ИГОРЬ СИМОНОВ

УЧИТЕЛЬ ИНОСТРАННОГО

Утро как любое другое утро. Такое, как было вчера, и такое как будет завтра. И послезавтра. И в этом весь ужас. Закрытая дверь в комнату дочери, не просто закрытая, а вызывающе закрытая при первом звуке его шагов, жена переодевается в ванной, не хочет при нем, но это, может, и к лучшему – все такое обвисшее, жалкое, вытертое, пустила воду, чтобы не слышал этого надоедливого всхлипывания – сейчас выйдет с красными глазами – «Завтракать будешь?» Надо бы съесть чего-нибудь, а то желудок будет болеть – «Нет, я только кофе выпью» и быстрее, быстрее отсюда, чтобы успеть до начала сто тридцать третьей серии бесконечного разговора о неудавшейся жизни. И ведь не поймет же никогда, что из-за них и не удалась, все эти ученики, переводы, подработки вместо того, чтобы заниматься творчеством – все высосали, хорошо хоть, что еще член стоит, и то потому, что перестал с женой трахаться – последние разы вспомнить даже противно – «Ну что ты, милый, хочешь я в рот возьму?» и выцветшими своими губами неумело причмокивает, тряся крашеными волосами. «Ну что с тобой, скажи, что я не так делаю?» и потом после набухшей слезами тишины, – «Конечно, студентки твои, наверное, получше сосут, у них опыт большой, лет с четырнадцати начинали» и пошло. Все перевернулось. Сутки делятся на ночь, в которой одно спасение – таблетка снотворного, и день, в котором есть еще остатки настоящей жизни.

Год назад он познакомился с Наташей. Она была первокурсницей, и ей только-только исполнилось восемнадцать. Он знал, какую искать, потому что был уже опыт. Такую худенькую с мальчишеской фигуркой, с короткой стрижкой, плохо одетую, всегда в джинсах, не успевшую еще вкусить всей этой мерзости, прямо сорвать, как полевой цветок, и засушить между страничек паспорта. И обязательно с хорошей крепкой грудью. Такую непросто найти, такая не на каждом потоке бывает, но вот в прошлом году повезло – сразу обратил на нее внимание – и быстрее, быстрее, пока не перехватили, но все оказалось еще легче, чем думал – сама по себе грудь на плоском теле мало кого, видимо, волновала, зажрались, сволочи, а тут еще и вдвойне повезло.

– У тебя есть способности, больше читать надо, я могу позаниматься с тобой отдельно, не часто, конечно, у меня не так много времени, – хорошо выученная речь – добрый милый шекспировед – где, как не у Шекспира, прятаться от окружающей грязи?

– Вы знаете, я и так стараюсь много читать, у нас дома много книг, от папы осталось, но на английском, конечно, мало, я стараюсь брать, у кого есть, а на дополнительные занятия у меня нет денег, – маленькая девочка, потерянная в городе греха.

– Ну что ты, что ты, Наташа, какие деньги, нельзя все мерить на деньги. Если я вижу, что у кого-то есть такие способности, как у тебя, а это случается нечасто, поверь, я ведь уже почти двадцать лет преподаю, мой долг развить талант.

– Вы думаете, у меня есть талант?

– У тебя может быть талант, но может и не быть, может, это только его ростки, их нужно поливать, с ними нужно бережно обращаться, тогда, может быть…

Талант у Наташи конечно же был и ростки его долго поливать не пришлось. Под старой джинсовой курткой и застиранной футболкой под детскими белыми трусиками только что не в цветочек, под бледной не везде гладкой кожей, так и не познавшей, как ласкаются солнечные лучи и морская вода и как жадно впитываются потом увлажняющие кремы – под всем этим еще только подобием девушки, не то что женщины – сам по себе вырос и самостоятельно развился талант заниматься сексом и получать от этого удовольствие. На то, на что в молодости ушли с женой годы (да и то сказать ушли, потому что в результате никуда и не пришли), с Наташей понадобилась одна встреча, не свидание даже, а просто quick sex. Аудитория опустела, она подошла к кафедре и он увидел этот взгляд, который ни с чем не спутает мужчина с его опытом. Он спустился в низ: «Ну что, поговорим?» «Поговорим», – прошептала она, и, слегка поднявшись на цыпочки, прильнула к нему чуть влажными и чуть жесткими губами. Вот так, спиной к двери, которая в любой момент могла открыться, он начал свой новый роман с восемнадцатилетней студенткой. Это был такой выброс адреналина – когда запустил руку ей под джинсы, прихватив заодно и трусы, сразу ощутил липкую влагу, даже пальцами шевелить не пришлось и – пропади все пропадом – стул между дверных ручек, стянул джинсы до пола – Господи, какая худая, только грудь прыгает волейбольными мячиками на плоском теле, наклонилась, руками уперлась в парту – вот ради этого и стоит жить, вот так, ох, как ей нравится, еще, еще, и она впилась зубами в его руку, снижая децибелы рвущегося наружу крика, но он остался в ней и продолжил, и она кончила еще раз, пропуская через тело судорогу. Вот это да, это что, теперь такое новое поколение – дети гласности и перестройки?

– Откуда ты такая?

– Какая? – смущенно, не поднимая глаз, озабоченная больше всего тем, как привести себя в порядок.

А он видел, как черная майка натягивается на груди, как буравят ее два надувшихся от его рук соска, и никак не мог упрятать в брюки свой набухший и твердый, как деревяшка, член.

– Стой, – сказала Наташа, отвела рукой назад волосы, встала на колени, и взяв член рукой, обхватила его губами. Он не выдержал больше минуты. «Кончаю», – прохрипел он, и ее губы не отпустили его, и она приняла в себя до последней капли весь излившийся фонтан. Облизала теряющий твердость член и встала с улыбкой: «На лице ничего?» Он просто покачал головой.

– Но умыться мне все равно нужно. Как прошло занятие? – это уже на пути к двери. – Еще позанимаемся? Сядь за парту, будто ты бумаги читаешь или собираешь, – и вышла.

– Я довезу тебя до дома, – только и успел сказать он вслед.

Но ей не хотелось домой – дома был крик младшего брата, плавно переходящий в крик матери. Домой она старалась не возвращаться раньше одиннадцати. «Ты не волнуйся, я найду, чем заняться, с подружками встречусь, я же понимаю, что тебе домой нужно» За один час у этой вот восемнадцатилетней девочки он нашел больше понимания, чем у всех остальных за все годы. И чем у жены за всю жизнь. И проблема заключалась в том, что именно сейчас, от этой девочки он должен был уезжать, потому что дома нужно было выгуливать собаку, потому что обещал, потому что сегодня ее некому было выгуливать. Собака осталась единственным свидетельством того, что и в его семье когда-то были человеческие отношения.

Но они встретились в субботу после первой пары и пошли в музей. Он рассказывал ей об импрессионистах, о Ван-Гоге, ему столько всего нужно было рассказать, а ей столько всего узнать, и это было только начало, такое сладкое многообещающее начало.

Из музея, через начинающие замерзать улицы пошли в пиццерию, два бокала дешевого домашнего вина – какое унижение – дешевое вино по 5 евро за бокал. Кому оно дешевое за 150 рублей, но все равно так приятно видеть ее раскрасневшееся лицо, и как слушает, впитывая каждое слово, и веря каждому слову. Так смешно и трогательно слушает, губы иногда шевелятся, повторяя произносимые им слова, и само собой неизбежно возникает желание – и вот он тупик, dead end. Можно часами рассказывать об истории, литературе, живописи и политике, но в какой-то момент надо выйти на холодную улицу, и вся романтика заканчивается в его старой машине, где в быстрых сумерках поздней осени Наташа делает ему минет, а он аккуратно играя пальцами с ее пипой, заставляет ее трижды раз за разом кончить.

Наташа оказалась идеальной подругой – ничего не просила, ни в чем не упрекала, ни с чем не спорила, внимательно слушала, всегда таскала с собой в дешевой матерчатой сумке хорошую книгу и всегда была готова к сексу. Она прямо так и говорила: «Мне нравиться ебаться. И мне нравиться ебаться с тобой. Ты мой первый настоящий мужчина и я тебя люблю». Бог знает, какой смысл вкладывала она в эти слова, но с ней было так хорошо и так беззаботно, словно лет на пятнадцать молодел.

Так прошла осень и зима. Иногда освобождалась чья-нибудь квартира на несколько часов – Наташа была в этом смысле невероятно изобретательна, а так – картинные галереи, кино, дешевые кафе, его дышащая на ладан машина. Она замерзала в своей куртке и, конечно же, можно было бы ей купить что-нибудь, но это ведь только начни, а потом и не остановишься – сапоги, сумка, джинсы, свитер и пошло. Не то чтобы денег жалко было, но раз уж взял за правило не тратиться на девчонок, то и правила надо держаться. Скоро весна – полегче будет, можно гулять, у Наташи мать с братом на дачу уедут. Весной и летом всегда легче. Но привязался к ней за это время – даже себе боялся признаться. И не только в сексе, конечно, дело. Она была олицетворением того, чем сам хотел бы быть, но никогда не был. Ее отрицание всего материального давалось так легко и без надрыва, и не требовались ей для обоснования своего отношения к жизни никакие философские учения. Хотела ли она иметь то, чего не имела, так страстно, как он этого хотел, но признался бы только под пыткой – вот в чем вопрос. Если и хотела, то скрывала это легко и непринужденно. Жила и радовалась тому, что имела. Но ведь не имела же ничего! Но ведь и до знакомства с ним, получается, радовалась? То есть полному ничтожеству своей жизни радовалась? Самой жизни и радовалась? Это когда вокруг с каждой страницы, с каждого экрана – купи, урви, ухвати, почему же тогда свою дочь так воспитать не получилось? Где ответ? А ответом было: «Слушай, тебе ведь домой скоро, ты ничего не хочешь? А я прямо мокрая уже вся».

Может, она больная была, хрен знает. Иногда злился, но больше боялся потерять. Понимая, что вся эта дурь про ненужность материальных благ при хорошем подходе выветривается за неделю. Что, столько стало телок кругом, что не польстится никто? Особенно к весне столько их становится, когда при первых теплых лучах снимают с себя все серое, толстое, защитное, чтобы успеть первыми показать себя, пока другие не успели. Вот я какая – и ляжки у меня, и жопа, и сиськи – бери, не прогадаешь. Это уже не Vanity Fair, это Wild Flesh Fair, какой в природе еще не бывало. Все напоказ, все на продажу. Пощупай, попробуй, приценись. Сучья жизнь.

И не отгородишься от нее никак, и Наташку никак не отгородишь. К середине мая ближе сказала, как оглушила: «Слушай, тут у подружки моей boy-friend поужинать приглашает в ресторан какой-нибудь хороший. Пойдем? Пойдем, а? Она хорошая девчонка, Дашка, я тебе рассказывала – мы в одном классе учились. Была такая клуша в очках, ну вообще ничего особенного, а тут познакомилась с мужиком этим, и я вообще не узнала, прямо как из журнала, но она прикольная, поржать любит. У нее день рождения, ну вот он типа и приглашает».

– Кого приглашает?

– Ну, меня с тобой. У нее этот друг, в общем, ну как ты, и она не хочет, наверно, чтобы в общем, какая разница, давай пойдем, она говорила – он клевый.

– А ты что говорила?

– Про кого?

– Про меня. Что ты с ней обсуждала?

– Ничего я не обсуждала. Говорила, что есть мужчина, что я его люблю.

– Говорила, где работаю?

– Да кому это интересно?

Ладно, правду все равно не узнаешь. Идти, конечно, не хотелось, потому что сразу получалось как бедные родственники – пригласили от барского стола отведать, но Наташка ничего этого не понимала, и ей очень хотелось пойти в настоящий дорогой ресторан – «интересно, что это еще в ее представлении за «дорогой ресторан». А с учетом того, что они никуда почти, кроме музеев и кино, не ходили и никогда она его ни о чем не просила – имело смысл соглашаться. Согласился – и почти сразу пожалел, потому что, спросив просто так: «И часто ты с ней встречаешься?» – услышал в ответ: «Да нет, может, раз, может, два раза в месяц. Она учится тоже, времени особенно нет, позавчера в суши-баре посидели, поболтали, потом она меня домой отвезла».

– Как отвезла?

– Ну как отвозят – на машине. Этот ее boy-friend, он ей машину купил на Новый год, вот она ездит – так быстро водить научилась – никогда бы не подумала, я тебе говорила – такая тюха в школе была, история с ней один раз смешная случилась...

Перебил безразлично: «И какая машина?».

Вроде «Peugeot». Маленькая? Да нет, средняя, я в них не разбираюсь, какая разница. Красная. Новая? Новая. Это в самом дешевом варианте почти двадцать тысяч. А что-то подсказывало, что может быть, и не в самом дешевом варианте. Это, может, сколько почти удается заработать за год всей этой тупой унизительной долбежкой с этими тупыми недорослями, его возраста мужик запросто так дарит на Новый год девушке, с которой и года не знаком. Значит, это для него как мороженое купить. Не то, чтобы не знал о таком – знал, конечно, но так близко никогда не пролетало. Первым желанием было сказать, что передумал и не пойдет, что ему с бандитом этим за одним столом сидеть не пристало, но пересилил, затолкал внутрь желчь. – Надо подумать какой подарок купить. Она книги-то читает, подруга твоя?

Подруга не очень читала книги, поэтому решили купить диски с музыкой и красиво упаковать. Наташа была очень оживлена – в первый раз участвовала в каком-то событии, не вдвоем, а с лучшей подругой Дашкой, с мужиком, в модном ресторане и даже при этом она не приставала с тупым женским вопросом – что надеть. То есть, заранее смирившись с тем, что с Дашкой конкурировать по одежде ей невозможно, она отнеслась ко всему этому бабскому сумасшествию безразлично. Или делала вид. Но самому-то не восемнадцать и при этом не было никакого понимания, как там в эти рестораны одеваются. И спросить было не у кого. И не хотелось выглядеть глупо. Почему-то галстук отвел сразу – не на приеме, пусть будет костюм с рубашкой без галстука – Business casual. «Это ты куда?» – спросила жена, когда доставал из шкафа костюм, который вообще надевал редко – не в институт же в нем ходить. Сказал, что знакомый по случаю защиты докторской банкет устраивает. «И кто же знакомый?» – не унималась жена. «Ты не знаешь, из Нижнего, я рецензентом у него был». «Но имя-то есть у него?»

– У кого?

– У знакомого. Или у ресторана.

– У обоих есть. Тебе записать?

– А ты скажи, я так запомню.

Как это все достало. В который раз подумал – зачем это все. Проклятые деньги – даже квартиру не снимешь.

Зачем жил, зачем учился, зачем читал все эти толстые книги – все бессмысленно. Чтобы вот так перед дверью получить в спину еще один язвительный вопрос жены: «Ну и какова же тема диссертации?» – «Какой?» – «Ну, докторской. Как называется-то? Как трахаться с первокурсницами и засерать им мозги? Так это, милый, на докторскую не тянет. Первокурсницы сейчас такие, что им мозги засерать не надо – и так дадут...»

– Дура, – не выдержал и хлопнул дверью. Давно взял за правило – только не вступать в эти тупые перепалки. Пусть думает, что хочет. Пока не видела – все можно отрицать. Пока не надоест отрицать. Остановил на улице частника и доехал по указанному адресу за двести рублей, чтобы не топтаться в ненавистном метро, переполненном потными лузерами. Но, как ни готовился по дороге – спокойно войти, улыбнуться дружески, но чуть покровительственно: Наташа столько рассказывала о Вас, и мужику – руку спокойно, как равному – Добрый вечер. Но подготовка вся рассыпалась перед входом, пока вылезал из старых «Жигулей», перегородивших на минуту движение по переулку, заставленному с обеих сторон дорогими сверкающими автомобилями с водителями и охранниками в черных костюмах. Все это моментальным снимком осталось в памяти, пока открывалась тяжелая стеклянная дверь и неизвестно чему радостно улыбающийся мужчина не спросил: «Вас ожидают?» – «Да, тут столик заказан на господина Симагина», – «А-а, к Виктору Петровичу, – еще радостнее заулыбался мужчина, - очень удобный столик, там уже дамы ждут, надеюсь, приятно проведете вечер, позвольте Вас проводить».

Две девятнадцатилетние дамы пили нечто странного цвета, похожее на сок. Наташа потягивала его из трубочки, когда увидела, и замахала радостно рукой – Мы здесь. В своей обычной хлопково-джинсовой спецодежде она не смотрелась в этом пафосном месте чужеродным элементом. А вот представленная ею подруга Даша была этого места украшением. Как впрочем, и любого другого места. Даша была олицетворением юной нетронутой красоты – без пятнышка, без царапинки, без крохотного изъяна. Представление, поздравление и усаживание в кресло напротив дам, вдохнуть, выдохнуть, собраться и улыбнуться Даше слегка покровительственной улыбкой измученного жизнью профессора. Но улыбка срабатывала на секунду-две. Даша была столь безукоризненно хороша со своей пышной копной чуть вьющихся светло-русых волос, гладкой натянутой на чуть выпуклые скулы загорелой кожей лица, огромными карими глазами и улыбкой, открывающей ровные белоснежные, словно один к одному выточенные зубки. Можно было влюбиться с первого взгляда, и самый строгий судья никогда бы не осудил.

Минут через пять к их столику, сопровождаемый все тем же метрдотелем с большим букетом цветов, приблизился мужчина, который держал в руках небольшую розовую коробку, обвязанную лентой. Он встретился с ними взглядом, слегка улыбнулся. Даша почувствовала отражение этой улыбки, обернулась и, никого не стесняясь, вскочила с кресла, оставив своим гостям возможность любоваться соблазнительной круглой попой, обернутой в темный шелк. «Виктор,» – она обняла его при всех, и люди смотрели на них, кто одобрительно, кто безразлично, а им было все равно, и они обнимались посередине модного ресторана, не обращая ни на кого внимания. Будучи столь сильно привязанной к другому мужчине, которого для простоты можно было позиционировать как банкира, Даша уже не заслуживала любви с первого взгляда. Она потянулась развязывать коробку, но Виктор сказал с улыбкой: – Дома посмотришь, не отвлекай гостей – такая тактичная богатая сволочь, не отвлекай – значит не смущай тем, какие дорогие подарки тебе дарят. И она согласилась, но не дома, а в конце вечера.

Дальше пошло заказывание еды, с которым удалось справиться без труда – есть такие простые вещи – карпаччо, телятина на косточке. Наташа попросила помочь, и Виктор сказал – если хотите рыбу, то здесь очень хороший морской язык. Язык тянул долларов на восемьдесят. Две минуты обсуждения с сомелье таких знакомых, но ничего не означающих в сочетании французских слов Cloux de Mouch, приходилось смотреть на все это с деланной улыбкой, Виктор спросил, конечно, ради приличия – Может быть есть какое-нибудь предпочтение? - На Ваш вкус,... «Ну, да, – охотно подтвердила Даша, – Виктор всегда такое вкусное вино выбирает, обалдеть можно, только я никогда названий не запоминала», – засмеялась. По-видимому, в этот период все, что делал Виктор, представлялось ей совершенством.

– Не запоминаешь, потому что ленишься и языки учить не хочешь. Может, вы, Наташа на нее своим примером повлияете, совсем не хочет языки учить, – добродушно сказал безукоризненный Виктор Петрович.

– Потому что я неспособная к языкам, у меня память плохая, – опять засмеялась Даша.

– Ну да, весь этот бред, который по MTV показывают, ты запоминаешь, а так память плохая, – похоже это было продолжение давно начатого разговора.

– Значит у меня память избирательно плохая, – сказала Даша и чмокнула его в щеку.

– За именинницу, – поднял бокал Виктор Петрович. – Пусть тебя окружают люди, с которыми тебе хорошо и пусть каждый следующий год прибавляет новый источник радости. За тебя, моя красавица. – Чокнулись, сделали по глотку. Вино и вправду было чудесным. И все остальное было неплохо. Ключевые слова, открывающие шифр, были произнесены. Теперь нужно было правильно и методично доиграть роль до конца. Поэтому, после некоторой паузы, обращаясь к Виктор Петровичу: «Если вернуться к вашему комментарию об иностранных языках – и к Даше: и к вашему — о неспособности, могу сказать, что проблема может быть только в методике и квалификации преподавателя».

– Вы знаете, я тоже так думаю, – совершенно серьезно сказал Виктор Петрович, – вопрос только в том, где найти этого правильного преподавателя? Вы можете помочь?

– Я попробую.

– Ну вот, – Виктор Петрович снова поднял бокал, – чтобы все наши проблемы решались так же быстро.

– Я еще никакой проблемы не решил.

– Все равно спасибо.

Так без особого напряжения и докатился вечер до конца. Поговорили, посмеялись. Виктор Петрович рассказывал действительно смешные истории, связанные, в основном, с гостиницами и аэропортами. Чем он занимался в свободное от Даши время – было непонятно.

– Здорово было, правда? – спросила Наташа, прижавшись, когда они вышли из ресторана.

– Здорово, – ответил, по привычке сканируя пространство по ходу движения – нет ли знакомых. На Садовом поймали машину.

– Ты меня довезешь? – радостно спросила Наташа.

– Да, – и тут же пожалел, потому что она сказала: «Давай еще как-нибудь сходим?»

– Куда?

– Ну, сюда же или в другое место. Мне понравилось.

– И как ты себе это представляешь?

– Ну, скажу Дашке, она только обрадуется, а Виктору этому все рано, мне кажется, ему тоже понравилось.

– И он будет за нас платить?

– Ну и чего? Разве это деньги для него?

Вот оно как. Значит, все-таки она понимала, что такое деньги и в каком соотношении находятся ужин, машина, подаренное сегодня кольцо с бриллиантами с доходами «банкира» Виктора. Пусть за неимением другой профессии будет банкиром. Может быть, она даже знает, сколько стоит то, что на подруге надето, и где это куплено. Может быть, именно это и обсуждают они в своих суши-барах наряду с сексуальными достоинствами своих женатых кавалеров, выходящих постепенно за пределы среднего возраста. Может быть, эта Дашка и говорит ей: «Давай познакомлю с кем-нибудь, будет и у тебя все то же самое». Но оставаться при этом такой бестактной дурой, чтобы предлагать ему нахлебничать у какого-то банкира, которого, может, завтра посадят! Воистину, не поровну делил Господь таланты при рождении – кроме крепких круглых сисек ничего больше и не дал. Хорошо, хоть так выясняется.

– Посмотрим, – ответил, не глядя на Наташу. Она еще крепче к нему прижалась.

Намеченный в ресторане план стал реализовываться быстро — видимо, банкир действительно был человеком дела, а Даше заняться особенно было нечем. Уже через три дня после ужина Наташа напомнила ему об обещании найти преподавателя. «Думал, но пока ничего в голову не приходит».

– А сам не можешь? Ты ведь занимаешься иногда, и все равно лучше тебя никого нет.

– Это что – твоя идея или ее, или чья?

– Моя, конечно, я еще не говорила Дашке.

– И зачем мне это нужно, можешь ты сказать?

– Ну, не знаю, она хорошая, – ответила Наташа вместо того, чтобы сказать, что с Даши и ее Виктора можно взять столько, сколько берут с группы в пять человек. – И потом мы там встречаться можем иногда.

– Вот оно что. Вот что придумала моя маленькая ебливая девочка своей хитрой головкой, – погладил ее по голове.

– А что, плохо подумала?

– Да нет, – как можно безразлично, – хорошо, скажи ей, но скажи, что индивидуальные занятия будут стоить дорого. И еще скажи, что если она будет лениться, то мы все это дело закроем очень быстро.

– Да нет, – оживилась Наташа, – не будет лениться. Виктор сказал ей, что не будет брать ее никуда с собой, пока язык не выучит.

– Пусть пока она учит, тебя возьмет…

– Ты что? – даже губы у нее задрожали – не говори так больше.

Вечером того же дня пришло SMS-сообщение, что все здорово и все согласны. Даша по телефону говорила оживленно, радостно согласилась, что все будет строго, что нужно делать домашние задания, что разговаривать они будут только по-английски, и спросила только на всякий случай: «Правда, что можно у меня дома заниматься?» – «А где Вы живете?», – «А Наташка не говорила? Между Маяковской и Белорусской. Только называйте меня на «ты», пожалуйста». – «Хорошо, а ты будешь называть меня по имени».

Диагноз был поставлен сразу – случай запущенный. У Даши не было поставлено произношение, она путалась в грамматике, слов знала немного, и мучиться с ней нужно было не меньше, чем год. Хотя о каком мучении тут можно было говорить? Это не мучение было – сладость. Она была такая свежая, чистая, юная, привлекательная и соблазнительная, она могла быть украшением любого журнала, любой жизни. Они подружились. У нее была мама, которая сначала очень сердилась и ругала Виктора. «Но я ей ничего не рассказывала, она только имя и знает, все время скандалы мне устраивала, тогда Виктор сказал – живи здесь, что это его квартира, он ее купил когда-то для младшего сына, у него двое детей, дочь и сын, дочь на год меня старше, она в Англии учится. И мама тогда вообще так кричала, но я ей сказала, что люблю его, она говорит – я к его жене пойду. Я испугалась, сказала Виктору, а он говорит так спокойно – пусть идет. И все. Никто никуда не пошел, и мама даже успокаиваться стала, потому что поняла, что мне хорошо и что Виктор меня тоже любит. Я иногда дома ночую, иногда здесь. Дома обычно, когда Виктор уезжает, я так не люблю, когда он уезжает, вообще ничего делать не хочется. Вы хороший, сразу видно, я так рада за Наташку, она очень любит Вас. Хотите еще чаю?»

– Нет, Даша, спасибо. А теперь все то же самое, но по-английски. «Your mother didn’t like all this from the beginning…» продолжай.

– Ой, как трудно, ну хорошо... «My mother…»

По-английски все давалось мучительно трудно, и слушать это было совсем не весело. Зато в это время можно было смотреть на нее, а она от напряжения и растерянности никогда бы не заметила, какими глазами он на нее смотрит. Это было наслаждение – скользить взглядом по длинным, затянутым, к сожалению, в джинсовую ткань, ногам (ничего, еще лето впереди), к плоскому животу, тонкой полоской выглядывающему из-под маечки, маленькие крепкие круглые грудки. Это было такое наслаждение – игра кошки с мячиком – слушать ее невнятный лепет, произносить обязательные слова, хмуриться, изображая недовольство, забавляться тем, как она расцветает под редкой похвалой. Но игра была не только упоительным блаженством, она была и постоянной опасностью – одно неверное движение, придет хозяин и отберет мячик да еще и ногой поддаст, если не успеть отбежать – поэтому играть надо было аккуратно, бесшумно, не доставляя никому беспокойства и не вызывая ни малейших подозрений.

Постепенно Даша привыкла. Она привыкла даже к тому, чтобы класть деньги в конверт, хотя в первый раз выслушала это с совершенным изумлением. Она привыкла к тому, что минут десять в конце они болтали так, ни о чем и, похоже, даже ждала этой возможности поболтать с понимающим взрослым и, в общем-то, посторонним мужчиной. Девочки, выросшие без отца. Всех их тянет к взрослым мужчинам.

– Мне кажется, что я так и не перешла из одной жизни в другую. Что моя настоящая жизнь дома – с мамой, с сестрой, а эта в любой момент может закончиться. И не подумайте, это не потому, что я боюсь, что Виктор... ну... бросит меня. Конечно, он может уйти, но это не потому. Слишком уже все ненастоящее, сказочное. Я знаю девчонок, смотрю по телевизору – у всех все не так, у всех какие-то проблемы, все жалуются, кроме Наташки, я так рада за нее, что она с Вами встретилась. А у меня все так хорошо, что каждый день просыпаюсь и думаю – может, это сон? А когда знаю, что вечером увижу его, у меня с утра такое настроение отличное и сердце бьется, а если знаю, что мы поедем куда-нибудь вместе, мне уже за несколько дней кажется, что я с ним, все думаю, в какой гостинице будем жить, куда пойдем, представляю себе все. Я так люблю на самолетах летать, а Виктор не любит, я бы так летала и летала из одного места в другое – только с ним всегда. И вот мне совсем все равно, что он женат и что у него дети. Может быть, потом не все равно будет, а сейчас все равно. Таких людей, как он, мало, а женщин много, поэтому не может одна женщина все время таким, как он, владеть, а то несправедливо очень получается. Я, наверно, глупости говорю, да?

Говори, говори свои глупости, пусть легкое возбуждение окрашивает твое загорелое лицо. Можно просто слушать, и любоваться, и чувствовать, как набухает желание от одного только звука голоса. Вот это настоящее развлечение, какого не испытывал никогда, разве что в юности. Бесконечное, неудовлетворенное, все нарастающее желание, избыток которого время от времени впопыхах изливается в Наташку, всегда готовую любым местом принять это излияние, а остальное надежно хранится внутри – Present Perfect, Present Continuous, а теперь то же самое по-английски, пожалуйста, ох, как ты случайно раздвинула ножки, посиди еще так немножко, моя сладенькая крошка...

– А теперь то же самое по-английски, пожалуйста.

– Как, все это по-английски?

– А как ты думала? Наша цель все-таки заниматься английским, а не твою жизнь обсуждать, правда?

– Конечно, правда. Вы, как Виктор. Вы тоже всегда правильно говорите.

Ну ладно, пусть будет как Виктор. Интересно, этот Виктор так же следит за каждым ее движением, не открывая своего желания, или просто говорит небрежно: «Давай, снимай трусы» или «Повернись ко мне задом, встань на колени, вот так», и ведь она чувствует сейчас этот взгляд, может быть, не понимает до конца, но чувствует, и ей приятно, что на нее так смотрит мужчина. Привыкшее к ласкам тело, не хочет долгих перерывов. Давай, давай, девочка, я тебе дам возможность сравнить меня с Виктором, а пока продолжим, переводи: «Когда он уедет, я буду очень скучать. Я так не люблю, когда он уезжает, я все время думаю – как он там, один или с кем-то. Я так хочу быть все время рядом с ним. Ну, не на работе, конечно, но все остальное время. Гулять, ходить в магазины, рестораны. В кино ходить, в театр. Смотреть, как он читает газеты. Меня с ума сводит мысль о том, что какая-то другая девушка может быть рядом с ним».

– Я знаю, что с ним нет никакой другой девушки! – вспыхивает Даша. – И я не думаю об этом.

– Конечно, никого нет. Мы просто занимаемся переводом, Дашенька. И я еще раз напоминаю – мы говорим только по-английски.

По-английски, иногда по-русски, но занятия продвигались, и за два месяца они оба привыкли к этим занятиям и оба их ждали. Нельзя сказать, что у Даши был бурный прогресс, но что-то сдвинулось, и она действительно начала понемногу говорить.

– Виктор меня похвалил вчера и просил вас поблагодарить. Он сказал, что если я буду так продолжать, то могу следующий раз с ним поехать, – сказала Даша, совсем не радостная от похвалы.

– Когда же будет следующий раз?

– В июне. В Лондон. Там здорово.

– И что, язык – это единственная причина, почему он не брал тебя?

– Да, он говорит, что я сама должна ходить везде, общаться, он же занят целый день.

– Ну, и что ж ты такая грустная?

– Потому что сейчас он без меня уезжает. В Южную Африку. Почти на три недели.

– Он мог бы взять тебе переводчика.

– Он сказал, чтобы я выучила язык. Он с самого начала так сказал. И теперь повторяет только – мы же договорились.

На улице было жарко и в комнате было жарко. Она сидела, сдвинув ноги, дотрагивалась кончикам пальцев до голых коленок и собиралась плакать. Потом она заплакала и сказала, не глядя на него: «Я сейчас», но он остановил ее движение: «Успокойся. Когда он уезжает?»

– Сегодня.

– Бедная девочка, – он сказал это или подумал? Бедная девочка вынуждена страдать, потому что первый раз ее неопытное сердечко раскрылось перед жестким развращенным представителем этой новой русской элиты, для которых чувства – это вообще несуществующее понятие. Раньше было: «Украл, выпил – в тюрьму, теперь – украл, выпил, – в депутаты». Сволочи.

– Даша, успокойся, не плачь. Это не так долго – три недели, если ты его любишь.

– Люблю, – эхом повторила всхлипывающая Даша.

– Ты, наверное, еще и потому расстраиваешься, что и тебе не хочется дома сидеть – так и не сиди. У тебя же есть наверняка знакомые – встречайся с ними, гуляйте, развлекайтесь, не заметишь, как и время пройдет, – теперь он всей ладонью гладил ее по голове, запутываясь в пушистых волосах, – ну, успокойся, все. Хочешь, давай SMS ему отправишь по-английски, ему приятно будет получить перед отъездом.

– Он уже в самолете. Ему долго лететь. Целый день почти.

– Тем более. Представляешь, прилетает и сообщение от тебя на английском.

– Я ему раньше всегда по-русски писала.

– А теперь покажешь, какая ты умница.

– А что написать. Что скучаю?

– Напиши: I already miss you so much. I’m looking forward to the day you are back.

– Здорово. Вы мне поможете, чтобы ошибок не сделать?

Перед уходом он обнял ее и поцеловал в щеку: «Все будет нормально, поверь мне».

– Вы такой хороший. Наташке так повезло с вами.

На последние слова можно было не обращать внимания. Она что-то почувствовала, и упоминание Наташки было для нее просто защитной реакцией. Хороший, но бедный против плохого, но богатого. In a long run нет шансов никаких. Но в конкретной ситуации все вполне возможно. На следующий день он получил SMS от Даши. В первый раз. «He called me a smart girl. Thank you».

А еще через день у них было занятие. «Smart girl» была грустнее грустного. «Ну, что случилось с маленькой девочкой?», – теперь он уже спокойно гладил ее по голове, хотя какое уже тут спокойствие, когда от первого же прикосновения все напряглось и рвалось наружу. Ну, конечно же, он вчера целый день не звонил и на SMS не ответил.

– Ну и что? Это же Южная Африка. Может быть, он в таком месте, где и телефон не работает.

– Вы его не знаете. У него везде все работает. Просто не хотел говорить.

– Почему вдруг?

– Не знаю. – Знать она, конечно, не знала, но хорошая версия у нее была. И эта версия полностью была отражена на осунувшемся от бессонной ночи лице с вдруг появившимися синяками под глазами.

– Ну, перестань, так нельзя. Если любишь человека, надо ему верить. Позвони прямо сейчас.

– Можно? – с надеждой посмотрела Даша.

– Ну конечно. Все равно только об этом и будешь думать. Тогда лучше нам отменить занятие.

– Нет, нет, – испуганно сказала она, и, схватив телефон, вышла в другую комнату.

Но так же быстро и вернулась. «Not available, – сказала она тихо, – please call later».

– Ну, я же тебе говорю. Давай я пойду, ты такая все равно заниматься не сможешь.

– Ну, если можно, хотя бы чуть-чуть побудьте, – всхлипнула девочка, уже отвыкшая, что ей отказывают.

– Ну, если чуть-чуть, – тут главное не переиграть, не пережать, другого такого шанса уже не будет, она обижена и рассержена, она представляет, как он там сейчас трахается с двумя черными моделями, и обида переполняет ее.

– Ну хорошо. Я посижу. Чуть-чуть. Садись сюда. – Протягивает руку, и она, взяв его за руку, послушно обходит журнальный столик и садится рядом с ним на диван. Не отпуская руки. Опустив лицо. «Бедная красивая девочка, – нежно поглаживает пальцами пальцы, – Все будет хорошо, вот увидишь. – Слегка повернулся, левую руку положил ей на плечо, еле ощутимым движением обозначил, и вот уже можно дотрагиваться губами до ее волос и ее слезинки плавно перетекают на его рубашку. Теперь только не делать ничего резкого, не напугать. Еще чуть-чуть погладить, дотронуться губами, прошептать нежные слова, еще одно мгновение, сейчас еще рано, а потом уже будет поздно, долго в такой позе не высидишь. Теперь вот так, и короткий полустон – полувздох. Рука уже скользит там, где влажные лепестки раскрылись в ожидании. Все. Гейм, сет, матч.

Их животы почти слились. Она прятала лицо на его плече и инстинктивно пыталась отстраниться, пропуская сквозь себя последние судорожные движения, но он не отпускал, крепко обхватив руками ее нежные круглые ягодицы и ощущал в ней свой раздувшийся от желания член.

– Мне так стыдно, – прошептала Даша.

– Нет, тебе не стыдно, тебе хорошо.

– Да, мне было хорошо, но все равно стыдно.

– Тогда надо сделать, чтобы тебе опять стало хорошо. И потом опять.

– Нет, – вяло выдохнула Даша и не в силах прогнать этот развивающийся внутри источник наслаждения, прижалась к нему, неловко обхватив руками за шею и подавляя стон, другой, третий, сливая их в один ритм с движением тел.

На этот раз она уже не сдерживала себя и закричала, но он не останавливался, и она кричала снова, больно кусала его плечо, и почти неожиданно отстранилась, все еще отворачиваясь – «Все, я не могу больше».

– Постой, деточка, а как же я? Так не честно.

– Что? Отпусти руку.

– Я хочу кончить.

– А, это... Хорошо. – Она опустилась на колени, крепко сжала правой рукой его член и дотронулась губами до лопающейся от напряжения головки. Большего не потребовалось, все, что копилось, брызнуло наружу, и Даша не отстранялась и помогала, как умела, но потом резко встала и пошла в ванную.

Минут через двадцать они сидели на кухне и пили ананасовый сок со льдом. Было ощущение победы, но не было ощущения легкости.– Заниматься сегодня не будем?

– Уже позанимались, – спокойно сказала Даша.

– А английский?

– Вряд ли.

– Тогда в следующий раз?

– Не знаю. Как Виктор скажет.

– Что ты имеешь в виду? – неприятный холодок пробежал по еще мокрой спине. – Он уже все сказал два месяца назад.

Вот чертова хитрая девчонка. И что это за поколение такое – только что ведь дрожью исходила, а теперь вот сидит и развести пытается. Кого? Таких, как ты, милая девочка, видимо-невидимо. Может, не с такими глазками и губками, и руками, и ножками, но все равно все вы – открытая книга. Кому она что расскажет? Чего этим добьешься? Кому когда была польза от того, что правду рассказывали? Это люди говорят только – расскажи правду – все прощу, а в жизни так никогда не бывает. Расскажешь правду и все потеряешь – и друзей, и подруг, и уж точно Виктора... Может же такое в голову придти? Конечно, эти последние минуты оставили неприятный осадок, но он быстро растворился совсем в других мыслях – как будет в следующий раз? Да и будет ли следующий раз... Даже, если испугается и не захочет больше, жалко конечно, но главное не это. Главное то, что никакие деньги вас, сволочей не спасут, если мы захотим ваших телок трахать. Грубо, зато правда.

Через день Даша прислала SMS, что занятий не будет, и попросила перезвонить. Она была спокойная и сосредоточенная.

– Я все рассказала Виктору.

– Что? Зачем?

– Послушайте. Я сделала плохую вещь. Я всю ночь не спала, а потом позвонила ему и сказала. Я не могла не сказать. Я не хочу ничего от него скрывать. Я его люблю.

– Ты это серьезно?

– Да.

– И ты сказала обо мне?

– Да. Я не хотела, но он сказал, что хочет знать всю правду, и я все рассказала, как было.

– И, конечно, ты сказала, что я тебя домогался? – вот сволочь, только этого не хватало.

– Да нет. Сказала, как было. Не злитесь на меня.

– И что он?

– Не знаю. Сказал, что действительно не было роуминга, сказал, чтобы я успокоилась и не делала больше глупостей. Сказал, что когда приедет, ремнем меня выпорет. Сказал, чтобы пошла анализы сдала – ну что там все в порядке. Не злитесь на меня.

– А про меня что сказал?

– Ничего.

***

Михаила Семеновича убили в Сокольниках прямо около теннисного корта, куда он ходил играть по вечерам два раза в неделю. Никто ничего не видел и не слышал. Труп нашли около новой семерки BMW. Убили неряшливо, неумело, и версия милиции была, что это какие-то наркоманы, которые решили, что машина его и будет чем поживиться. Взяли документы, бумажник, часы, мобильный телефон, и даже портфель и сумку с ракеткой и спортивной формой. Про это убийство даже по телевизору в криминальной хронике говорили – хороший преподаватель, уважаемый всеми человек, всю свою жизнь сеявший разумное, доброе, вечное, ушел из жизни, оставив безутешных вдову и дочь, по нелепой случайности, может быть, из-за трех или пяти тысяч рублей, а может и из-за тысячи или пятисот. На похороны людей пришло много и говорили все об одном – что же это за время такое – чистые светлые люди погибают, а дерьмо все прет и прет наверх. Теряем лучших людей – Россию теряем.

Почти все, кроме студентов, пошли и на поминки. Там выпили много и под конец стали громко, до крика спорить – за Путина, против Путина.

Вдове, Татьяне Николаевне, вызвали такси. Дочка еще раньше уехала с бабушкой. На душе было муторно, все перемешалось – как безумно влюбилась в него в институте, в такого умного, образованного, уверенного в себе. Как Катюшка родилась. Как жили все эти годы, опускаясь со ступеньки на ступеньку, и ничего уже не осталось, кроме взаимных обид. И как жить дальше, и все равно его жалко, а Катька только и заплакала один раз, и надо с ней поговорить – нельзя жить с такой злобой к отцу. Когда остановились возле дома, Татьяна Николаевна спросила, правда ли, что такси оплачено и водитель сказал – не беспокойтесь.

Потом он взял с переднего сидения сумку, в которых ноутбуки носят, и протянул ее Татьяне Николаевне – просили передать.

– А что там?

– Не знаю.

Татьяна Николаевна решила, что документы институтские, и взяла. Дочка у себя в комнате слушала музыку. Татьяна Николаевна зашла к ней, поцеловала: «Как ты?»

– Нормально.

Так защемило сердце от этого «Нормально». Что нормально-то, Господи?

Татьяна Николаевна заварила себе чаю и вспомнила про сумку, которую оставила в коридоре. Открыла сумку на кухне. В ней зелеными пачками, перетянутыми резинками, лежали сто тысяч долларов. Это она поняла, когда начала пересчитывать. Десять пачек по десять тысяч. Она быстро убрала деньги в сумку, а сумку отнесла в спальню и засунула в комод.

Надо было позвонить в милицию, они найдут таксиста... или посоветоваться с кем-нибудь... с кем? Господи, что это? Надо что-то с этим делать. Вот ведь как все повернулось. Не было уже сил думать. Татьяна Николаевна разделась, почистила зубы, умыла лицо, легла в постель и выпила две таблетки феназепама.

Заснула она почти мгновенно, и в последний момент перед отключением сознания вспышкой мелькнуло что-то, и ей показалось, что она все поняла.

Май - июнь 2007