Он снова приехал в этот город через три года. И жил в той же гостинице, высокой, сверкающей игрушечными голубыми красками в редкие солнечные дни, а в остальное время зарывающейся верхними этажами в привычный, съедающий краски плотный туман. И номер был такой же, угловой, с двумя оконными стенами, и он помнил ещё, что шутил тогда и говорил, что можно сделать здесь студию, только вот рисовать некому. Одно окно выходило на красивый строгий собор с круглыми тяжёлыми башнями, а в другое в упор светили лампочки огромного электронного табло, установленного на крыше дома напротив. Оно находилось прямо на уровне его окна и отсчитывало время независимо от его желания, отсчитывало сейчас и отсчитывало все эти три года, и тогда тоже отсчитывало…

Когда закончен обед, и все вещи собраны, и нужно провести ещё целый час в ставшем уже ненужным гостиничном номере, за этот час много можно сделать и сказать, но необходимые слова не поднимаются выше груди, а безысходность сводит руки в бездействии, когда лучше не встречаться взглядами, и плохо самому, и знаешь, что и другому человеку тоже плохо, но не можешь помочь, бывают такие моменты.

- Сколько времени, Серёжа?

- 17:48.

- Давай пойдём…

- Рано ещё.

- А мы потихонечку, пешком. Я не могу здесь больше оставаться.

И они пошли пешком до вокзала по вечернему холодному городу. И ждали поезд, который почему-то никак не хотели подавать, и потом снова шли к своему вагону в другом конце перрона, а когда проходили мимо спального вагона, он сказал:

- Ах, ты, чёрт, и как же это получилось так неудачно…

- Ты о чём?

- Да я всё про билеты…

- Ну перестань, сколько можно… Какая разница, где одну ночь провести…

«Ах как жалко, - сказала она вчера вечером, - это последняя наша ночь вместе, да? Странно и не верится. Давай не пойдём никуда, давай побудем вдвоём…» Но очень уж грустно было вдвоём, так же как и сегодня, только вчера у него были силы, чтобы хоть что-нибудь изменить, силы, которые находились всякий раз, когда впереди ждала награда. И они спустились вниз в бар, и сидели в тени нелепой толстой свечи, прислонившись к деревянной спинке дивана. В помещении было тепло, а шампанское замораживало всё внутри, но не пьянило до какого-то момента (пальцы её как в пустоте бродили по его руке), чтобы потом разом смыть все природой и неумением понять друг друга наставленные перегородки, и стало слышно как пронзительно и красиво поёт маленькая женщина на сцене… Какое счастье, что у них есть ещё впереди эти несколько часов, она приблизила к нему лицо, преображённое в таинственных световых сочетаниях, и прошептала в самые губы: «Как мне хорошо было с тобой, спасибо тебе за всё…»

Они подошли к переступающей с ноги на ногу проводнице и поднялись в вагон, где перед дверью их купе пожилая полная женщина пыталась пристроить неуклюжий, не укладывающийся в интерьер чемодан. Он так и не помог ей, стоял в проходе с сумками в обеих руках, стараясь не смотреть, как будущая попутчица расправляется со своим грузом. В другой раз обязательно бы помог, но сегодня всё шло не так.

- Ну вот, слава тебе, Господи, - женщина присела на сидение в расстёгнутом уже пальто, сняла серый платок и обмахнулась им несколько раз. – Ну вот и устроилась, слава тебе, Господи. Ага, вместе, значит, поедем… Хорошо, люблю с женатыми ездить, а то попадётся пьянчуга какой, не дай Бог, покою не даст. Заходи, милая, раздевайся, в ногах правды нет… До Москвы, значит, едем… да… а сами-то из Москвы будете? – Она сидела напротив, положив локти на столик, - эх, салфетка-то чистая какая…

- Да, из Москвы, а вы?

- И я вроде как из Москвы, из Щёлкова я, а сюда к дочери ездила, дочь у меня здесь замужем и внучка, муж-то её из местных будет, служил у нас, ну вот и увёз сюда… Анна Михайловна меня зовут…

- Сергей, - он поклонился и вышел из купе, а закрывая дверь, услышал: «Какая же ты красивая, Ириночка, и молоденькая совсем, а детки у вас есть?».

Поезд сдвинулся с места, а он так и остался стоять в коридоре. Четвёртого пассажира не было. Он бы и словоохотливую Анну Михайловну с удовольствием переселил куда-нибудь (объяснение можно было найти какое угодно), но чувствовал, что не найдёт в себе силы для такого представления, а главное, не было никакой уверенности, что Ирина этого захочет. Слишком часто у неё менялось настроение за последний день… И он опять стал вспоминать, как они танцевали вчера, нет, это было уже сегодня, на узком деревянном круге в лучах прожекторов, и каждый новый танец добавлял радости, чтобы потом, неожиданно остановить их в разгаре движения: «Я не могу больше, пойдём…» И невидимым прыжком лифта – на шестнадцатый этаж, где привязанный к двери колокольчик оповещал уставшую за день дежурную о ночных гостях…

- Вы будете пить чай? – проводница открыла дверь в соседнее купе, стаканы перезванивали в её руке, и Сергей подумал о том, что слишком долго, наверное, простоял в коридоре.

- Ира, можно тебя на минуту, - она сидела, поджав ноги, и, кажется, с большим энтузиазмом принимала участие в разговоре.

- Трое, значит, едем, и хорошо, а то, не дай Бог, пьянчуга какой сядет, покою не даст, - их спутница очень легко переключалась с одной темы на другую.

- Ночью, может быть, кто-нибудь сядет, - Ирина спустила с сиденья ноги и стала засовывать их в сапоги. – А что такое?

- Может быть, пойдём в ресторан, перекусим чего-нибудь…

- Нет, Серёжа, мне что-то не хочется, сходи лучше один, а мы здесь посидим. С Анной Михайловной.

- Да чего так, в ресторан, у меня и пирожки с собой есть, дочка напекла…

- Вы будете пить чай? – Сергею пришлось посторониться. Проводница держала в руках четыре стакана.

- Да, обязательно. Оставьте нам все, пожалуйста, - Ирина опять уложила ноги на сиденье, прикрыв их одеялом. – Оставайся, Серёжа, или сходи один, если хочешь, только не пей много, - она погрозила пальцем, что предназначалось, очевидно, для Анны Михайловны.

- Да, я, пожалуй, схожу, не скучайте, - он закрыл дверь купе.

В ресторане было почти пусто. Сергей уже успел пожалеть, что поддался настроению и пришёл сюда, но раз пришёл, следовало остаться. И потом здесь было всё-таки лучше, чем в коридоре. Есть он на самом деле не хотел и заказал сто граммов коньяка.

- И больше ничего?

- И больше ничего.

Он представлял Ирину у себя дома, слышал стук её каблуков по длинному коридору, чувствовал вносящий смятение в устоявшуюся атмосферу коммунальной квартиры аромат Кристиана Диора, и вспоминал, как она ждала его, уже раздетая, в постели, и книга всё тяжелела и тяжелела в её руках, и опускалась к коленям, которые сгибались и разгибались, и ноги выписывали под стук его пишущей машинки на теряющей гладкость простыне таинственные фигуры. Он представлял себе её квартиру, в которую она возвращалась всякий раз и в которую возвращалась теперь. Там было всего много и очень красиво. В одной комнате висели две прекрасные копии Брейгеля, в другой – натюрморт - старый серебряный кувшин на чёрной бархатной скатерти, а напротив широкой кровати в спальне висел Иринин портрет. Она стояла вполоборота у раскрытого окна, очень спокойная и задумчивая, а за окном была пустота.

- Почему? - спросил он однажды, когда она с раздражением выбирала в шкафу подходящее платье.

- Почему что?

- Почему там за окном нет ничего? – ему и так было понятно, но хотелось убедиться в том, что художник, который не был, судя по всему, её близким знакомым, смог почувствовать то же, что часто чувствовал он сам.

- Ты знаешь, он такой смешной был, я его тоже спросила, а он говорит, но это же так понятно, просто после вас ни у кого уже ничего не будет, или что-то вроде этого. Очень смешной. Он мне всё время говорил, что я похожа на весну.

«Мне пора, мне нечего здесь делать», - подумал Сергей, расплачиваясь с официанткой и возвращаясь через успокоившиеся вагоны в своё купе, где он так глупо оставил Ирину, потому что принял роль в разыгранном ею спектакле.

Дверь в купе была приоткрыта, и он увидел отражение ночника в коридорном окне, и увидел Ирину, видевшую в той же позе, в какой он оставил её полчаса назад. Под стук колёс прорывался монотонный голос Анны Михайловны, продолжавшей свой явно затянувшийся монолог.

- Да, вот видишь, Ириночка, одним счастье да любовь, а другим горе мыкать. Ты вот и красивая, и нарядная, да и муж у тебя строгий, конечно, да всё равно видно, что приличный человек, книжки переводит, а у моих всё не так, прости Господи. Я ведь куда, думаешь, еду-то? К сыну еду на север, свиданку дали мне. Сидит сынок-то мой, год и три месяца осталось. И всё из-за невестки, из-за неё, стервы, ты уж прости меня, Ириночка, что я так, по-простому. И пить из-за неё начал, и всё из-за неё. А она за всё время всего-то разок к нему и съездила. Четыре года у него было, а теперь год и три месяца осталось. А назад придёт, думаю, если опять с дружками заведёт компанию, снова всё пойдёт, а устоит – тогда образуется. Девку бы ему хорошую найти, да куда там, люблю, говорит, и всё. Он хороший парень, Толик-то мой, бесхарактерный только. Тут вернулся один оттуда, Роберт, армянин такой, так говорит, он у тебя, тёть Ань, чисто ребёнок, ни обидеть никого не может, ни ударить. Скажут ему, носки отдай – отдаст, скажут, бельё отдай – отдаст. Я вот ему привожу чего, колбасы там, сала, всегда говорю, ты, говорю, Толик, делись со всеми, вы там, говорю, помогать друг дружке должны, все ведь одинаковые. Посылку вот ему на Новый год послала, на поселянина одного, сала тоже, мёду с маслом натолкла килограмм на килограмм, сигарет сто пачек, пусть курит, а теперь вот сама еду. Я ему говорю, ты, Толик, не жмись, у тебя не будет и тебе добрый человек поможет. Да, мне тут говорили, кто сидел-то, год, тёть Ань, это не тюрьма и два года – не тюрьма, вот три года – это тюрьма. А я Толику-то сказала, а он мне: «Эх, мама, мама, это потом говорят, а так и месяц – тюрьма». Да… год и три месяца осталось. Ты уж меня прости, Ириночка, что я тебе всё про своё да про своё, конечно, у тебя-то жизнь другая совсем, муж-то твой не пьёт?

- Да нет, Анна Михайловна, не пьёт, вы отдыхайте, а я пойду умоюсь перед сном…

- Да, спасибо, милая, ты уж прости меня старуху, если что не так…

- Ты давно здесь стоишь? – Ирина вышла в коридор с полотенцем и зубной щеткой.

- Да, - он кивнул головой и задвинул дверь. У неё было очень грустное лицо и, кажется, в какой-то момент разговора с Анной Михайловной она собиралась заплакать, но потом передумала.

- Ну, хорошо провёл время?

- Провёл.

- Ты знаешь, поздно уже, а завтра вставать рано… Ты пойдешь умываться? – она совсем не смотрела ему в глаза.

- Ира, - он взял её за плечи и повернул к себе, пытаясь заглянуть в лицо.

- Ты что, коньяк пил, а я Анне Михайловне сказала, что ты не пьяница, а ты, выходит, пьяница…

- Ира, Ира… О чём ты говоришь? Ира… Я тебя очень прошу, не сердись на меня, ведь ты же знаешь…

- Я не сержусь на тебя, Серёжа, - она прислонилась щекой к его плечу, но только щекой, вся она была не с ним, и снова мысль о том, что приближающаяся суета последних дней перед отъездом всё больше и больше берёт над ней власть, чуть было не оттолкнула его. – Я уже давно не сержусь на тебя, я успокоилась после того, как поняла, что мы никогда не будем вместе. Сначала мне было очень больно, а потом я успокоилась. Я не говорила тебе, но ты знаешь, полгода назад я готова была мужу сказать, что никуда с ним не поеду, пусть делает, что хочет, хочет – разводится, хочет – устраивается там как-нибудь, а я не поеду…

- Ты представляешь, что бы это для него значило, - самое страшное заключалось в том, что даже сейчас Сергей до конца не верил ей, ему было противно от того, что он не верил и всё же он ничего не мог с собой поделать.

- Милый мой, мне тогда было просто наплевать на то, что это всё для него значило, а для меня значил только ты, потому что я так любила тебя тогда, что мне ничего не было нужно: ни квартира, ни заграница…

- Тогда… А сейчас?

- А сейчас мне просто хорошо с тобой и я очень рада, то мы всё-таки смогли поехать, всё было очень здорово, спасибо тебе…

Поезд остановился, и в вагон вошёл пожилой мужчина с большим, сдерживаемым двумя ремнями портфелем. Сергей понял, что теперь их будет четверо. Правила брали своё и редко допускали исключения.

- ну вот, теперь придётся ждать, пока откроют. Иди, Серёжа, помоги ему, а то он старуху переполошит, - и она тихонько поцеловала его в щёку.

Серёжа занял место над Анной Михайловной потому что в это, по-видимому, последнее их утро ещё раз хотел увидеть, как Ирина проснётся и потянется на узком сиденье, по детски шевеля губами и прикрывая ладонями глаза от не знающего преград солнечного света. Он чувствовал, что нужно остаться в коридоре, что Ирина хочет ему ещё что-то сказать, и что если он останется, то получит, по крайней мере, возможность увидеть её до отъезда, но уверенно подступившая безысходность играла с ним по своему сценарию, где следующей сценой был сон.

Утро прошло в суете сборов (их разбудили, как ни странно, очень поздно). Сергей с Ириной были заняты перекладыванием вещей из сумки в сумку (Ирина сказала, что сразу же поедет домой, и он не стал с не спорить). На стоянке такси к ним подошёл мужчина и спросил, кому ехать в центр, и Сергей неожиданно для себя ответил: «Мне в центр». Как будто со стороны увидел он себя и Ирину, подставляющих друг другу щёки для поцелуя:

- Счастливо тебе, Ирочка.

- Спасибо, Серёжа.

Через десять минут он был дома.