Утро было холодным, сухим и бесснежным, и началось в переполненном автобусе с не выспавшимися пассажирами; продолжилось укоризненным взглядом заведующей, которая на этот раз решила не выговаривать за опоздание, а только посмотрела… Тяжёлое было утро, похмельное утро, а вот праздника накануне не было. В прошедшие два выходных дня уложились бесконечный телефонный разговор с матерью, которая сначала умоляла скорее приехать, а потом вдруг сама стала отговаривать лететь самолетом и не хотела ничего слушать и понимать, бедная мама; сидение у простуженной подруги и сто раз переговоренные разговоры и пересказанные рассказы, и поездка с ней и ее приятелем на ночь глядя, через весь город, к почти незнакомым людям, которые конечно же не ждали, и упрямая решимость дать кому-то отпор, и состязание в сомнительного качества остроумии, а в результате бессонная ночь… И ещё это, хроническое: ремонт, старые сапоги, проклятый гайморит, которым всерьёз нужно заняться. Неужели недостаточно для начала дня пока ещё не старой, одинокой, самостоятельной во всех отношениях женщины? И так уже кажется, что только бы до вечера дожить, и то спасибо скажешь…

Но следом за взглядом заведующей, не обещавшим в будущем ничего хорошего, нашу героиню Татьяну Михайловну ожидало новое испытание. Возле дверей своего кабинета она увидела старую знакомую – скучающую, томную, рядом, как обычно, мужчина. В кабинете Татьяна Михайловна сказала молоденькой сестричке:

- Видела, пришла опять красавица наша?

- Кто?

- Да эта, Богданова…

- А-а, - ответила сестричка и определила этим звуком целый комплекс ощущений, вызываемых к жизни одним лишь упоминанием фамилии ожидаемой пациентки. И ведь надо же, чтобы именно сегодня, и что за день такой выдался.

Дождавшись своей очереди, Богданова вошла в кабинет, крупная, нарядная, уверенная в себе, со скучающим выражением на лице, … которое украшал почему-то выползающий из-под модных очков фиолетовый несвежий синяк. Это неожиданное открытие очень обрадовало Татьяну Михайловну, потому что синяк перевешивал на время все богдановские ухищрения и давал необходимое для разговора спокойствие.

- Ну, как ваши дела, Богданова? Присаживайтесь…

- Ох, доктор, какие уж дела, жизнь-то нервная какая, сами знаете. Вот пришла попросить, может, успокоительного чего-нибудь выпишете, седуксену или там ещё чего…

Всем вышла Богданова, и ростом, и статью, и с продукцией разных зарубежных фирм свыклась уже давно, так что не бросалась эта продукция слишком уж в глаза, но вот голос… Не подавать бы ей голоса, так всё хорошо, а с голосом и синяк приобретал уже совсем другой, зловещий какой-то смысл, как будто даже к месту был синяк, как что-то родное, а вот серьги с бриллиантами сразу становились лишними.

- Нервничаете, значит? А что, есть поводы? – участливо спросила Татьяна Михайловна.

- Да нет, вроде и поводов нет, а так, знаете… / «Эко куда загнула, «поводы», это у тебя с твоей зарплатой поводы, а мне лекарство нужно и всё тут», - подумала в этот момент Богданова/… Да нет, доктор, вроде нету никаких особенных поводов…

- А с глазом-то что у вас? Ушиблись? - Татьяна Михайловна запаслась участием, которого вполне хватило бы ещё на двух пациентов.

- Ох, доктор, представить себе не можете, какая со мной была история, - Богданова заметно оживилась, откинулась на спинку стула, скрестила и выставила на обозрение стройные ноги, обтянутые модными сапожками. – Сижу я, знаете, дома, смотрю телевизор, вдруг звонок в дверь. Иду и открываю. Стоят двое с повязками, эти, как их, дружинники, что ли… Так вот они и говорят, что пойдёмте с нами в опорный пункт. А с какой это надобности я должна с ними идти? Да я их в квартиру даже не впустила. Ну вот, а один из них меня, кажется, и ударил. Видите? – она сняла очки и поднесла кончик пальца к синяку.

– Это как же так «кажется»? – не выдержала такой наглости Татьяна Михайловна. – Ударил или не ударил?

- Вот представляете, доктор, не помню. Не помню и всё. Но, кажется, всё-таки ударил, да и синяку откуда же взяться, я же не пьяница какая-нибудь, чтобы с лестницы падать, - Богданова снова одела очки и провела взглядом от врача к медсестре и обратно.

- Да, Богданова, не пьяница вы, - Татьяне Михайловне пришлось опустить подразумеваемый конец предложения, - это точно. А муж-то ваш где в это время находился? Вы ведь теперь снова замужем?

- Замужем, доктор, конечно замужем. В Подольске муж был. Антикоррозийку делал. Мы ведь машину новую купили.

- А-а, так что подтвердить ничего не может? Это он, там, в коридоре сидит? Пусть войдёт.

Такой же крупный, с большими сильными руками и плечами, распирающими мягкий пиджак, муж Богдановой смог лишь сообщить, что в указанный день действительно находился в Подольске, где до позднего вечера занимался с новой машиной.

- А вы кем работаете?

- Таксистом. Как вы её находите, доктор, ничего? – вежливо поинтересовался муж Богдановой.

- Ничего, ничего. Состояние хорошее.

- Мне бы седуксена, доктор, так, знаете ли, волнуюсь последнее время…

Татьяна Михайловна проводила посетителей и еле сдержалась, чтобы не заплакать, потому что очень было ей обидно чувствовать, как Богданова с мужем выйдут сейчас на улицу, сядут в машину, здоровые, довольные, да ещё над ней будут посмеиваться. Много чего знала она о Богдановой из различных документов, имеющих отношение к истории её болезни с диагнозом «вялотекущая форма шизофрении». Замечена была Богданова в разных неблаговидных поступках, нигде не работала, спекулировала, вроде бы и валютой промышляла, а в вечернее время приставала к иностранным подданным мужского пола, но делала всё это, оказывается не со зла, а по причине поразившей рассудок тяжёлой болезни. Так, по крайней мере, было определено после обследования её в одном солидном институте. Что же тут поделаешь, если болезнь? И продолжала Богданова после лечения вести привычный образ жизни, в рамках которого укладывалось много такого, что не дозволено людям здоровым.

Грустно было Татьяне Михайловне от сознания всего этого, а впереди был тяжёлый рабочий день, заполненный больными людьми с их неизменными жалобами и капризами. Несчастная молодая женщина, у которой уже больше года, не переставая, чешется грудь, а кожники говорят, что всё в порядке; что ж в порядке, когда жить так просто невозможно, вот как ушёл муж, так и началось… Старый усталый инженер, которому именно в метро начинает казаться, что сейчас задохнётся, что ещё чуть-чуть и не хватит воздуха… И как разговаривать с ними, успокаивать, давать советы, когда у самой… разве что грудь не чешется.

В середине дня её позвали к телефону с обычной в женском коллективе интонацией, «Татьяна Михайловна, вас…мужчина!» и хотя понимала головой, что не тот это мужчина, с которым сейчас разговор в радость, но надежда малая была, мало ли что. Так нет же. Мужчина оказался почему-то следователем, и вежливо попросил уделить ему в конце рабочего дня полчаса времени. Следователь говорил в трубку скучные казённые слова, и Татьяна Михайловна от раздражения даже не поинтересовалась, зачем она понадобилась следователю. Какая-то консультация… Что же, раз день такой, то пусть будет и консультация, всё равно никуда от неё не денешься.

Об этом разговоре Татьяна Михайловна практически забыла - остался лишь осадок с напоминанием того, что предстоит ещё что-то малоприятное - и потому удивилась, когда в кабинет вошёл очень приятный молодой человек в сером костюме. Сразу было видно, что не их это человек. Конечно же не их, так как именно это и был следователь Александр Васильевич. «А я вас совсем по-другому себе представляла», - нашлась Татьяна Михайловна, хотя она никак его себе не представляла. «И я вас тоже», - улыбаясь, ответил следователь. Хорошая у него была улыбка, спокойная и дружелюбная, освещающая умные голубые глаза. И на мгновение Татьяне Михайловне показалось, что перед ней очень хороший человек, но она этому ощущению решила не поддаваться, а лишь внимательнее вслушиваться в то, что говорит ей следователь. Тем более что просьба, изложенная им после первых вступительных фраз, оказалась будто нарочно подгаданной.

Просьба заключалась в предоставлении следствию истории болезни гражданки Богдановой, а также характеристики этой гражданки с медицинской точки зрения. «Господи, воля твоя, - подумала Татьяна Михайловна словами своей старой бабушки. – Неужели попалась? Теперь переобследование и на этот раз, может быть, не отвертится». Всё зависело от серьёзности дела, но вот дело, как назло, казалось чересчур уж легкомысленным. Находясь вечером в модном ресторане, гражданка Богданова устроила скандал с молодым человеком необычайно приятной наружности и не менее предосудительных занятий. В ответ на длинную бранную фразу с множеством эпитетов молодой человек ударил Богданову кулаком в лицо. / «Так вот откуда синяк», - отметила про себя Татьяна Михайловна./ Разъярённая же Богданова запустила в обидчика блюдом, которое, попав в цель, оставило на лице последнего заметные следы. В ближайшем отделении милиции, куда доставили участников происшествия, и где был составлен протокол, Богданова популярно объяснила, что по причине болезни за свои действия не отвечает, а вот молодой человек с испорченной внешностью объяснением этим не удовлетворился и написал заявление…

- И вы вот теперь этим заявлением занимаетесь? – поинтересовалась Татьяна Михайловна, чтобы поддержать разговор и отделаться от обаяния спокойного глуховатого голоса и насмешливых глаз своего собеседника. – А молодой человек этот, конечно…

- Да, - продолжил её мысль следователь Александр Васильевич, - такое же дерьмо, извините за выражение, как и интересующая нас гражданка Богданова. Но для нас главное то, что он написал заявление…

- Ничего у вас не получится, - сказала Татьяна Михайловна.

- Это почему же, позвольте узнать?

А вот почему. И тут Татьяна Михайловна начала рассказывать всё, что знала о Богдановой, обо всех её фокусах и о том, как она всякий раз выходила сухой из воды. И некоторыми своими обобщениями по этому поводу тоже поделилась. Хотел слушать – пусть слушает, а то сидит тут такой милый и обаятельный, и выспрашивает.

- А вы, стало быть, полагаете, что гражданка Богданова не так уж и больна? – перебил её следователь, которого обобщения совсем не заинтересовали.

- Не больше нас с вами. – Отрезала Татьяна Михайловна. – Психопатка, конечно, и привыкла себя распускать, но по существу близко к норме. А относительно того, что должна отвечать за свои действия, то здесь никаких сомнений быть не может.

- Не любите вы её, - кивнув несколько раз головой, заключил следователь.

- Не люблю. Не люблю, потому что она не работает, а живёт в десять раз лучше нас с вами, хотя относительно вас, простите, может быть, я и поторопилась / «Зачем это я так?» - мелькнуло у неё в голове, но Александр Васильевич на последнее замечание никак не отреагировал и продолжал слушать внимательно./ И всё, что для меня в этой жизни является проблемой, для неё это дело одного телефонного звонка, потому что… да что это я рассказываю, а то вы сами не знаете, - закончила она, раздосадованная всем сразу, а в особенности своим никому не нужным монологом.

- Насколько я понимаю, вы предпринимали попытки и все они…

- Да, правильно вы понимаете, - устало подтвердила Татьяна Михайловна. – Авторитетные специалисты утверждают, что больна Богданова. Так что и ваши все хлопоты окажутся пустыми. – Она улыбнулась, но улыбка получилась не впечатляющей.

- Ну, это мы ещё посмотрим, - будто сам себе сказал следователь и вежливо поинтересовался. – Вы, наверное, устали? А я вас тут мучаю.

«Ну вот и всё», - подумала Татьяна Михайловна, встала и, снимая халат, подошла к вешалке. – Да, поздно уже, пора идти.

- Знаете ли, уважаемый доктор, - сказал следователь после почти незаметной паузы, и веселые чёртики запрыгали у него в глазах, насмехаясь и над ним самим, и над его подчёркнуто смиренным тоном, - не будет ли слишком уж назойливо с моей стороны попросить вас о продлении нашей встречи ну хотя бы ещё на несколько часов. Мы могли бы провести их с несомненной пользой – поговорить, может быть поесть, а может быть и немножко выпить… конечно, если у вас нет каких-нибудь экстренных дел на сегодняшний вечер…

Кто угодно спроси, она не ожидала такого поворота. Так всё нескладно получалось в этот день, что она совсем раскисла, и потому предложение Александра Васильевича явилось для неё полной неожиданностью. А он уже откровенно улыбался в ожидании ответа.

- Нет у меня экстренных дел, - сказала Татьяна Михайловна, ловко передразнивая его интонацию, и оба они засмеялись, пока ещё не совсем открыто, пока ещё только пробуя, примеряясь друг к другу, но уже стало чуточку легче, потому что пройдена была первая, самая неприступная линия недоверия.

Они прошли вместе по коридору под любопытными и оценивающими взглядами медицинского персонала, спустились на первый этаж, оделись, и Татьяна Михайловна подумала ещё раз с сожалением о старых сапогах, и попыталась даже перехватить взгляд своего спутника, но взгляд был обращён в сторону, к окну, а возвратился со знакомой уже улыбкой.

- Давайте всё-таки я вас буду Таней называть, а то ерунда какая-то, язык просто отказывается выговаривать.

И обещанное кафе действительно оказалось полупустым, и под негромкую музыку и щёлканье бамбуковых штор на входе в нём угощали удивительно вкусно приготовленным мясом и грузинским вином, но мысль об этом не будила раздражения или уязвлённого самолюбия – она поверила вдруг, что отступили беды и огорчения, сгинули при одном лишь появлении этого человека, сидящего теперь напротив и поддерживающего непринуждённую застольную беседу. Она слушала, отвечала на вопросы, радовалась разливающемуся по телу теплу и хотела только одного: чтобы он не менялся, ну хотя бы сегодня оставался таким же добрым, понимающим и предупредительным, хотя бы сегодня, когда ей так больно будет видеть, как разваливается на глазах созданный за несколько часов образ. Ну что тебе стоит, ведь ты же умный… не торопись, лучше посмотри на меня ещё раз усталыми голубыми глазами, к которым так идут эта грустная полуулыбка, эта музыка, полутьма, приглушённый разговор за соседним столиком… Господи, какое счастье иногда чувствуешь от того, что ты женщина…

И по дороге, и в кафе они говорили о самых разных вещах, то есть говорил в основном Саша, которому очень понравилась эта молодая женщина, так неприязненно встретившая его поначалу, но оказавшаяся достаточно разумной, чтобы не настаивать на своей неприязни и не слишком прислушиваться к своим неприятностям. А теперь ему и радостно было видеть, как оттаивает её лицо, как разбегается по нему смех, наполняя привычные морщинки у глаз, и вся она, как озябший обиженный зверёк, свернувшийся клубком, начинает осторожно поигрывать и дурачиться под первыми тёплыми лучами.

- Спасибо, - сказала Таня, освободив руки от вилки и ножа и сделав ещё один глоток вина. – Всё было очень вкусно и замечательно.

- Давайте ещё выпьем кофе, если вы не очень торопитесь.

Она согласно кивнула; вряд ли можно было сейчас найти в городе место, где она чувствовала бы себя лучше, чем здесь.

- Вы знаете, Таня, я много разной ерунды наговорил вам сегодня, а ведь на самом деле мне ещё и одну серьезную вещь хочется вам сказать. Особенно после нашего разговора в диспансере хочется сказать. Потерпите?.. Было много правды в том, что вы сказали мне в кабинете, но ведь право, всё не так плохо, как иногда кажется. Хуже всего, когда ничего не можешь изменить, но ведь мы-то можем. Меня вот многие спрашивают, почему это я вдруг стал следователем. И для знакомых, и для родителей – для всех это было неожиданностью. Я вам не буду объяснять «почему», столько причин, что всё равно толком не объяснишь. Но я пришёл к этому решению сознательно, и сейчас, несмотря на то, что жизнь многому научила, ничуть не жалею. Вот скажи я вам сейчас, что считаю своим призванием бороться с теми, кто нарушает закон, и вы не поверите в мою искренность. Столько раз слышали эти слова по всяким поводам, что не поверите. Беда с этими словами. Мне кажется иногда, что множество недоразумений происходит оттого, что одни люди не могут правильно и точно выразить свои мысли и чувства, а другие не могут их понять. Ведь слова не виноваты, просто нужно стараться всегда употреблять их по назначению. Давайте договоримся сразу, вы будете верить тому, что я говорю, и не искать скрытого смысла или намёков там, где их нет. Договорились? Таня, я расспрашивал вас про Богданову, конечно, не только из-за пьяной драки в ресторане. Остальное не важно. Важно, чтобы она не выкрутилась, за ней уже много всего набралось, хватит. Вы тоже считаете, что она вполне здорова. Я предлагаю вам создать альянс против этой Богдановой. Я уверен, что множество проблем в нашей жизни существует из-за того, что мы ждём, когда их за нас решат. Но за нас не решат. Почему мы с вами, взрослые, неглупые и вполне порядочные люди, должны, например, эту Богданову терпеть, когда на нашей стороне справедливость и закон. А это совсем немало, если знать, как этим пользоваться. Это первое. Или второе, потому что всё связано и очень трудно отличить конец от начала. Странные речи для следователя, правда? Я шёл сегодня к вам на консультацию, совсем не ожидая такого продолжения дня. Я пригласил вас поужинать, потому что вы мне очень понравились, и жалко было расставаться, но я вовсе не собирался говорить о Богдановой. И всё-таки заговорил, потому что мне кажется, что мы с вами, Таня, из одной команды, а то, что вы мне так нравитесь, так это ещё лучше… Вы понимаете, о чём я говорю?

Понимала ли она? Он действительно говорил серьёзно и искренне, это она понимала; и он говорил что-то приятное, это она тоже понимала. Он говорил о Богдановой, она понимала и это, и соглашалась с ним. А всего этого вместе было так много, что не нужно было ничего понимать. Не требуй от меня больше, чем я могу, не придумывай ничего… Все мы от радости такие выдумщики и так быстро разочаровываемся. "Женщины хуже, чем кажутся на первый взгляд, лучше, чем на второй, и всё-таки хуже, чем на третий. Хотя это можно сказать и о людях вообще», - так сказал мне один больной. Среди них встречаются очень интересные… О чём это я? Неужели опьянела от двух бокалов вина. Как хорошо и тепло. Господи, как хорошо…

Скоро они ушли из кафе, и город уже не показался Тане таким холодным как утром. Саша проводил её до дома и попросил разрешения позвонить на следующий день. Разрешение он получил, позвонил, и на следующий день они снова встретились. И на этот раз она сама заговорила о Богдановой, сказала, что подумала и согласна с ним, и сделает всё, что от неё зависит.

- Вот видишь, - обрадовался Саша, - это здорово, что ты мне поверила. Мы иногда сами не знаем, сколько можем всякого хорошего сделать, только попробовать нужно как следует. Это очень здорово, сто ты мне поверила. Такая умная, красивая и сама поверила… Теперь берегись, Богданова…

- Берегись, - повторила Таня, и первый раз мысль о Богдановой не вызвала у нее раздражения.

А потом у них были другие дни и вечера; в один из вечеров Саша пригласил её к себе домой, и она с радостью согласилась, которую старалась не очень показать, пошла с ним, потому что хотела этого приглашения. Они втиснулись сначала за маленький столик на кухне, где было теплее, и пили чай с вареньем и немножко коньяку, и дурачились, и шутили, ведь у них уже было о чём говорить и смеяться. А когда город вокруг стал засыпать, Саша сказал просто: «Оставайся. Я очень хочу, чтобы ты осталась». И она осталась.

Им было очень хорошо вместе. Следующий день был выходным. Они спали долго и проснулись радостными и влюблёнными.