго друга и одного из членов жюри нашего фестиваля, писателя и сценариста из Москвы, обладателя нашего прошлогоднего приза за лучший сценарий господина Андрея Старовойтова, а также очаровательную и, как мы скоро убедимся, не менее талантливую актрису Наталью Голоту. Вы позволите называть вас Натали?
– Да. – Она снова улыбнулась вспышкам фотокамер.
– Андрей, первый вопрос – к вам. Когда мы увидим ваш новый фильм?
– Надеюсь, что на следующем фестивале.
– Это приятная новость. И о чем же будет этот фильм?
– О любви. – Андрей развел руками, как бы извиняясь перед присутствующими за столь банальный ответ.
– Да-а, нетрудно было предположить, – протянул Филипп под одобрительный смех собравшихся, согласных с тем, что с такой спутницей только и думать можно было, что о любви. – Спасибо, Андрей, а теперь, среди многих вопросов, которые я хотел бы задать вам, Натали, единственный – как вам нравится здесь?
Взволнованная и счастливая, уже готовая к ответу, только собирающая окончательно вместе нужные слова, она чуть запрокинула голову и засмеялась тем своим смехом, который на протяжении последнего года был для Андрея лучшим лекарством от всех болезней: «Мне нравится, конечно, мне очень нравится здесь. – Она выдержала нужную паузу после того, когда, казалось бы, уже все сказано. – По правде сказать, мне нравится в любом месте, куда Андрей соглашается взять меня с собой».
Вот это был ответ. Даже Андрей не ожидал такого.
– О-о, – картинно схватился за голову Филипп, выигрывая секунду, чтобы правильным акцентом завершить их короткий разговор, и, прежде чем он успел сделать это и поцеловать Наташе руку на прощанье, она на неуловимое мгновение всем телом прижалась к Андрею так, как это умеют делать только очень уверенные в себе красивые женщины.
Среди многочисленных снимков, сделанных репортерами в этот вечер, оказался и тот, что совпал с этим мгновением, и именно этот снимок появился через пару дней на обложке популярного журнала, в котором был большой материал, посвященный открытию кинофестиваля.
Этот журнал он увидел на кровати Бригитты в спальне на втором этаже. Бригитта уехала на весь день к сестре и звала его с собой, но он отговорился тем, что надо закончить работу, и остался дома. Кажется, она немного обиделась. Вообще она, слава Богу, не очень часто общалась со своей родней, но даже в этих случаях он старался, чтобы дело обходилось без него. Не мог же он прямо объяснить ей, что когда вокруг собирается слишком много людей с фамилией Вирц, то это не подарок.
В общем, идти никуда не хотелось, он слонялся по дому, переключал телевизор с программы на программу, потом поднялся в спальню, где и увидел этот чертов журнал. Сначала он обратил внимание на очень удачный снимок, потому что сам когда-то баловался фотографией и в этом понимал, потом прочитал идиотский заголовок, что-то вроде: «Если так, то пусть русские идут...», и только после этого стал внимательно рассматривать изображенную на обложке пару бывших соотечественников, пропади они пропадом, нигде от них нет спасенья. Мужик был так себе, хлыщ совдеповский лет за сорок, но девка с ним была роскошная, хоть и стерва, видно, та еще. Он стал рассматривать подпись к фотографии, а там было написано: «Наталья Голота и Андрей какой-то там». Он потянулся за сигаретой, закурил и снова посмотрел на фотографию. Это действительно была Наталья, только совсем не такая, какой он знал ее в Москве и вспоминал иногда даже теперь. Одета и причесана, и вся эта косметика, и качество фотографии – это все понятно, но все равно была она симпатичная девчонка, влюбленная в него до беспамятства и слушавшая каждое его слово, какую он только хреновину ни нес тогда... И вот эта вот девчонка стала такой вот... красавицей, которая, чтобы репортеров повеселить, сладострастно прижимается к этому козлу. Два года всего прошло. Ну и дела. Точно, говорила она тогда что-то про театральное училище, и он же отговаривал ее: «Рехнулась, что ли, совсем, кому ты там нужна, кто тебя возьмет просто так, тогда уж лучше на конкурс иди – там хоть стихов учить не надо, а мужики – везде одинаковые...». Не послушалась, значит, или, наоборот, все так и сделала. Не то, чтобы он завидовал ей или тем более этому мужику в белом смокинге, это они должны были ему завидовать, а не он им, но все равно муть какая-то поднималась в душе. Сказать, что ли, Бригитте, что знаком с этой, как они пишут, «русской жемчужиной», да нет, не стоит, и так к каждой бабе цепляется. Он посмотрел еще раз на фотографию и швырнул журнал в угол комнаты.
Потом он спустился вниз, взял из бара бутылку и налил себе на треть стакана бренди. Позвонить ей, что ли, в Москву? Телефон, конечно, мог измениться, но узнать ведь не проблема. Или не звонить? О чем говорить-то? Он налил себе еще бренди. Бригитте, конечно, не понравится, если она его выпившим застанет, не любит она этого, ну да ладно, черт с ней, всегда можно что-нибудь придумать... Подумаешь тоже, большое дело – Бригитта Вирц.