Я помню, что старый двухэтажный корпус начали ремонтировать ещё в сентябре, к весне снаружи весь ремонт закончили, но внутри, особенно на первом этаже, всё было как в первые дни. Усыпавшая пол побелка свалялась от грязи и сохраняла свой цвет только на выставленных в коридор шкафах и столах. Приборы упаковывали в целлофан, а самые дорогие ещё накрывали сверху листами линолеума. В грязи валялись окурки, пакеты из-под кефира и молока, и среди дня привидениями бродили по заставленным коридорам повязанные белыми платками женщины-маляры в толстых ватных штанах. Ближе к весне сотрудники сначала редко, а потом чуть ли не каждый день стали работать по уборке корпуса и в начале апреля второй этаж почти было привели в порядок, но вдруг пошли слухи, что всех химиков переведут в новый корпус, новость стала обсуждаться, а когда выяснилось, что точно ещё ничего не известно, а убирать всё равно нужно, получилось, что и желания уже прежнего нет. Так и работали ещё неделю, не торопясь, до окончательного решения, и второй этаж стал снова сам по себе обрастать грязью, и даже надоевшая всем побелка обнаружилась во всех видных местах, так что когда старик заведующий кафедрой первый раз после болезни прошёл по этажу, так даже ахнул: будто и не делали ничего.

Чище всего было в небольшой комнате рядом с женским туалетом, которую все привыкли называть «аспирантской». Первый раз её так назвали по-видимому очень давно, когда кафедре нужно было какое-то основание для того, чтобы занять эту последнюю «не свою» по левому коридору комнату. Комната теперь числилась за отраслевой лабораторией, и использовали её для отдыха, чаепитий, телефонных разговоров, примерки одежды и прочих важных в женском коллективе дел.

Заведующий отраслевой лабораторией Олег Владимирович Федотов являлся выпускником этого же самого Технического института. Был он хороший спортсмен и общественник, прекрасно защитил диплом, а через три года после этого поступил в аспирантуру, имея уже два авторских свидетельства и наполовину готовую диссертацию, что, как известно, бывает не часто. В двадцать восемь лет он был уже кандидат технических наук, а в тридцать возглавил отраслевую лабораторию, отрастил усы и приступил к написанию докторской. В лаборатории был порядок, дома был порядок, Олег Владимирович был со всеми строг, одинаково внимателен, с женой жил хорошо (об этом знала вся кафедра, поскольку все попытки вывести его из состояния моральной устойчивости ни к чему не привели), запретил распивать на работе сначала спирт, а потом и все остальные спиртные напитки, только под Новый Год разрешал покупать шампанское, а на дни рождения рекомендовал пить чай с тортом и пирогами. И сам подал пример, когда принёс из дома пирог со сложной начинкой из мёда, протёртой смородины и ещё чего-то непонятного. Все очень хвалили пирог и жену Олега Владимировича. «Какой же вы счастливец, Олег Владимирович, - говорили ему женщины кокетливо, - жена у вас просто чудо, вы-то хоть ей дома помогаете?». «Да, - совершенно серьёзно отвечал он, - я счастливец».

Он действительно считал себя счастливым человеком, и только последние месяцы незаметно для окружающих стали вызывать волнение на гладкой поверхности окружающего его пространства, прежде подверженного тревоге лишь из-за болезни дочери или споров с руководством. Олег Владимирович и сам некоторое время не мог разобраться в этих изменениях, но он был учёным и не мог допустить, чтобы результаты самого важного эксперимента, его собственной жизни, можно было оставить без объяснения. Основной видимой причиной этих изменений было происшедшее в достаточно зрелом возрасте знакомство с художественной литературой. Получив возможность через знакомых жены покупать хорошие книги, Олег Владимирович, в конце концов, начал их читать. Авторы были хорошие и самые разные, но знакомство с ними не прибавило ясности жизни, скорее наоборот. Говорить же о прочитанном оказалось не с кем, жена правда тоже любила читать, но как-то по-другому, да и странно казалось разговаривать с ней о прочитанных книгах, хотя он, кажется, несколько раз и пытался. И тогда Олег Владимирович стал думать о том, как живёт, и однажды почувствованная неловкость вжилась в него, он носил её с собой как незалеченный зуб, который остро реагирует на горячее и холодное и часто не даёт спать по ночам. Самым мучительным было осознание двух истин: он не очень любит свою работу и не очень любит свою жену. То есть он никогда раньше не задумывался особенно, любит или не любит, а когда задумался, то понял, что не любит. И жена это почувствовала и стала ревновать (поскольку ревновать было не к кому, она стала ревновать ко всем), чего раньше не наблюдалось. И стала спрашивать, почему он поздно приходит (он и раньше так приходил), почему не занимается воспитанием дочери (он считал, что занимается) и почему он её разлюбил. «Скажи мне, у тебя кто-то есть, я же вижу, ты совсем другой стал, ну скажи мне…». Он мог бы ей сказать, что не стал другим, что то, что кажется ей плохим, это такая же часть его, которая раньше была не видна. Он мог бы ей это объяснить и ещё много сказать из того, что понял бессонными ночами, лёжа в одиночестве на диване, но как-то не получалось. Вот такими переживаниями наполнилась ранее безмятежная личная жизнь Олега Владимировича. Ему очень во многом нужно было успеть разобраться, и он иногда боялся, что не успеет.

На работе тоже появились переживания. У Олега Владимировича были два аспиранта второго года обучения: Саша и Инна. Формально их руководителем был заведующий кафедрой, а фактически он, чему очень радовался вначале, потому что казалось, что очень много они смогут сделать вместе. Но и с ними получилось не так, как хотелось. Саша, например, совсем не интересовался наукой. Он был заметно неглуп, прилично знал два языка, много читал, от раннего брака у него осталась маленькая, но всё-таки двухкомнатная квартира, наличие которой тоже не способствовало полной отдаче научным исследованиям. И деньги у него были, причём неизвестно откуда. На кафедре этот вопрос неоднократно обсуждался, и Олегу Владимировичу это было неприятно; он не хотел слушать сплетни, но очевидное лезло в глаза и мешало наладить с аспирантом хотя бы деловые отношения. Бывали моменты, когда будто открывались поры и всё окружающее с усилием входило в него – взгляд, запах, услышанная раньше фраза – всему можно было бы найти объяснение, если бы остановить этот момент, тогда Олег Владимирович вспоминал насмешливые Сашины глаза и чувствовал, что надо бы…ну хоть поговорить как-то что ли. А как? О чём?

Саша вёл себя достаточно скромно, не задирался и не смеялся над своими, охотно одалживал деньги. К нему часто приезжали знакомые, все почти на своих машинах, и они разговаривали подолгу в местах, специально отведённых для курения. К концу первого года Олег Владимирович понял, что аспирантура интересует Сашу в основном благодаря наличию свободного времени, о чём и сообщил напрямик заведующему кафедры. Но и с тем разговора не получилось. Старик пытался примирительно похлопать слабой рукой по плечу и мямлил невразумительно: «Ну почему же так строго…просили…, - при этом многозначительно поднимал кверху усталые слезящиеся глаза, - не такой уж плохой мальчик, доклад на конференции…». Действительно, формально придраться было не к чему, и Олег Владимирович решил более к этому вопросу не возвращаться. А была ещё и аспирантка, с которой всё должно было получиться проще, а получилось сложнее.

Невозможно было Олегу Владимировичу предположить, что его бывшая дипломница и к тому же отличница Инна скажет ему однажды, задыхаясь от собственной смелости: «Потому что я люблю вас, Олег Владимирович». (Он спросил её перед этим шутливо: «Инна, почему вы не поздоровались со мной вчера вечером, ведь вы меня видели». - «Мне было неприятно, что вы были с какой-то женщиной». – «Во-первых, не с какой-то, а оппонентом, а во-вторых, какое это может иметь для вас значение, почему вы считаете, что не должны со мной здороваться, если я иду с женщиной…»). И Олег Владимирович, не успевший даже пожалеть, что затеял этот разговор, остался в комнате один с мыслями, повисшими в запахах химических реактивов, потому что Инна сразу же вышла, успев занять руки сигаретой, которую она достала из верхнего ящика стола, была она, быть может, чуть бледнее обычного и, кажется, только синий сосудик, прикрытый туго натянутой на виске кожей, никак не мог отойти от пережитого напряжения. Олег Владимирович хорошо помнил её ещё студенткой и считал одной из лучших за все выпуски, и только странная неуступчивость искажала чуть-чуть нарисованную ясными красками картину положительной во всех отношениях аспирантки.

Теперь они уже не касались в своих разговорах вопросов любви, зато самих разговоров стало больше. Олег Владимирович почувствовал неожиданно, что именно с Инной может поделиться своими маленькими открытиями в области смысла жизни и смысла человеческих отношений, проигрывающими, конечно, в оригинальности по сравнению с его научными достижениями. Они курили иногда вдвоём, иногда ходили вместе обедать и делали после обеда круг около института, если Олегу Владимировичу не нужно было никуда спешить. Иногда они шли вместе пешком до метро, а если уж погода была совсем хорошая, и всё остальное удачно складывалось, то гуляли недалеко от института по утоптанной многолетними прохожими аллее между деревьями и старой монастырской стеной. Инна любила слушать его, глядя на медленно передвигающиеся чёткие и неестественно близкие их тени на утоптанном снегу, когда ему хотелось говорить, и сама рассказывала спокойно, как со стороны, о своём муже (он был, кажется, на год моложе и родом из другого города, но на этом внимание не заострялось), о трёхлетнем сыне, о родителях. Они жили все вместе в трёхкомнатной кооперативной квартире в новом дальнем районе, и квартира съедала много денег, а всё остальное ничего, в порядке, как у всех.

Вот так разговаривали они ни к чему не приводящие свои разговоры. Спору нет, можно упрекнуть Олега Владимировича и в эгоизме, и в безответственности (ведь он-то как раз и знал, что разговоры эти ни к чему не приведут), но такое уж получилось для него время, что нужно было ему это общение. Ну и, конечно, хоть немножко, но всё-таки она ему нравилась, и хоть немножко, а тревожило радостно, что его любят.

А вокруг них, вокруг Олега Владимировича, оказавшегося в роли зрителя, лишь в середине действия осознавшего, что фильм-то не чёрно-белый, а цветной, и всматривающегося теперь в своих соседей, понимают ли те, вокруг него и влюблённой в него замужней аспирантки Инны двигалась потерявшая половину своей важности жизнь их института, кафедры и отраслевой лаборатории. Так пережили они ремонт, лишь к концу его обратив ослабевшее в цементной пыли внимание сотрудников на странные свои уединения.

Небольшой коллектив включал ещё четырёх женщин. самой последней пришла к ним молодой специалист Люда. в двадцать три года она обладала вполне сформировавшейся цельной системой жизненных воззрений и следовала ей прямо-таки с юношеским задором. Привычные, не тревожащие душу выражения, вроде «мужики все сволочи», наливались смыслом и значением, и произносила она их как бы со знанием дела. Постоянным её желанием было объяснить окружающим, что они живут совсем неправильно, занимаются…ну не тем, что ли: «Ну Олега ещё можно понять, ещё молодой и кандидат, свои четыреста в месяц конечно имеет, да разве это деньги сейчас? Вот Толика моего приятель…». Рассказы о приятелях её мужа Толика, работавшего официантом в загородном ресторане, выслушивались с каждым днём всё менее охотно, потому что в конечном счёте лишены были разнообразия и отличались лишь названиями сказочных мест, откуда без особого труда, только запустив поглубже руку, можно было вычерпнуть денежные знаки, количество которых выражалось трёх- или четырёхзначными цифрами.

Все уже знали, что лаборатория для неё место временное, и надо только подыскать что-нибудь подходящее, связанное с торговлей, потому что «девочки, сейчас прожить можно, только если в торговле работаешь». А вообще она была незлобивая и незлопамятная, и всё больше на себя напускала. Когда обратила внимание на уединения Инны и Олега Владимировича, то сначала рассказала всё дома мужу, потом школьной подружке по телефону, а потом уже решила поделиться и с коллегами. И выбрала Аллу.

Алла была на их большой кафедре призванным авторитетом по всем вопросам, связанным с отношениями между мужчиной и женщиной. Алла очень нравилась мужчинам. Высокая и стройная она была и ходила очень красиво, как большой дорогой автомобиль. В отношениях с мужчинами Алла была последовательна, и не прощала им хамства, обмана и измен. Расставалась с ними почти всегда легко, и все женщины ей завидовали, кто больше, кто меньше.

Эта лёгкость расставания приводила обычно к обратным последствиям, и отвергнутые Аллой часто звонили ей на работу, а также и приезжали, пользуясь при этом всевозможными транспортными средствами. Так что Олегу Владимировичу часто приходилось делать Алле замечания, а одни раз даже пригрозить выговором.

Алла спокойно выслушивала от поклонников объяснения и заверения, но результат всегда был предопределён. Сотрудники особенно долго обсуждали два случая. Первый раз седой уже полковник с полным почему-то портфелем долго ходил у скамейки у дверей их корпуса. Что привело ей к Алле, какая случайность определила их встречу, что мог найти он в легкомысленной, капризной и кокетливой, по мнению сотрудников, в дочки годящейся ему девчонке не девчонке, женщине не женщине. Алла вышла к нему, не сняв ушитого по фигуре рабочего халата, и они стояли прямо под окном лаборатории, портфель отдыхал на скамейке, и полковник медленно и напряжённо выговаривал не дающие покоя слова. Аллы слушала спокойно, засунув руки в карманы халата, и он ещё больше обтягивал бёдра, видно совсем не щадила она полковника, и монотонно поворачивала голову: влево-вправо – нет, нет.

В другой раз шёл сильный дождь, и она стояла на площадке между первым и вторым этажами вместе с очень красивым мальчиком лет двадцати и сначала вытирала платком его мокрое бледное лицо, а он, ничего не поняв, схватил её тоже уже мокрую руку и стал целовать, но она сказала ему что-то, и он заплакал (да, так все говорили, они простояли там минут десять, и разные люди курить выходили и многие говорили, что он плакал). В этот день перед уходом Алла сказала, глядя на себя в зеркало: «Неужели правда такая я стерва?». На что равнодушная к чужим переживаниям (то есть не своим и не Олега Владимировича) Инна ответила: «Тебе видней».

В такие дни усталой возвращалась Алла домой с батоном белого хлеба и пакетом полученного за вредность молока в почти всегда пустую свою квартиру на другом конце города. Может быть вечером у большого цветного телевизора хотелось ей вернуть всё назад и почувствовать нетерпение от движения времени, приближающего приход мужа, может быть жалость по неизрасходованному запасу любви не давала покоя, но утро всегда приносило облегчение и веру в счастливое и обязательно нужное кому-нибудь своё будущее, и Алла с привычным небольшим опозданием весело открывала дверь «Аспирантской»: «Ну какая же погода сегодня отличная, девочки, после обеда все в парк идём…». Она с утра старалась сказать всем что-нибудь приятное и очень огорчалась, когда неприятное говорили ей.

Относились к ней все по-разному и нельзя сказать, чтобы кто-нибудь кроме Саши, может быть, относился очень уж хорошо, но, по крайней мере, все они, каждый по-своему, чувствовали искренность и доброту её поступков, что и уважали в суматошной своей жизни, освобождающейся постепенно от бесконечной заботы чистых дружеских отношений. Кстати, Алла первой заметила безнадёжную, тупой болью выходящую наружу страсть Инны (она всегда безошибочно обнаруживала даже самое малое присутствие чувства и ошибалась только в том, что иногда находила его там, где его и не было), жалела её и радовалась за неё, и хотела бы чем-нибудь помочь. Да чем? К тому же Инна и не согласилась бы никогда на помощь.

Правда, был в лаборатории один человек, который Аллу не любил. Зинаида Петровна работала на кафедре очень долго, а в лаборатории со дня основания. Было ей сорок с небольшим, замуж она вышла не так давно, родила и сына своего пятилетнего любила до безумия, отдав ему одному всё то своё человеческое, что так неохотно почему-то принимали от неё другие. Молодость её прошла на целине, потом она работала на военном заводе и училась одновременно на вечернем, многое, наверное, видела она в жизни и многое должна была бы понять, но не поняла. Всё она запоминала, как будто хотела предъявить им всем когда-нибудь счёт, а самые главные события записывала непонятными значками на настольном календаре. Несколько лет назад она закричала при всех на Аллу (был какой-то повод, но его уже никто не помнит): «Мне сорок лет и я не позволю, чтобы при мне так себя вели». Алла ответила совершенно спокойно чуть зазвеневшим голосом: «Так вам сорок лет, Зинаида Петровна, а я думала, вы значительно старше…». Ужасная вышла сцена, и Алла, конечно, была неправа. Зинаида Петровна, вопреки всем ожиданиям, промолчала и вышла из комнаты.

Больно было Зинаиде Петровне видеть всё время рядом нахальную и красивую эту девчонку, живущую хорошо ли, плохо ли, но так как её хочется, хотя ничем вроде бы она этого права и не заслужила. Да и остальные все – родились они тогда, когда жить легче стало – вот и вся их заслуга. Так думала Зинаида Петровна и жила, как была научена и как привыкла: вовремя приходила на работу, стеснялась отпрашиваться, занималась на факультете профсоюзными делами, ссорилась вечно с начальством из-за условий работы (с вентиляцией у них, кажется, что-то не в порядке было), дома покрикивала иногда на мужа и любила читать сыну книги. Ей очень хотелось, чтобы он пошёл учиться обязательно в английскую школу.

Вот так они и жили в одной лаборатории, выполняли планы научных исследований, пили вместе чай, поздравляли друг друга с праздниками. Правда, двое из них были связаны старыми дружескими отношениями. Сразу после института по распределению пришла в лабораторию Мила – подруга Инны ещё с первого курса. Была она раньше очень весёлой в компании девчонкой – и в походы со всеми ходила, и в стройотряд ездила, и все её любили, и было ей хорошо. А после института замедлился как-то ритм жизни и стал сам по себе, независимо от времени, которое шло всё быстрее и быстрее. Инна вышла замуж и родила сына, и поступила в аспирантуру, а у неё ничего не получалось, и тему никак не давали, хотя работала старательно, и в колхоз ездила, когда нужно. С приходом Инны стало её вроде веселее, поговорить с ней можно было обо всём, но оказалось, что каждый день вместе – натянутость, а почему? Мила заметила уединения своей подруги с Олегом Владимировичем, может быть, раньше всех, но отнеслась к этому спокойно и первое время не обращала внимания на начавшиеся всякие там разговоры. А потом всё-таки решила с Инной поговорить. Инна молча выслушала все разумные доводы Милы, искренне заинтересованной в сохранении всяческого благополучия, а под конец не выдержала и сказала всё-таки слова, которые просились и просились наружу, сдавленные постоянно пружиной тоски и безысходности: «Может быть я люблю его, об этом ты не подумала?». Вот так, всё у неё было, а теперь она ещё и полюбила. Мила сразу ей поверила и очень расстроилась.

Этот несчастный день не отличался своим началом от всех прочих рабочих дней. За время ремонта дисциплина была ослаблена, и теперь администрация совместно с профсоюзной организацией взялись за восстановление порядка. На этот раз вовремя пришли Зинаида Петровна и Мила, остальные опаздывали. Я постараюсь, по возможности не искажая, передать содержание событий и разговоров, которые происходили в тот день, а в результате, наверное, оставлю вас в том же неведении относительно произошедшего, в котором пребываю всё это время сам. Итак, Мила и Зинаида Петровна отметили свои фамилии в журнале росписи о времени прихода и ухода.

- Когда же это безобразие прекратится, сколько раз я уже Олегу Владимировичу говорила, и никаких мер он не принимает, - возмущалась Зинаида Петровна, включая в розетку электрический чайник.

- Вы это о чём так громко? – в комнату вошла Люда, на ходу стряхивая с дублёнки прилипший снег.

- Ты вот расписывалась сейчас в журнале?

- Расписывалась.

- Аллкину подпись видела?

- Нет, не посмотрела.

- А я посмотрела. Опять она со вчерашнего дня расписалась, думает, умнее всех. Делает, чего хочет, а мы смотри на неё…

- Правда, правда, - Мила оторвалась глазами от пудреницы, - ну один раз можно, а то ведь каждый день почти. Надо ей сказать.

- Ну скажите, скажите, - Люда не готова была с утра принять в разговоре активного участия.

Рабочий день входил в свои установленные рамки. Алла, как ни странно, опоздала совсем немного, но была очень грустна. Олег Владимирович зашёл пред началом лекций и удивился, что нет Инны. Потом пришёл Саша, дождался ухода Олега Владимировича и сказал, обращаясь к Зинаиде Петровне:

- Если меня будут спрашивать, скажите, что я в новом корпусе, я отлучусь тут на часок по делам, вы уж без меня не скучайте…

Он сделал шаг к двери, которая в этот момент театрально раскрылась, и показала всем Инну с большим целлофановым пакетом в руках.

- Кончился что ли снег? – Мила уже закончила с косметикой и ждала теперь Инну, чтобы по привычке поболтать с ней, прежде чем заняться работой.

В это же момент Зинаида Петровна, наконец, высказалась:

- Я хочу тебя предупредить, Алла, и это будет в последний раз, чтобы ты прекратила расписываться в журнале с вечера. Я сегодня же пишу докладную на имя заведующего кафедрой. Если Олег Владимирович не хочет принимать мер, то пусть руководство…

- Это что ты принесла, купила что-нибудь, - Люда первой сообразила, что может означать такой пакет, и подскочила к нему, как ребёнок к новой игрушке.

- Купила, - Инна немного смущена, она небрежно укладывает пакет на стул, но кого здесь обманешь такой небрежностью.

- Дублёнку? – Мила тоже встала из-за стола, она, наверное, что-то уже слышала раньше, и теперь рада продемонстрировать свою осведомлённость.

- Ага.

Вот теперь Инна оказывается совершенно в центре внимания, теперь независимо от желания ей придётся рассказывать, надевать, ходить по комнате и слушать, кто, что на этот счёт думает. (Только Саша решил не принимать участия в торжествах, попрощался и вышел тихо: «О, поздравляю, только смотри не оставляй её здесь без присмотра»).

Инна купила дублёнку на деньги, которые ей дала мать. Она очень хотела порадовать чем-нибудь Инну, потому что последнее время жалела её – с вечными разговорами о химии, невесёлую, с тоской разглядывающую за столом не страдающего отсутствием аппетита мужа. Что они там в комнате своей делали – трудно сказать. Конечно, на новую дублёнку денег бы у неё не хватило, но тут разговорилась в поликлинике с больной, и та предложила сама – в хорошем состоянии, только что из чистки, арабская, с мехом, за четыреста рублей. Весна уже, наверное, потому так дёшево. И договорились. Инна сначала отказывалась, но уговорить её оказалось не очень сложно. Муж, правда, чуть не помешал, когда тоже в уговоры включился: «Да ты что, когда мы ещё сами-то купить сможем…», так что Инна чуть не расплакалась от злости, но потом всё обошлось. Конечно, она не так много внимания уделяла одежде, потому что знала, что и возможностей немного, да и не завистлива была по натуре, но ведь всем же хочется. Что бы там ни говорили, всем хочется. И теперь она расхаживала по комнате в длинной этой дублёнке, и всё-таки с удовольствием выслушивала, что её говорят. Кроме общих тем одобрения, поздравлений и так далее, у каждого из присутствующих можно было выделить следующие преобладающие мотивы:

Мила: - Жалко, что погода такая, сейчас поносить не сможешь.

Люда: - Теперь сапоги новые покупать нужно, с этими нехорошо.

Алла: - Слушай, надевай прямо сегодня, а пальто в пакет положишь.

Зинаида Петровна (она решила отложить на время выяснение отношений и переключилась на более интересный предмет): - Всё-таки какие деньги стоит, а…и ведь не новая.

Потом Инна всё-таки дублёнку сняла и положила назад в пакет, потому что решила её сегодня под мокрый снег не надевать, и все понемногу успокоились. Пришёл Олег Владимирович, и ему сообщили новость.

- Вам, Олег Владимирович, тоже теперь покупать что-нибудь придётся, а то Инне обедать с вами неудобно будет ходить, - сказала Зинаида Петровна, не поднимая глаз от рабочего журнала. Люда засмеялась.

- Да, придётся, - сказал Олег Владимирович. – Инна, зайдите, пожалуйста, ко мне на кафедру в три часа.

В расположенном рядом четырёхэтажном корпусе, где находились основные помещения кафедры, в кабинете заведующего, у Олега Владимировича был свой стол.